– Итак, какие у нас потери? – спросил капитан Андерсон, когда мы поднялись на борт «Чарджера».

– Пятеро морпехов погибли при взрыве на одной из джонок. Двое офицеров ранены: у командора Хьюза легкие ожоги, у мистера Перхема серьезно пострадала кисть.

– Насколько серьезно?

– Не могу сказать, пока не осмотрю как следует, но риск ампутации велик.

– Тогда не тратьте время на лишние объяснения. Немедленно ведите его в лазарет, а я к вам скоро присоединюсь.

– Слушаюсь, капитан, – сказал я. – Есть еще один пострадавший, наш пленник. Раны у нее неопасные, но осмотреть все равно нужно.

– У нее? Это женщина?

– Да. Она не дала Джеку утонуть. Утверждает, что была в плену у пиратов, хотя основания для сомнений имеются.

Капитан немного поразмыслил, а затем кивнул:

– Хорошо. Уводите мистера Перхема. Пленница пусть тоже идет с вами.

Джек оперся на сержанта Бэнкса, и мы спустились на три палубы вниз, на орлоп-дек, прошли мимо кокпита, где мне полагалось быть во время сражения, и двинулись по тесному низкому проходу, ведущему в лазарет. Следом за нами шла пленная китаянка в сопровождении морпеха.

Навстречу нам попался Уэст.

– Ну, как успехи? Сколько судов удалось…

– С дороги, Уэст. – Я грубо оттолкнул его плечом, чтобы освободить и без того узкий проход для Джека и сержанта Бэнкса.

Жук навозный, а не человек. Видит ведь, что у нас раненый мальчишка, а все мысли заняты лишь тем, сколько судов мы захватили. Иначе говоря, сколько добычи он поимеет с этого предприятия.

Мы не стали выслушивать дежурные извинения и пошли дальше. Многие сочли бы вытянутое помещение с низким потолком, в которое мы попали, клетушкой, но по меркам «Чарджера» лазарет был вполне просторным. Из двенадцати коек была занята только одна: на ней лежал больной с острой дизентерией – обычное дело на любом корабле. Как правило, пациентов у меня больше, однако мы вышли в море совсем недавно, а всех нездоровых и раненых оставили в Гонконге.

Первыми внутрь вошли морпех с пленницей, которая немедленно забилась в угол лазарета, как можно дальше от нас. Я кивком отпустил ее конвоира и занялся Джеком.

– Куда его, доктор? На койку? – спросил сержант Бэнкс.

– В кресло, – сказал я. – Привяжите запястье к подлокотнику. И не отходите далеко; возможно, его придется держать.

Джек все еще был под воздействием лауданума, но боль от ампутации – боюсь, неизбежной – никаким опиумом не заглушишь. Когда мы усадили юношу и надежно закрепили поврежденную руку, я осторожно снял повязку и приступил к осмотру.

– Мистер Бэнкс, будьте добры, поднесите лампу, – попросил я.

Он прислонил китайский меч, который вручил Джеку на куттере, к моему столу и взял лампу. В ее свете я смог как следует рассмотреть рану юного гардемарина.

Дело обстояло и хуже, и лучше, чем я ожидал. Добрая половина кисти была раздроблена безвозвратно. Тем не менее оставалась надежда, что большой и указательный палец удастся сохранить.

По опыту я знал, насколько важно спасти даже такую малость. Иные хирурги при виде подобной раны, скорее всего, оттяпали бы кисть целиком, чтобы не тратить время и силы. Однако я слишком часто наблюдал, как мучаются мужчины, оставшиеся без одной руки. С каким трудом они застегивают пуговицы. С какими неудобствами режут мясо, не имея возможности придержать его вилкой. И если есть шанс сохранить хоть немного, хоть часть подвижности, я непременно попробую. Хотя это будет ужасно больно.

– Прошу, доктор, не отнимайте мне кисть, – тонким голосом взмолился Джек. Он так хотел выглядеть храбрым, но по-прежнему был всего-навсего мальчишкой.

– Обещаю, что постараюсь оставить как можно больше.

– Я не могу без кисти. Как же я тогда стану офицером?

– Джек, послушай меня. – От вранья сейчас не было никакой пользы. – Часть твоей кисти уже мертва. Мертва. Если ее оставить, в ней разовьется гангрена, которая будет тебя травить. Травить, понимаешь?

– Нет, нет, она мне нужна. – Юноша слабо задергался в кресле, пытаясь высвободить привязанную к подлокотнику руку.

– Она убивает тебя, Джек; это уже не ты. Ее не спасти. Поздно. Я оставлю столько живой части, сколько смогу. Наберись мужества. Будет… будет больно.

На лице стоящего рядом сержанта Бэнкса читалась мрачная решимость. Он повидал немало ампутаций на своем веку и знал, что сейчас произойдет.

– Какие распоряжения, доктор? – спросил он.

– Дайте ему что-нибудь в зубы, – сказал я. – А потом держите крепко, пока я работаю.

Уж не знаю, кому из нас двоих хуже: мне, которому придется отпиливать несчастному кисть, или же Бэнксу, который должен в это время удерживать вырывающегося, плачущего ребенка.

Я постарался внутренне отстраниться, представив изувеченную кисть куском глины, бесчувственным, лишенным жизни и пользы. В этом состоит странная двойственность хирурга: ты переживаешь за пациента, чтобы как можно лучше ему помочь, но вместе с тем не даешь привязанности и эмоциям отвлекать тебя от работы.

Вот только все это бесполезно. Едва лезвие пилы врезалось в кисть, и рука задергалась, и раздался мальчишеский крик, я почувствовал, что мои глаза застилают слезы. Я как мог отгонял их, думая лишь о глине, которую нужно отсечь.

Резать мышцы и пилить кость мало того что неприятно, так еще и весьма нелегко. Человеческое тело – крепкий орешек. Искру жизни загасить нетрудно, а вот глина, в которую ее вдохнули, так просто не поддается.

Наконец Джек потерял сознание от боли, и я смог завершить работу в тишине. Три пальца и сопутствующий им кусок кисти лежали в заляпанном кровью ведре, будто объедки жарко́го. Я смотрел на свои ладони – красные, как у мясника. Ну, хотя бы я сделал все, что в моих силах. Хотя бы сохранил Джеку большой и указательный палец.

Еще раз осмотрев культю, я туго перемотал ее свежими бинтами. Сержант Бэнкс не сводил глаз с ведра и его отвратительного содержимого. За всю операцию он не проронил ни слова.

– Благодарю, мистер Бэнкс, – сказал я. – Знаю, как это было непросто.

Оглянувшись на китаянку, которая сжалась на койке в углу, он процедил: «Чертовы дикари», – и вышел из лазарета.

Я взял первую попавшуюся тряпку и стал вытирать руки от крови, стараясь загнать чувства поглубже в трюм подсознания, чтобы не уйти на дно целиком. Потом я ощутил на себе внимательный взгляд девушки и, собравшись с силами, поднял голову.

– Как мальчик себя чувствует? – спросила она по-кантонски.

Она сидела, обхватив колени, как на куттере, и так же продолжала дрожать, хотя уже не мерзла и была закутана в одеяло.

Я все еще не решил, в каком тоне с ней общаться.

– Как тебя зовут?

– Цзя-ин.

– Цзя-ин, – повторил я. – Цзя-ин, он потерял половину кисти, и отрезал ее я. Как, по-твоему, мы оба себя чувствуем?

Она уставилась в пол.

– Он такой маленький. Ему не место на военном судне.

«Что ж, в этом наши мысли сходятся», – подумал я, но вслух произнес:

– А тебе какое дело?

– Я спасла его. Там, в море. И предупредила тебя о взрыве.

– Почему?

Она задумалась, явно подбирая слова, однако ответить не успела. Нашу беседу прервал раскатистый голос капитана Андерсона.

– Итак, доктор, – пророкотал он, входя, – как ваш пациент?

Капитанский бас привел Джека в чувство; тот зашевелился в кресле и рассеянно уставился на замотанную бинтами культю. Воспользовавшись тем, что юноша еще не вполне пришел в себя, я задвинул ведро с окровавленными ошметками под стол и накинул сверху тряпку.

– Три пальца пришлось отрезать, капитан, остальные должны зажить. Если, конечно, обойдется без инфекции.

– Будем молиться, чтобы обошлось. А это у нас что? – спросил он, кивком указывая на прислоненный к столу клинок.

– Китайский меч, – вялым голосом ответил Джек. – С первой захваченной джонки. Мистер Бэнкс сказал, чтобы я оставил его себе.

– Верно, верно. Мистер Бэнкс подобрал вам отличный трофей, мистер Перхем. Этот клинок принадлежал офицеру или вельможе. Видите, какой он прямой и обоюдоострый? Как бишь он зовется, доктор?

– Цзянь, – ответил я.

– Точно, цзянь. И взгляните на затейливо украшенные ножны. Добрый образчик. Вы согласны, доктор?

– Определенно, сэр, – кивнул я. – Обычные солдаты носят тяжелые кривые сабли – дао. Этот же, как вы верно сказали, скорее всего, принадлежал какому-нибудь богачу или высокородному господину.

– Не потеряйте его, мистер Перхем. Будет вам прекрасная память о первом сражении. Все превосходно отзываются о вашем поведении в бою. Мистер Бэнкс сказал, что на следующий абордаж пойдет только под вашим командованием.

Белый как полотно Джек полными страха глазами посмотрел на свою кисть, затем на меня и спросил:

– А это разве не конец моей службы?

Ответил капитан Андерсон:

– Чепуха, мистер Перхем. Чепуха. Вас ждет прекрасная флотская карьера, можете не сомневаться. Адмирал Нельсон выиграл Трафальгарскую битву, уже лишившись глаза и руки. Не так ли, доктор?

– Истинно так, капитан.

Мне многого стоило скрыть гримасу. Конечно, капитан припомнил избитый анекдот про героического калеку Нельсона из лучших побуждений, чтобы поддержать Джека, однако всякий раз, когда этой сказочкой скрашивали гнусную правду, во мне закипало отвращение. А гнусная правда заключалась в том, что мальчишкам вроде Джека нет места на боевых кораблях. Господи, они ведь всего лишь дети; они должны веселиться, играть в глупые игры и как следует возмужать, прежде чем столкнутся с холодным и безжалостным миром.

И то же самое мы делали в метрополии: отправляли детей в угольные шахты и на фабрики, высасывали из них юность, а потом выплевывали пустую кожуру. Фабриканты не видели в них детей. Для них это были не люди даже, а просто органические шестеренки в машине, приносящей доход.

Зато сколько говорилось о том, что надо с младых ногтей прививать чувство долга и любовь к труду!.. За этими словами скрывалась другая гнусная правда: мы заставляли детей работать, потому что так удобнее. Потому что нет ничего проще, чем отправить молодняк на убой во имя родины и короны в обмен на быструю прибыль.

И эта жестокость – гнусная и холодная жестокость, отравлявшая невинных юношей, – раз за разом скребла мне по сердцу.

Я вспомнил про флакон с лауданумом у себя в саквояже. Всего один глоток, пока никто не смотрит… Чего проще? И боль от осознания, что живешь среди дикарей, мигом уйдет.

Нет. Нет, я слишком долго пробыл в объятьях опиумной трубки, чтобы вновь ступать на эту дорожку. Поэтому я достал скрипку, подтянул колки и принялся канифолить смычок. Музыка не опиум, но тоже обладает целебным действием и способна отвлечь от мирского несовершенства.

– Вижу, доктор собирается устроить вам вечерний концерт, – сказал капитан. – Что ж, а это, стало быть, наша гостья?

Он посмотрел на китаянку, которая сидела, по-прежнему сжавшись и трясясь, с разметанными по лицу волосами, на самой дальней койке. «Наша гостья». Похоже, он тоже пока не знал, как с ней держаться.

– Капитан, это Цзя-ин, – сказал я. – Цзя-ин, это капитан Майлз Андерсон.

– Рад знакомству, мисс, – произнес капитан, будто находился на приеме, а не у меня в лазарете, превращенном в мясницкую. – Добро пожаловать на борт.

Я перевел слова капитана на кантонский. Китаянка не ответила, лишь коротко кивнула.

– Бедняжка. Вся в крови и дрожит. Займитесь ей, доктор, – сказал капитан Андерсон. – Как бы мне ни хотелось послушать вашу скрипку, нужно возвращаться к делам. Хорошего вечера.

После его ухода я промыл и осмотрел ссадину на голове у Цзя-ин. Поводов для беспокойства не было, о чем я ей честно и сообщил.

– Твой капитан меня повесит? – спросила Цзя-ин.

Говорила она, как и Джек, тонко и сдавленно, изо всех сил стараясь не выдать страха. Невзирая на прежние подозрения, мне стало ее жаль.

– Он назвал тебя гостьей, не пленницей, – ответил я. – Я успел рассказать ему, что ты не дала Джеку утонуть.

Это ее, похоже, успокоило. По-прежнему кутаясь в одеяло и подрагивая, она вернулась на койку.

Насущные дела были позади; остались лишь мысли, порожденные сегодняшними событиями. Я упер скрипку в плечо и провел смычком по струнам. Уже через несколько минут мелодия наконец вытеснила все заботы, и над разбушевавшимся морем моей души повис штиль.

На какое-то время музыка заполнила собой все вокруг, просочилась в меня, словно в пустой бокал. Мои сердце и разум вздымались и опускались вместе с нотами, как «Чарджер» на волнах.

Всплывая из глубин подсознания, приходили и уходили случайные воспоминания и мысли. Бледное тело моей жены, не вынесшей тяжелых родов. Лежащее рядом тельце моего мертворожденного сына. Жуткие образы вновь и вновь вылезали из темных закоулков души, а музыка отгоняла их прочь, хотя бы на время.

Разогнав демонов прошлого, я отложил скрипку. В лазарете все спали: и Джек, перебравшийся из кресла на койку, и больной дизентерией матрос, и Цзя-ин.

Теперь, когда суматоха и неразбериха улеглись, я смог позволить себе расслабиться и почувствовал, что валюсь с ног. Весь день я то сидел на веслах, то карабкался на корабль, то пытался выплыть. Потом, превозмогая себя, отнял Джеку часть кисти. И вот организм брал свое; веки мои закрывались сами собой.

Я так сильно устал, что едва опустился в кресло и положил скрипку на стол, как сразу заснул.

Сны, как это часто бывает, сменяли друг друга калейдоскопом бессвязных образов. Вот меня окружает грохот сегодняшней канонады – и вдруг я снова на борту «Уэлсли» в первые дни Англо-китайской войны, смотрю на горящие джонки, подсвечивающие ночное небо над Чусанским заливом.

Мимо ушей просвистела вражеская картечь, и вот я уже в море, выбираюсь из воды на куттер вроде того, на котором мы сегодня ходили на абордаж. На дне лежит, истекая кровью, Джек. Он молит меня о помощи; я хватаю его за руку и кладу ее на разделочный стол… Не важно, откуда взялся разделочный стол на куттере; искать логику в снах бесполезно.

Джек извивается и вертится, пытаясь вырваться. Я крепко прижимаю его ладонь к деревянной поверхности и заношу над ней мясницкий нож. В криках и мольбах мальчика сливаются голоса всех тех, кому я проводил ампутацию за годы службы. Не слушая их, я прицеливаюсь и одним точным ударом отсекаю кисть.

Затем все стихает, и я стою в куттере один со скрипкой в руках. Вокруг одновременно и ночь, и день. Подняв взгляд на ночное небо, я вижу ту странную комету, которую заметил Джек.

Она смотрит на меня – зловещий красный глаз, источающий чистую ненависть. Не выдержав такого натиска злобы, я отворачиваюсь.

Вдалеке, на фоне ясного дневного неба, виднеются укрытые странной дымкой очертания чего-то огромного. Я знаю, что это остров.

Опиумный бред Джека о цветущем береге, на котором стоит его семья, явно засел где-то у меня в мозгу. И как я уверен в том, что расплывчатый силуэт – это остров, я так же уверен, что там меня ждут родные люди. Все до единого: жена, сын и Мэйлин – удочеренная мной китайская девочка, чья гибель стала вторым страшным ударом в моей жизни.

После смерти жены и сына я покинул Лондон и поступил на флотскую службу; после смерти Мэйлин я покинул службу и погрузился на дно опиумного притона. И вот они все здесь. Живые, здоровые и счастливые, стоят втроем на берегу этого острова. Я не вижу их, но чувствую, что они там, и всего-то нужно подплыть поближе, чтобы с ними воссоединиться.

Странное это чувство, одновременно сладостное и горестное. Я знаю, что они там, но вместе с тем понимаю, что на самом деле их нет. И я поднимаю скрипку к плечу, вот только это уже не скрипка, а опиумная трубка… длинная, резная, похожая на толстую флейту.

Желание затянуться гложет меня изнутри, подтягивает, словно линь, ближе и ближе к трубке. Вокруг столько страданий, а стоит всего раз вдохнуть, и они рассеются, как дым.

Я поднес трубку к губам – и вдруг проснулся. Все в лазарете по-прежнему мирно спали, и лишь размеренно поскрипывали доски в тишине.

Мне, пожалуй, следовало вернуться к себе в каюту – крошечную каморку пять на шесть футов, единственный островок моего личного пространства на корабле, – однако расстояние до нее казалось непреодолимым. Кроме того, я еще не чувствовал себя вправе оставить Джека.

Поэтому я просто лег на свободную койку и уснул – на этот раз без сновидений.