До исхода дня мой лазарет посетили два неприятных гостя.

Первым был Уэст. Он настолько меня раздражал, что про себя я не мог называть его иначе, как «Уэст – всех нас съест». Пока матросы перегружали «похищенный» опиум в трюм пароходофрегата, он обшаривал захваченные джонки, хватая все, что ни попадалось в его грязные лапы, и теперь ввалился ко мне с охапкой свертков и безделушек.

Источая улыбки, веселье и радушие, негодяй расхаживал по кораблю и раздавал подарки всем встречным, словно злобный брат-близнец рождественского деда. Хотя навряд ли им двигал дух Рождества; скорее он хотел повсюду распространить свои миазмы, лестью, щедростью и приветливостью втереться в доверие к экипажу.

Очередной мишенью его тлетворного воздействия стали обитатели лазарета.

– А это тебе, малыш Джек, – сказал Уэст, кладя на койку юному гардемарину нечто сложенное. – Превосходный шелковый халат. Только потрогай!

– Да, очень гладкий.

– Спится в нем, как на облаке; все прочие гардемарины обзавидуются! Зуб даю, среди них ты будешь выглядеть принцем.

– Большое вам спасибо, мистер Уэст.

– Нет, Джек, тебе спасибо! Задал перцу этим чертовым пиратам. Так мы у себя в Миссисипи называем старую добрую трепку – задать перцу… Ну орел, ну герой!

Джека ужимки Уэста забавляли, я же видел в нем лишь писклявого, вертлявого хорька.

– А что у вас в другом свертке, мистер Уэст? – спросил юноша.

– В каком?.. О, это для леди.

Сделав почти балетный пируэт, он протянул Цзя-ин завернутый в материю подарок, будто подношение языческому божеству.

– Прошу, юная госпожа.

Эти слова он произнес по-кантонски, удивив и меня, и Цзя-ин. С другой стороны, чему тут поражаться? Уэст уже много лет водится с китайскими пиратами и контрабандистами, вот и нахватался.

Цзя-ин несколько раз недоверчиво стрельнула глазами в его сторону, потом осторожно протянула руку к свертку, как бы опасаясь, что вместо подарка ее ждет жестокий розыгрыш. Впрочем, нарочитая галантность Уэста ее немного успокоила, и она даже улыбнулась.

– Разверни, – предложил он снова по-кантонски.

Внутри был шелковый наряд, скроенный по тогдашней китайской моде и состоящий из двух частей: первая – длинное, обтягивающее фигуру платье-ципао красного цвета, с густой черной бахромой по краям и без рукавов; вторая – что-то вроде кафтана или халата, запахивающегося на правую сторону, который надевался поверх ципао и доходил до колен. Этот кафтан был сине-зеленого оттенка и расшит цветами.

Такой наряд пошел бы леди из какого-нибудь благородного семейства. К нему даже прилагался набор шпилек и гребень, чтобы Цзя-ин могла соорудить себе настоящую аристократическую прическу.

Китаянка медленно провела пальцами по ткани, задержавшись на вышитых цветах, ощупывая их, словно желая убедиться, что ей ничего из этого не привиделось.

У нее перехватило горло; она с трудом могла вдохнуть и опустила голову так, чтобы за рассыпавшимися волосами не было видно, как из глаз льются, струясь по щекам, слезы.

Наконец Цзя-ин совладала с собой и поклонилась, беспрестанно кивая и хрипло, едва слышно шепча «Се-се», – «Спасибо, спасибо…»

– Ну что ты, не стоит, – с поразительной теплотой отозвался Уэст. – Для меня лучшая благодарность – увидеть красивую даму в красивом платье. Преступно заставлять столь прелестный бутончик ходить в грязных обносках.

– Мы устроим тебе ванну, – сказал я. – Потом сможешь переодеться в обновку.

И снова у девушки отнялся дар речи. Кому-то наверняка покажется странным, почему ее так проняло от обыкновенного платья, но тогда в Китае царила такая нищета, что в голове не укладывалось.

В эпоху правления императора Дао-Гуана[4] низшим сословиям запрещалось носить дорогие ткани вроде шелка. Цзя-ин наверняка всю жизнь ходила в одежде из поскони или похожей материи. Сейчас же она держала в руках запретную роскошь, которой в детстве могла лишь любоваться издали, зная, что ничего подобного у нее никогда не будет и что ее удел – сидеть в грязи, довольствуясь горсткой риса в деревянной плошке.

Я начал было подозревать, что глубоко в сердце Уэста скрываются проблески чего-то человеческого, однако он разом испортил это впечатление, обратившись ко мне – теперь уже по-английски:

– Я бы мог потереть ей спинку. – Он подмигнул, показывая бурые зубы. – Некоторым мужчинам поднебесные девки претят, а по мне так эта ничего себе.

Джек продолжал смотреть на Цзя-ин: неудивительно, ведь прежде он ни одной китаянки вблизи не видел.

– Мистер Уэст, вы нашли этот наряд на захваченной джонке? – спросил юный гардемарин.

– А где ж еще? Вместе с чертовой горой опиума, который те китайские скоты у нас украли. Не весь груз, конечно, но хотя бы часть – уже что-то, – ответил Уэст. – А где доктор Корбин?

– Инспектирует вентиляцию на нижних палубах, – сказал я.

– Эх, жаль, у меня и для него есть гостинец. Ну, тогда просто оставлю тут.

Он достал длинную трубку обхватом в половину мужской руки, на вид как будто вырезанную из бамбука. С противоположной от мундштука стороны на четверти длины от края в нее была вделана латунная подставка с изящной чашечкой. Конец трубки украшала искусно отлитая драконья голова, тоже из латуни.

– Что это? – спросил Джек.

– Опиумная трубка. Красивая вещица, правда? Китайцы просто обожают опиум, так что и трубки делают под стать – расписные и с узорами. Юной госпожи это, конечно, не касается. Уверен, ей до таких вещей дела нет.

Я взглянул на Цзя-ин, и все сразу встало на свои места. Ну конечно: а я-то недоумевал, отчего с момента, как мы ее выловили из воды, она никак не перестает дрожать, даже здесь, под одеялом и не на ветру. Это же надо, не распознать симптомов, от которых я сам страдал не так давно!

Наша гостья – опиумистка. Вон как она смотрит на трубку, – будто едва сдерживается, чтобы не выхватить ее из рук Уэста. Новенький шелковый наряд позабыт; все мысли только о том, как бы унять сосущую боль внутри.

Девушку трясло, на бледном лбу выступила испарина – так сказывалось расстройство организма, которое возникает, когда бог знает сколько времени изо дня в день куришь опиум, а потом вдруг бросаешь. Томление и мука нескончаемые. Тело ломит, голова раскалывается – как будто похмелье, что никак не проходит. Тяжесть состояния зависит от размера доз, длительности и частоты употребления.

– Многие матросы прихватили себе с джонок такие трофеи, – продолжал Уэст. – А что, хорошие сувениры, особенно если вычурные вроде этой. Как думаешь, Джек?

– То есть опиум курят?

– Ну да. Ложатся на бок и наслаждаются. Ты что же, ни разу не пробовал?

– Ну что вы, мистер Уэст. – Джек неловко рассмеялся. – Конечно нет.

– Не зарекайся, пока не попробуешь! Это мой подход ко всему, даже к поднебесным девкам. Ведь так, доктор, согласны?

– Пойдем, я попрошу сделать тебе ванну, – обратился я к Цзя-ин, демонстративно не отвечая Уэсту. Черта с два я дам этому проходимцу хоть намек на свои прошлые отношения с опиумом.

Мы вышли из лазарета и двинулись через жилую палубу, стараясь не обращать внимания на взгляды снующих туда-сюда матросов. Многие из них уже порядочно времени не видели женщину.

Ближе к корме располагалась кают-компания, где трапезничали офицеры и где также находились личные каюты начальствующего состава. Я пригласил Цзя-ин в свою каморку – единственное место, где она могла бы уединиться, – и велел паре матросов принести несколько ведер пресной воды.

Королевский флот (по крайней мере, сколько я в нем служил) одержим чистоплотностью. Один морской врач даже как-то заявил, что слова «Блюди чистоту либо умри!» следует сделать девизом.

В мои обязанности как корабельного хирурга входило постоянное поддержание чистоты помещений и воздуха на борту «Чарджера». Задача эта была трудная, поскольку сырость возникала не только из-за нахождения в море, но и вследствие работы парового двигателя. Однако помимо новых трудностей паровой ход принес значительный прогресс в обеспечении пресной водой. Прежде это создавало неизбывные проблемы на боевом судне. Воду нужно было набирать на стоянке в порту и хранить в трюме под замком. Ее вечно не хватало; ее берегли, словно бесценное сокровище, и выдавали крошечными порциями.

Только недавно был изобретен процесс, позволяющий конденсировать пар от двигателя обратно в пресную воду, которую затем остужают, делая пригодной к питью. Для флота это стало огромным скачком в плане гигиены: теперь мы, можно сказать, сами добывали себе воду во время плавания и больше не зависели от ограниченных запасов в бочках, где от застоя плодилась зараза.

Именно поэтому Цзя-ин могла принять полноценную ванну. Ничего особенного, впрочем: стоишь в широком металлическом тазу, трешь себя куском мыла и обливаешься из ведер. И тем не менее большинству членов экипажа эта роскошь была доступна в лучшем случае раз в неделю.

Пока наша гостья мылась, я караулил снаружи у двери. Через какое-то время китаянка осторожно вышла из каюты и выглядела при этом совершенно другим человеком. Больше не было ни рванья, ни колтунов на голове, ни грязи от жизни среди нечистоплотных пиратов. Волосы у Цзя-ин еще оставались мокрыми, но она их расчесала и, как сумела, заколола шпильками, подаренными Уэстом вместе с платьем.

Платье положительно превратило ее из крестьянки в настоящую леди. Когда она вышла из моей каюты, я даже отпрянул от изумления. Неужели это та самая замарашка, похожая на выловленную из воды крысу? Нет, встретив такую даму на улице, любой мужчина снимет шляпу и будет надеяться, что его одарят улыбкой в ответ.

Видимо, заметив удивление на моем лице, Цзя-ин немного испугалась и спросила по-кантонски:

– Со мной все в порядке?

– Вот, смотри сама, – ответил я и протянул ей свое бритвенное зеркало.

Когда она взглянула на себя, я снова заметил у нее в глазах слезы. Девушка словно не вполне узнавала свое отражение, либо же оно казалось ей призраком другой, несбывшейся жизни. Лучшей жизни.

Мне стало ее немного жаль. Кто знает, какие невзгоды привели Цзя-ин на борт пиратской джонки? В этой части света нищета и голод повсеместны, и причин тому множество: коррумпированные власти, война цинского правительства с тайпинами, да и просто чересчур большое скопление народа в тесном пространстве.

Легко судить дальнего, когда не знаешь, через что он прошел.

Я тоже попал в эти края путем скорби и лишений. Вместо блестящей карьеры хирурга в Лондоне – подвал гонконгского опиумного притона. Очень часто нас несет по жизни подобно потерявшей руль лодке, отданной на милость прихотливому течению и силам за пределами нашего понимания.

По телу китаянки прошла дрожь, и я вспомнил о ее состоянии – еще одной черте, роднившей нас друг с другом.

– Мне знакомо то, что ты сейчас чувствуешь, – тихо произнес я.

Цзя-ин подняла на меня растерянный взгляд.

– Опиум. Я видел, как ты смотришь на трубку, которую принес Уэст. Я помогу смягчить последствия. Но будет тяжело.

Она утерла глаза и расправила плечи.

– Ничего страшного, мне не впервой. Спасибо, доктор. Ты очень добрый.

– Готовься, по пути назад с тебя не будут сводить глаз.

Она слегка рассмеялась.

– Матросы ни разу не видели китаянок?

– Они давно вообще ни единой женщины не видели.

Скромно потупив взор, Цзя-ин прошествовала через жилую палубу под полными неприкрытого любопытства взглядами матросов. Даже застенчивый вид не мог утаить, что ей нравится, как мужчины ни с того ни с сего роняют вещи из рук, спотыкаются или натыкаются на углы, засмотревшись на проходящую мимо красавицу. Всяко лучше быть предметом вожделения, чем презрения и насмешки.

Я не торопил ее: пусть насладится всеобщим любованием. Видит бог, это был благой поступок с моей стороны.

Когда мы вернулись в лазарет, я увидел опиумную трубку – ту самую, которой Уэст водил перед носом у Цзя-ин. Вместе с еще одной такой же она лежала у меня на столе, рядом с моим револьвером.

«Ну, тогда просто оставлю тут», – сказал он, явно для доктора Корбина. И тем не менее трубок было две: одна для меня, другая для Цзя-ин – никакого сомнения.

Пару мгновений я стоял, тупо уставившись на них. Уэст поступил так неслучайно. Сколько бы он ни прикидывался, подозреваю, он прекрасно знал, кто я такой.

Уже много лет я выслеживал в Гонконге подобных ему негодяев. Я не раз слышал его имя и что о нем толкуют, как и он, без сомнения, слышал про меня. А значит, прекрасно знает и про мои отношения с опиумной трубкой – вроде той, которую оставил у меня на столе в качестве молчаливой пощечины за то, что я посмел сомневаться в чистоте его помыслов перед капитаном.

Сукин сын. Подлец и мерзавец. Мало того что он зарабатывает, калеча опиумом чужие жизни или продавая уже искалеченных в рабство, так еще и прячет свою гнусную натуру за трусливой угодливостью и показной невинностью.

С мучительным нетерпением я продолжал смотреть на трубки и думал, что Уэст доставит нам еще немало неприятностей.