На следующий день весть о возвращении чаши наследника облетела всю столицу, обрастая подробностями на каждом углу. Версий было несколько, но все они сходились в одном: эрцгерцогиня с поразительной проницательностью выследила вора, пытавшегося тайно перепродать похищенное.

Астина без труда распознала в этих слухах почерк императора.

Для принца Примо ситуация обернулась сплошным позором. Однако граждане Карабеллы прекрасно знали, какой вес имеет имя Аталлента. Император явно упомянул эрцгерцогиню не случайно – так он пытался компенсировать ущерб, нанесенный репутации Примо. Когда именно она поймала вора, появилась иллюзия того, что Примо пользуется поддержкой самих Аталлента.

Визит во дворец под предлогом встречи с Бенджамином потерял всякий смысл, но в целом Астина была довольна: ее заслуги не остались незамеченными.

– Дорогая, я вами восхищаюсь, – выдохнул потрясенный Териод, когда наконец вернул себе человеческий облик.

Поскольку встречи аристократов обычно начинаются вечером, его превращения были запланированы именно на это время. Поэтому к моменту сегодняшнего пробуждения Териода род Аталлента уже превратился в преданнейшего вассала императорской семьи.

Ошеломленный неожиданной славой, Териод с растерянным видом опустился на диван и посмотрел на Астину через стол:

– Разве вы не говорили, что пойдете к принцу Бенджамину?

– Ну, я с ним встретилась… ненадолго.

– И сколько времени ушло на то, чтобы покинуть его покои?

Астина оторвала взгляд от документов, прикидывая в уме.

– Примерно тридцать минут.

На лице Териода отразилось нескрываемое облегчение. Казалось, то, что Астина не задержалась в обществе Бенджамина, пробудило в нем больше чувств, чем то, что она устроила весь этот переполох, не обсудив детали с ним самим. Хоть Териод и попытался скрыть воодушевление, для Астины оно было слишком очевидно.

Териод спохватился, в его взгляде промелькнуло сомнение:

– Насколько я помню, в последний раз вы нашли принца Примо довольно неприятным.

– О-ой, – в совершенно несвойственной ей манере протянула Астина, и это само по себе было доказательством лжи, – разве может гражданин Карабеллы питать неприязнь к его высочеству наследному принцу?

Она даже и не думала скрывать насмешку в голосе. Впрочем, в кабинете, кроме них двоих, никого не было.

– Я совершенно не понимаю, о чем вы думаете, – признался Териод.

Он был уверен, что Астина замышляет нечто коварное, чтобы свести Примо с ума. И немудрено – во время их единственного разговора на балу чувствовалась нескрываемая враждебность. Однако вместо того, чтобы противостоять принцу, она оказала ему милость, найдя чашу наследника. Он совершенно не мог понять причину такой благосклонности.

– Впрочем, – пожал плечами Териод, – это не тот человек, которому стоит открыто выказывать неприязнь.

Он решил, что между пользой и эмоциями Астина выбрала первый вариант. Ведь когда-то она простила и приняла вассалов, пытавшихся избавиться от нее из-за нежелания работать сверх меры.

Но Астина лишь довольно хмыкнула.

– Кажется, вы явно продемонстрировали свою неприязнь к Примо.

– Я давно не пытаюсь ему угодить, но вы, похоже, достаточно компенсировали это своими усилиями.

– Хоть это и не было главной целью.

Астина отложила документы и встала. Служанка как раз принесла чай, предложив им отдохнуть, поскольку супруги засиделись в кабинете. Астина заняла место напротив Териода и с наслаждением вдохнула аромат, позволяя теплу разлиться внутри – чай остыл до идеальной температуры.

– Тем не менее это станет для вас неплохой историей на послеобеденном приеме.

– А что я могу сказать? – усмехнулся Териод. – Вы завершили дело еще до того, как я успел вернуть свой облик.

– Но все лавры достанутся именно вам, ваше высочество. Потому что я – супруга эрцгерцога.

В невозмутимом ответе Астины сквозила горечь, тонкая, как лезвие ножа. Любые ее достижения переставали быть личными, становясь заслугой эрцгерцога. Даже когда она вернула чашу, император восхвалял больше проницательность эрцгерцога, женившегося на Астине.

Она вспомнила Исиду, которая молча и угрюмо слушала эти похвалы. Умная принцесса прочувствовала эту простую истину на собственной шкуре и решила воспользоваться ею для собственного блага.

– Тогда я буду выглядеть полным идиотом, – горько усмехнулся Териод, без труда уловив иронию. – Ведь я ничего для этого не сделал.

Некоторое время Астина молчала. Но в итоге, отставив чашку, нарушила тишину:

– Что бы вы сделали, если бы вместо того, чтобы помочь принцу Примо, я совершила злодеяние? Например, унизила его или открыто посмеялась бы над ним?

– Ну…

– Ну?

– Это было бы забавно.

Териод и Астина, глядя друг на друга, одновременно улыбнулись. В это мгновение между ними пробежала искра понимания – запретное удовольствие заговора. Явно повеселевшая, Астина вновь спросила:

– Вы бы хотели видеть на троне другого претендента?

– Ну, я определенно хотел бы этого, но не представляю, как это возможно, – Териод задумчиво почесал подбородок. – Все перешли в партию Примо, к тому же недавно представленный императором принц отказался от права наследования, не так ли?

Это было правдой. Во дворце больше не было принца, который мог бы противостоять Примо. Если ограничить выбор одними лишь принцами.

– Хотя есть человек, который может стоять с ним на равных, – осторожно начала Астина.

Териод сразу понял, о ком она говорит. Дети императора считаются «благородной кровью» уже по факту рождения, но даже среди них существует неравенство. Если мать пользовалась благосклонностью императора или происходила из великого рода, дети получали совершенно иное обращение. И был лишь один человек, рожденный от той же матери, что и Примо.

– Вы имеете в виду принцессу Исиду?

– Она тоже дочь императрицы.

– Но Исида – верная правая рука Примо, – с сомнением протянул Териод.

Именно такое место она занимала на политической арене. Астина тоже не распознала бы истинных намерений принцессы, если бы не Бенджамин. Той мастерски удавалось вершить дела, оставаясь в тени.

Астине стало любопытно. Когда Исида наконец решит раскрыть себя, сможет ли она действительно достичь цели?

– Конечно, принцесса Исида – незаурядная личность, – с этими словами Териод подлил Астине чаю.

Она наблюдала, как бледно-желтая жидкость, завораживающая в своей простоте, заполняет чашку, и внезапно спросила:

– Эрцгерцог, насколько я могу апеллировать к вашему положению?

Удивленный расплывчатым вопросом, Териод поднял голову и пристально посмотрел на Астину. Он некоторое время изучал ее лицо, пытаясь понять смысл сказанных ею слов, но быстро оставил эту попытку. Не то чтобы он пытался просчитать риски, просто спрашивать об этом не было нужды.

В итоге он ответил:

– Вы спрашиваете о странных вещах, дорогая. Некоторые обязанности вы взяли на себя добровольно, чтобы помочь мне. Но, как бы то ни было, с самого первого дня вы полноправная и единственная хозяйка владений Аталлента.

– С первого дня…

– Да. И все будет так, пока моя жена не решит покинуть меня.

В произнесенном им слове «жена» явственно сквозило властное чувство собственника – обещание и требование одновременно. Астина промолчала. Потому что в последнее время она только и делала, что раздумывала о том, как покинуть его.

Териод, вероятно, не мог не знать причину, по которой она перебирала всевозможные древние книги после прибытия в столицу.

Затянувшееся молчание сжимало грудь Териода. Чтобы прекратить мучительную тишину, он тихо позвал:

– Астина, дорогая.

Териоду очень нравилось это обращение. Он мог бы смотреть в ее зеленые глаза вечно и бесконечно звать ее по имени, упиваясь правом на эту интимность. Знает ли она, что в последнее время он скорее радуется своему проклятому телу? Из-за единственного обещания, что она не покинет его дом, пока не решит проблему проклятия.

Териод полагал, что Астина, вероятно, не сможет понять его. Потому что он и сам считал себя ненормальным – цепляющимся за хрупкую надежду с отчаянием утопающего. Он должен был хорошо отшлифовать это чувство, чтобы показать ей только самую прекрасную его часть.

Териод протянул руку и накрыл ладонью пальцы Астины, сжимающие чашку. Ее рука была такой же теплой, как фарфор, хранящий жар напитка. Пульс под его пальцами участился – или это был ритм его собственного неистово бьющегося сердца? В глазах Териода отражалась безграничная нежность. Он вложил в голос всю искренность, на которую был способен:

– Обещаю. То, чего вы желаете, то, что хотите иметь… Что бы это ни было, я принесу и посвящу это вам.

Взгляд, переполненный доверием и направленный только на нее. Ласковая улыбка. Легкое дрожание рук – такое человеческое, такое уязвимое.

– Я буду счастлив, если вы будете счастливы.

Астина интуитивно почувствовала, что ни в коем случае не должна слышать слова, которые он произнесет в следующий миг. Воздух между ними сгустился, наполнился невысказанным признанием, готовым прорваться наружу. Но стоило ей испуганно выдохнуть, как кто-то постучался в дверь.

Плечи Астины напряглись. Она быстро освободила руку из его ладони – слишком резко, почти жестко, словно вырвалась из капкана. К счастью, голос, позволяющий войти, дрожал не так заметно.

Териод провел рукой по лицу, пытаясь скрыть смущение. Астина старалась не смотреть в его полные сожаления глаза – это причиняло боль, острую и необъяснимую.

– Ваше высочество, эрцгерцогиня. Прибыла книга, присланная его величеством императором. – Служанка, вошедшая в кабинет, почтительно склонила голову.

Внутренне Астина с облегчением выдохнула: у нее появилось оправдание, чтобы покинуть кабинет.

– Доставили раньше, чем я думала.

– Говорят, ее как раз перевозили в столицу, чтобы получить консультацию в академии Беллаче, так как в толковании не было прогресса.

– Хорошо, я сейчас приду. Эрцгерцог, увидимся за ужином.

Астина встала. Она торопливо вышла из кабинета, спасаясь бегством от того, что едва не произошло, еще до того, как Териод успел ее удержать.

– Где она? – жестко спросила Астина у служанки, пытаясь вернуть самообладание.

– Человек, доставивший ее, ждет в приемной. Проводить вас?

– Нет, не надо. Пойду одна.

Служанка вздрогнула от непривычной холодности обычно мягкой хозяйки. Астина оставила ее позади и быстро пересекла коридор. Еле сдерживая крик, рвущийся изнутри, она кусала губы почти до крови.

«Что ты хотела ответить?

Скажи, Астина. Или это Мартина внутри тебя?

Кто из нас хотел дать ответ?

Действительно ли тот, на кого ты смотрела в тот момент, был Териодом?»

Дойдя до приемной, Астина остановилась. Перед тем как толкнуть массивную дверь, она глубоко вдохнула. К счастью, сердце, бившееся подобно молоту, быстро успокоилось. Астина приложила холодные пальцы к пылающим щекам.

Словно напоминая себе, она пробормотала:

– Это все уже в прошлом.

Повторив это несколько раз, Астина окончательно пришла в себя и вошла в приемную как ни в чем не бывало. Сидевший на диване человек встал, чтобы поприветствовать ее. Он не выглядел слугой императорского дворца. Раз говорят, что вещь везли в Беллаче, возможно, это человек из Академии?

Он почтительно снял шляпу и представился:

– Рад познакомиться, ваше высочество эрцгерцогиня. Я из академии Беллаче. Меня зовут Элиш Вальди.

– Спасибо, что проделали этот долгий путь. Надеюсь, я не слишком отвлекла вас от важных дел?

– О, что вы, вовсе нет. Меня везли с чрезвычайной заботой и почетом вместе с артефактом, который я должен вам передать.

Когда Астина села, он с дружелюбной улыбкой вытащил книгу. Судя по всему, ее берегли – упаковка состояла из нескольких слоев. Он начал аккуратно разворачивать издание, продолжая дружелюбно болтать:

– На самом деле императорский дворец хотел передать ее напрямую, но ведь древняя бумага требует очень деликатного хранения, не так ли?

– Конечно, – ответила Астина без особого энтузиазма.

К сожалению, несмотря на усилия, вложенные им в перемещение книги, Астина не собиралась обращаться с ней так уж бережно.

Глядя на ее равнодушный вид, мужчина несколько смутился. Эту вещь эрцгерцогиня потребовала в качестве награды за то, что нашла бесценную чашу наследника. Хотя она и не являлась настолько уж ценной. Так что рвение эрцгерцогини к исследованиям, вероятно, было велико.

По крайней мере, так предполагал Элиш, когда посетил дворец эрцгерцога. Однако нынешняя реакция Астины мало напоминала воодушевление. Он пытался разрядить обстановку, бросив пару слов, но в конце концов, поникший, встал, так и не добившись даже намека на радость от встречи.

– Что ж, тогда я вас покину.

– Благодарю за ваш труд и время, потраченные на доставку ценной вещи. Счастливого пути.

Астина ограничилась вежливостью, предписанной этикетом. Она могла бы предложить чашку чая, но проверка содержимого посылки была важнее.

Наконец мужчина ушел, и Астина осталась одна. Она открыла шкатулку, лежавшую перед ней, и достала книгу. На самом деле это было скорее личными записями, нежели официальным документом.

На обложке, как и говорила Энсерин, было выгравировано слово «Царь».

Астина медленно провела пальцами по надписи, ощущая подушечками холод выцветших букв.

– Царь.

Действительно, владельцем вещи был именно тот, о ком она думала. Вальдо с детства рос в окружении людей, которые восхваляли его и преклонялись перед ним как перед будущим правителем. Это отражало и дерзкое прозвище, придуманное его матерью. Заморское слово, прибывшее из далекой могущественной страны прошлого, означающее «король», вскоре заняло почетное место в сознании Вальдо.

Казалось, в ушах Астины зазвучали голоса его подчиненных, которые игриво называли его царем, – насмешливые, льстивые, пропитанные страхом.

Обложка, прежде темно-красная, выцвела почти до коричневого оттенка, но все еще совпадала с картинкой из ее воспоминаний. Астина была уверена в этом с того самого момента, как услышала новости от Энсерин. Это определенно была тайная вещь ее заклятого врага.

Она помнила, как выглядят личные вещи Вальдо, потому что Мартина была заточена не где-нибудь, а в его спальне. Допоздна, не смыкая из-за бессонницы уставших глаз, она часто наблюдала Вальдо с пером в руке. Букв было не разобрать, но она предполагала, что он записывал свои мысли в дневник.

Этот яркий след прошлого вывел ее из мимолетного оцепенения. Казалось, будто она прыгнула в ледяную воду, и холод выжег из нее все лишнее.

– И это обнаружили именно сейчас.

Астина горько улыбнулась и раскрыла дневник. Мартина знала языки многих стран, но выучила их лишь после того, как стала правительницей. На тот момент, когда она искала возможность прочитать записи Вальдо, ее владение кельтским языком ограничивалось уровнем приветствий.

Буквы, которые она не могла распознать тогда, теперь читались с легкостью.

«Орел, крылья, коровье молоко, плач, выдергивание цветка. Говорят, там такая чушь. Выслушивая стоны моего друга-исследователя, я сама чуть с ума не сошла от абсурдности».

Содержание было именно таким, как говорила Энсерин. Однако Астина умела читать между строк. В этих словах не было смысла, потому что они скрывали настоящее содержание.

Астина сразу заметила, что дневник Вальдо написан одним из методов сохранения военных секретов. В ту эпоху люди, занимающиеся военным делом, и люди, занимающиеся мертвыми языками, жили в разных мирах. Очевидно, что человек, изучавший всю жизнь лишь лингвистику, не мог понять суть этих слов.

Эрудированная в обеих областях, Астина без труда расшифровала содержание. Она медленно водила пальцем по строчкам, неспешно читая: «Варварская женщина отказалась от пищи. Она намерена умереть вот так? Досадно, что не осталось ее соплеменников, которых можно было бы истязать, шантажируя ее таким образом. Едва я лег к ней в постель, как ее вывернуло на меня…»

Астина с шумом захлопнула книгу и ощутила металлический вкус крови – она прикусила щеку изнутри.

Ее руки дрожали. Она не знала, проклинать ли злосчастье, что именно этот отрывок попался ей на глаза, или же, напротив, радоваться быстрой расшифровке.

Как и ожидалось, это был дневник Вальдо. Именно это и терзало Астину.

Перед ней лежали записи ее мучений и позора.

Если бы написанное расшифровал кто-то другой, было очевидно, что произошло бы дальше. Императрицу представили бы научному обществу лишь как гордый результат исследования. То, какие ужасы и издевательства выпали на долю Мартины, как он унижал ее, – все это Вальдо описал в подробностях, с тошнотворной обстоятельностью палача, документирующего свою работу.

Астина почувствовала глубокое облегчение от того, что никто не смог расшифровать эти записи. Она хотела, чтобы никто не видел ее позора. Да, все знают о том, что совершал Вальдо, но она не хотела выставлять напоказ грязные детали прошлого: каждый удар, каждое оскорбление, каждую минуту беспомощности.

Астина положила дневник обратно в шкатулку и вышла из приемной. Ей до боли хотелось сжечь его, но поступить так с подарком императора она не могла. Поэтому решила хранить его в личном сейфе и больше никогда не открывать.

Служанка, как раз проходившая по коридору, удивленно уставилась на Астину:

– Ваше высочество, ваше лицо… – она осеклась, поскольку поняла, что чуть не нагрубила госпоже.

Но эрцгерцогиня была так бледна, словно встретила призрака, и бедная девушка не сумела скрыть удивления.

Астина с трудом выдавила некое подобие улыбки:

– Не могла бы ты принести пару бутылок вина в спальню? Я получила драгоценный подарок из рук его величества. Хочу это отметить.

* * *

Териод неловко остановился перед зеркалом, словно боялся встретиться с собственным отражением. Новый цвет – глубокий, влажный черный – лег на пряди так чуждо, что сердце каждый раз болезненно сжималось от странного ощущения. Он никогда в жизни не красил волосы. И теперь из зеркала на него смотрел кто-то другой: чужой, но до дрожи притягательный.

Он провел ладонью по черным прядям, закрывавшим лоб, и с трудом оторвался от своего отражения. Время поджимало – дальше медлить было нельзя.

– Все пройдет хорошо? – спросил он с беспокойством, не глядя на Оливера.

– Конечно, ваше сиятельство, – ответил дворецкий чересчур пафосно. – Красавец и с черными волосами красавец.

Териод хмыкнул, но новый цвет действительно ему шел. Даже если не брать в расчет очевидную предвзятость дворецкого, все выглядело так естественно, что никто и не догадался бы о краске. Впрочем, львиную долю работы проделал сам Оливер – процентов восемьдесят этого безумия лежало на совести старого слуги.

«Что скажешь, если я перекрашусь в черный?»

Териод узнал о предпочтениях супруги в ходе расследования, которое заняло неприлично много времени. Когда он наконец услышал о ее любви к черным волосам, то обронил эту фразу Оливеру – так, между прочим. Дворецкий, впрочем, запомнил это.

И когда Териод собирался выходить, он задал невинный вопрос: «Кстати, краска для волос готова. Не хотите ли попробовать?»

Териод растерялся. Он же сказал это просто так. Размышлял вслух, не более. Но через мгновение подумал: почему бы и нет?

Его признание сорвалось из-за служанки с безупречным чувством момента. Решение было импульсивным, раскаяние – мгновенным. Но где-то глубоко внутри зародилось сожаление, что все закончилось так быстро. Слова остались невысказанными.

Прошло достаточно времени с тех пор, как он осознал свои чувства. Прогресс в отношениях с супругой при этом упорно стремился к нулю.

Изначально Териод планировал действовать неспешно, приближаться к Астине без суеты, шаг за шагом. В этом плане ощущалась легкая самоуверенность: в конце концов, он ее законный муж. Контракт, кольцо – все при нем.

Столица разбила эту иллюзию за три дня.

Появление Бенджамина оказалось тем самым неприятным сюрпризом, который заставил Териода наконец действовать. Когда даже тот, кто называл себя просто другом, напористо признается в чувствах – с наглой убежденностью человека, не связанного никакими обязательствами, – муж не имеет права отступать. Ирония ситуации была очевидна: формальный супруг проигрывал Бенджамину, который не имел на Астину никаких прав.

«Ситуация не слишком радужная…»

Териод прекрасно понимал: его шансы на успех невелики. Астина упорно избегала близких отношений с людьми, выстраивая стены с завидным упорством. Но даже если она откажет ему, то все изменится.

Териод хотел, чтобы Астина хотя бы начала видеть в нем мужчину. Чтобы она оставалась с ним не из-за контракта или проклятия, а ради него самого. А для этого нужно было дать ей причины влюбиться.

«Если я продемонстрирую, что помню даже цвет волос, который ей нравится… она ведь это оценит, верно?»

Отчаянная логика влюбленного дурака. Но других идей у него не было.

Больше всего Териода волновала не новая прическа, а то, что скажет Астина. Точнее, что она подумает. Еще точнее – заметит ли вообще.

К счастью, результат в зеркале превзошел все ожидания. Оливер втайне считал, что хозяину пошло бы все, даже розовые кудри, – но эту идею преданный слуга решил приберечь для другого раза.

– Это похоже на волшебство. Как ты этого добился? – восхитился Териод.

Оливер, который явно готовился к этому моменту всю жизнь, торжественно начал перечислять:

– Рога молодого оленя, нагретые в масле, желчь краба, сушеные головастики и так далее…

– Постой. Ты серьезно?

– Уже поздно переживать, ваше сиятельство, – с образцовым спокойствием ответил дворецкий. – Поэтому просто идите.

Лицо Териода дернулось. Но ему оставалось только усмехнуться – слишком поздно возмущаться, когда все эти прелести уже сделали свое дело – и он шагнул к карете.

– Когда планируете вернуться?

– Ближе к вечеру, к моменту, когда Астина обещала ждать меня, – ответил Териод с довольным видом, и в этих словах прозвучала такая нежность, что Оливер невольно улыбнулся. А затем закрыл дверцу кареты.

Старый слуга желал в тот вечер только одного: чтобы госпожа оценила старания молодого хозяина. И возможно, наконец поняла, как безнадежно он влюблен.

Хоть на окрашивание и ушло немало времени, Териод опоздал не сильно. Тем не менее, когда он вошел в зал, на него тут же устремились многочисленные взгляды – жадные, оценивающие.

Некоторые аристократы, считающие себя законодателями мод, часто экспериментировали с цветом волос ради мимолетного развлечения. Большинство решило, что и Териод поддался веянию. Естественно, никому и в голову не пришло, что эрцгерцог изменил прическу ради одного-единственного благосклонного взгляда жены – такая романтическая глупость казалась немыслимой для человека его положения.

Первый же встречный не упустил шанса польстить:

– Ой, теперь в этой скорой на новинки столице черные волосы снова войдут в моду!

Некоторым людям просто везет выглядеть великолепно в любом виде, и Териод был из их числа. Все, кто подходил к нему, расточали комплименты. Его черные волосы мгновенно стали главной темой вечера, оттеснив на второй план даже последние дворцовые скандалы.

Один аристократ, увлекающийся искусством, даже воскликнул:

– Глядя на вас сейчас, я словно вижу воплощение короля Теодора!

Он упомянул знаменитую историческую фигуру, и Териод удивленно приподнял брови:

– Теодора? Вы имеете в виду последнего короля Бланш?

– Да, я однажды видел его портрет – у меня имеются познания в изобразительном искусстве.

– Последний король погибшей страны, – презрительно скривил губы Териод, и в голосе его прозвучала сталь. – Это больше похоже на проклятие, чем на комплимент.

Лицо эрцгерцога потемнело. Король Теодор – тот самый дурак, что не разглядел преданности Мартины, обвинил ее в измене и жалко погиб на троне, за который так судорожно цеплялся. Прекраснее комплимента он не получал.

Собеседник засуетился:

– Нет-нет, портрет был очень красивый! Это чистая похвала внешности, не более! Не поймите превратно!

– Ладно, сделаю вид, что не слышал, – сменил тему Териод.

Мужчина мысленно дал себе затрещину. Когда предыдущие ораторы уже высказали все возможные комплименты, не осталось ничего, кроме неудачных сравнений. Весь остаток вечера он провел, тщательно отслеживая настроение эрцгерцога и проклиная собственный язык.

Териод же забыл об инциденте почти мгновенно. У него были дела поважнее, чем помнить чужие оплошности.

Собрание было обычным светским мероприятием, так что Териод уехал еще до полуночи. Карета слегка тряслась на неровной ночной дороге. Он молча смотрел в окно.

Красивый лунный свет странно волновал сердце. От одной мысли, что он скоро увидит Астину, внутри Териода все трепетало.

«Понравится ли ей?»

На собрании все высоко оценили его новый образ, что придало ему уверенности. Хотя все эти восторженные отзывы не значили примерно ничего. Важен был лишь один взгляд – ее, без светской позолоты и вежливой лжи.

«А вдруг она просто посмеется и назовет это дурачеством?»

Что ж, возможно, так оно и будет. Тогда он посмеется вместе с ней и признается:

«Говорят, любовь делает из мужчин идиотов. Похоже, слухи не врут».

Спящий особняк, погруженный в дремотную темноту, встретил хозяина тишиной. Териод торопливо поднялся по лестнице к спальне, перешагивая по две ступени. Перед дверью он несколько раз взглянул на свое отражение в зеркале коридора. Кроме легкого румянца от горячительного напитка, от которого, к сожалению, он не смог отказаться – светские приличия не оставили ему выбора, – все было в порядке.

Он глубоко вдохнул и открыл дверь.

В комнате явно чувствовался терпкий запах. Пустая бутылка каталась по полу, к сырной тарелке даже не прикоснулись. Териод на мгновение застыл перед неожиданно открывшейся ему картиной, но вскоре пришел в себя и метнулся к террасе.

Он заметил тень, которую отбрасывала фигура, пошатывавшаяся на перилах.

Астина стояла там в одной сорочке и с распущенными волосами. Она явно была не в себе. Белые босые ноги медленно скользили по деревянной доске, служившей единственной опорой. Тонкий подол юбки развевался на ветру. Стоящая на фоне ночного неба Астина выглядела таинственно и в то же время пугающе.

– Что вы творите? – Териод в панике огляделся. – Это очень опасно. Спускайтесь.

Услышав его голос, Астина повернулась и пораженно застыла. Ее губы дрогнули, но слова не шли. Вскоре она смогла овладеть собой и с дрожью в голосе произнесла:

– Тео?

Она ни разу не называла его так в человеческом обличии. Териод на мгновение замер, но быстро кивнул – первым делом нужно было заставить ее спуститься.

– Да, это я.

– Это сон?

Ее голос был почти неслышен – будто она спрашивала не его, а саму ночь.

– Быстро спускайтесь, это очень опасно.

Астина разразилась хриплым смехом:

– Ну и что? Мне так хорошо!

– Вы не в себе?

– Дурачок.

Это слово – мягкое, почти нежное – ударило его в грудь. Голова стала пустой. Териод перестал думать: схватил ее за запястье и рванул на себя.

Астина потеряла равновесие и упала – прямо на него, всем весом, всем телом. Териод не спешил отпускать ее. От волос исходил сладкий запах вина, такой же насыщенный, как и их цвет. Но вместо того чтобы оттолкнуть Териода, Астина лишь прижалась к нему сильнее.

Териод замер. Ее прикосновение – мягкое, почти робкое – застало его врасплох.

– Я ждала вас… мой господин, – выдохнула Астина, и в ее голосе не осталось ничего от привычной отстраненности.

Он никогда не слышал от нее подобного тона: мягкого, беззащитного. Териод подумал, что впредь нельзя позволять ей пить на людях. «Господин» в адрес эрцгерцога при живой императорской семье – это слово, которое чужие уши превратят в государственную измену. Но ее дыхание у его шеи лишило Териода дальнейших мыслей.

– Так нельзя, – вышло почти хрипло.

Астина, не отстраняясь, подняла на него глаза.

– Но тебе ведь нравится.

Ее дыхание скользило по его коже, и от этого внутри Териода что-то сжималось. Он пытался унять сердце, которое билось так, словно хотело вырваться из груди. Ее пальцы двигались медленно, почти лениво, касания были неуверенными, рассеянными.

Можно ли принять то, что она предлагает сейчас, когда эйфория лишила ее мысли ясности?

Териод попытался мягко отстраниться, но Астина не дала ему уйти – ее ладони, удерживая, легли ему на лицо. Он замер, глядя на нее с изумлением. Она же, видя его растерянность, тихо, счастливо рассмеялась и потянулась к его губам.

И Териод не смог сопротивляться.

Поцелуй был сладким, невесомым, безумным – и не прерывался. Териод застыл в нелепо изогнутой позе, не решаясь пошевелиться. В какой-то миг все изменилось – поцелуй стал глубже, требовательнее.

Когда они наконец оторвались друг от друга, лицо Териода пылало.

Астина смотрела на него с подозрительным прищуром и невнятно пробормотала:

– Слишком реально… для сна…

– Это не сон, – отозвался Териод, и в его голосе прозвучала едва уловимая обида.

Астина распахнула глаза пошире, а потом улыбнулась – мягко, рассеянно:

– Похоже на правду… да?

Териод сдался – объяснять ей что-то сейчас было бесполезно. Он нагнулся, подобрал с пола ее домашние туфли и опустился на колено. Астина, неожиданно послушная, сама протянула ему ногу. Он надел на нее тапочку, затем вторую и медленно поднялся.

– Пойдемте, вам нужно лечь.

– Зачем ты так со мной? На «вы»… Тебе это не идет.

Он знал, что обычно муж и жена говорят друг с другом на «ты». Но у Териода не было ни малейшего желания обращаться к Астине настолько фамильярно. Он проигнорировал ее слова и закрыл дверь на террасу – она могла простудиться на холодном ночном ветру.

Териод повел Астину к кровати. Казалось, она покорно ляжет, как ей велено, но вместо этого она не отрывала пристального взгляда, следя за каждым его движением, пока Териод расправлял постель. Он старался не встречаться с ней глазами и поспешно укрыл ее одеялом до самого кончика носа.

По правде говоря, он делал это не только ради нее.

Вдруг Астина перехватила запястье Териода, который уже собирался отступить. Он недоуменно посмотрел на пойманную руку, затем на жену.

– Наклонись ниже, Тео, – прошептала Астина чуть хрипло.

Териод по неосторожности склонился, приблизив ухо к ее губам – решив, что она хочет сказать ему что-то на ночь. Но Астина задумала совсем другое. Териод вздрогнул и отпрянул, прижимая ладонь к мочке уха, которую она легонько прикусила. Астина лукаво улыбнулась растерянности Териода и потянула его к себе.

Не ожидавший этого Териод потерял равновесие и оказался на кровати. Астина, не давая ему опомниться, быстрым движением оказалась сверху. Глаза Териода распахнулись еще шире.

Борясь с волной смущения – или это было острое осознание пикантности момента? – эрцгерцог сбивчиво пробормотал:

– Что ты… вы… что сейчас…

– А что, по-твоему? – перебила его Астина и одним движением скинула сорочку.

От внезапности момента Териод рефлекторно зажмурился.

– Постой… подожди… Что ты вообще творишь?

– Тебя это смущает?

– Т-так же нельзя…

– Нам? – хмыкнула Астина, будто услышав редкостную глупость. После чего наклонилась и прижалась губами к его шее. Из-за этих невесомых, обжигающих прикосновений Териод был уже в шаге от потери остатков самообладания.

Конечно, в ее словах была правда. Они были мужем и женой, и близость между ними – явление вполне естественное. Но первая брачная ночь, о которой мечтал Териод, должна была случиться совсем иначе.

И разве их души хоть раз соприкоснулись по-настоящему? Даже в самых мрачных фантазиях он не мог вообразить, что их первая брачная ночь пройдет вот так – второпях, в хмельном тумане.

Териод был почти уверен, что Астина настолько пьяна, что едва ли контролирует себя. И все же она безошибочно узнала мужа, и тело слушалось ее настолько четко, что она без труда опрокинула на спину взрослого сильного мужчину.

Быть может, сам он пьян еще сильнее, чем она? Ведь голова совершенно отказывалась работать. Мысли рассыпались на осколки.

Но провести первую брачную ночь именно так…

– Люблю тебя, – шепот Астины коснулся его слуха.

Териод резко вдохнул. Эти слова окончательно сломили его сопротивление. Он проиграл.

– Я люблю тебя еще сильнее, – признался он, затаив дыхание. – Это точно.

Не было ни того романтичного признания, что планировал Териод, ни пышного букета, ни музыки, ласкающей слух. Несмотря на это, Астина сияла безгранично счастливой улыбкой. Настолько ослепительной, что Териод, смотревший на нее снизу вверх, застыл, охваченный смущением и чем-то большим.

Астина склонилась и одарила его еще одним страстным поцелуем.

Этой ночью они принадлежали друг другу без остатка.

* * *

– Ваше величество.

Мягкий, чуть дрожащий голос Мартины вырвал Теодора из плена бумаг. Он поднял голову, но перо в его пальцах будто само по себе продолжало выводить аккуратные строки.

– Что случилось? – Вопрос прозвучал с такой отстраненностью, словно Мартина явилась доложить о смене погоды.

Внутри нее что-то болезненно сжалось. И ради этого она не спала три ночи, прокручивая в голове каждое слово? Ради этого «что случилось?», брошенного сквозь зубы, пока он даже не смотрит на нее?

Но отступать было поздно. Она столько раз придумывала нелепые поводы забежать в кабинет – то необходимость подписи под «срочным» отчетом о запасах соли, то вопрос о гардинах в малой приемной, – лишь бы еще раз увидеть его сосредоточенное лицо. После нескольких бессонных ночей, украдкой брошенных взглядов и бесчисленных визитов под предлогом согласования совершенно абсурдных документов она наконец решилась.

Вдохнула поглубже и выпалила:

– Мне кажется, я влюблена в вас, мой господин.

Перо замерло. Теодор медленно поднял глаза. Несколько мгновений он ошеломленно смотрел на Мартину, затем едва слышно пробормотал:

– Понятно.

В то же время в его голове пронеслась единственная мысль: «Это сон. Должно быть сном».

Чтобы убедиться в обратном, он отложил перо и потянулся к чашке на краю стола.

Чай обжег горло – он закашлялся так резко, что чашка качнулась в пальцах, едва не выскользнув. Кашель прорвался наружу грубо, хрипло, без всякого королевского достоинства. Теодор вскочил на ноги. Это движение – внезапное, хищное – заставило Мартину отшатнуться. В нем промелькнуло что-то первобытное, как у пойманного зверя, вдруг сорвавшегося с цепи.

Уставившись на нее, Теодор хрипло выдохнул:

– Что ты только что сказала?

– Я сказала… что, кажется, люблю вас, мой господин.

Мартина была смущена, но послушно повторила признание, хотя уже и с легкой паникой.

Теодор мрачно переспросил:

– Как вассал?

– Как женщина.

Ответ прозвучал почти вызывающе. Мартина посмотрела на него так, будто хотела спросить: «Неужели вы действительно не понимаете?»

Лицо Теодора вытянулось от изумления, оно горело. Он медленно провел ладонью по щеке.

– Но… с каких это пор…

– Я и сама точно не знаю. Просто… в какой-то момент поняла.

Слова застряли в горле Мартины. Его реакция была далека от той, о которой она тайком мечтала в самые безнадежные ночи. Никакой радости. Никакого «я тоже». Только этот ошарашенный взгляд и кашель.

«Как же я умудрилась влюбиться в этого мужчину?»

Мартина отступила еще на шаг.

– Я не требую от вас ответа или взаимности, так что не беспокойтесь.

Теодор попытался поспешно что-то сказать, но вновь закашлялся. На этот раз, похоже, он умудрился поперхнуться собственным дыханием.

Мартина казалась все более разочарованной.

– Похоже, я поставила вас в затруднительное положение, – произнесла она с горькой усмешкой.

Даже если бы он мягко отказал – ей было бы не так больно. Казалось, будто он совершенно не мог поверить в истинность ее чувств, и это ранило Мартину глубже, чем она ожидала.

Она поклонилась – коротко, почти резко – и направилась к двери.

– Стой! Подожди!

Теодор в одно мгновение перемахнул через стол – чернильница опрокинулась, бумаги разлетелись веером – и оказался перед ней раньше, чем она успела коснуться ручки двери. Мартина растерянно замерла. Он встал перед ней, раскинув руки, как мальчишка, который боится, что любимая игрушка вот-вот покинет его.

И торопливо спросил:

– Почему ты убегаешь?

– Не знаю…

Теодор скрестил руки на груди и прислонился к двери – уже спокойнее, но в глазах его плясали озорные искорки. К нему вернулось самообладание.

Он произнес привычным непринужденным тоном с ленивой насмешкой:

– Скажи, что тебе во мне нравится. Это приказ.

Мартина возмущенно приподняла брови. В светском обществе это могло бы считаться оскорблением дамы.

– Это уже слишком, ваше величество!

– А сокрытие от короля своих истинных чувств – разве это не предательство, если смотреть шире? – притворно укоризненным тоном протянул Теодор, и в уголках губ заплясала дьявольская усмешка.

«Неудивительно, что он не может обойтись без шуток».

Мартина бросила на него уничтожающий взгляд и сквозь зубы процедила:

– Если честно, я и сама не понимаю.

– То есть я недостоин любви? – с еле заметной улыбкой переспросил Теодор.

Щеки Мартины вспыхнули.

«Он определенно дразнит меня».

Она уже пожалела, что призналась ему в чувствах, и отвернулась, пытаясь скрыть смущение.

– Хватит. Я ошиблась… просто забудьте об этом.

– А вот это уже наглость.

Теодор протянул руку и нежно переплел свои пальцы с ее. Тепло ее кожи обожгло сильнее, чем тот злополучный чай. Он прошептал предельно соблазнительным тоном:

– Огорошить человека внезапным признанием, а потом сказать, что это было ошибкой, настолько дерзко, что даже больно.

Мартина была в отчаянии. Соприкоснулись лишь их пальцы, а тело уже пылало. «Поразительно! Даже когда насмехается над моим признанием, он все равно мне нравится!»

Она стиснула зубы и почти умоляюще прошептала:

– Почему вы так со мной поступаете?

– Почему я так поступаю? – Глаза Теодора, полные до этого озорного лукавства, потемнели. Его голос стал ниже и опаснее: – Почему мужчина вдруг ведет себя как последний идиот?

Мартина не нашлась с ответом, потому что она и сама этого не знала.

Глядя на нее, что лихорадочно искала путь к отступлению, Теодор прищурился.

– Ты уверена, что любишь меня?

– Я не настолько глупа, чтобы путать преданность с любовью.

– Я тоже не настолько глуп, чтобы путать любовь с похотью.

– Что это значит?..

Но не успела она договорить, как Теодор коснулся ее губ своими – осторожно, словно боялся спугнуть. Сначала поцелуй был мягким и неуверенным, словно вопрошающим, но через мгновение стал жадным. Мартина закрыла глаза, и что-то внутри нее распахнулось – она сдалась полностью, без остатка. Ее руки сами потянулись к его плечам, скользнули по шее, пальцы зарылись в волосы – она притянула его ближе, требовательнее, и он прижал ее к стене, холод которой обжег спину. Из горла вырвался тихий, прерывистый стон – она пыталась сдержаться, но не смогла.

Когда Теодор наконец оторвался от ее губ, оба замерли, стараясь отдышаться. Он смотрел на нее так, будто видел впервые – взгляд мягкий, почти растерянный, – и медленно провел большим пальцем по ее припухшей нижней губе, будто не веря, что это правда.

– Я… не понимаю… – Мартина, тяжело дыша, едва смогла говорить. Губы, влажные и опухшие, казались чужими. А взгляды, которыми обменивались они с Теодором, говорили больше, чем могли сказать слова.

– Не думай обо мне плохо, – тихо сказал он, и в его улыбке виделось что-то почти беззащитное, открытое и счастливое, чего она никогда прежде не замечала. – Просто когда сбывается то, во что ты давно перестал верить, когда получаешь то невозможное, о чем мечтал годами… голова идет кругом. Прости за эту дурацкую шутку и кашель…

Мартина смотрела на него не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось где-то в горле.

И тут она проснулась.

Холодный утренний свет пробивался сквозь тяжелые шторы. Она оказалась в реальности, которую хотелось отрицать, но воспоминания были слишком ясными. Рядом, обняв ее за талию, мирно спал Териод. Тот самый, который вчера ночью шептал ей слова любви.

Стоило ей осознать это, и Астина побледнела как полотно. Глядя на него, она с трудом прошептала пересохшими губами:

– Пожалуйста, пусть это будет сон… Скажи, что это был сон… Пожалуйста…

* * *

От ощущения, что земля уходит из-под ног, Териод резко проснулся – сердце колотилось так, будто он и вправду летел в бездну. Высокий обрыв из сна исчез без следа, и он обнаружил себя лежащим на простынях – слишком уж послушно и мирно для человека, только что падавшего в пропасть.

Яркий свет резал глаза. Териод повернул голову, выискивая источник этого ослепительного раздражения. Потолки в особняке были высокими, а окна – огромными, почти во всю стену, от пола до потолка. И хотя солнце светило неярко, тень от оконной рамы легла на пол, протянулась через всю комнату и добралась до кровати длинной темной полосой.

Териод невольно прикрыл слезящиеся глаза и попытался определить, сколько времени. Судя по тому, что он проснулся в человеческом облике, обед остался далеко позади. Как и следовало ожидать, солнце уже клонилось к закату.

Бешено бившееся сердце успокоилось, но голова раскалывалась от боли – так, будто она пострадала от молота. Возможно, дело было в похмелье – или же во сне, в который он провалился.

Память обрывалась на рассвете, когда после жаркой ночи с любимой он обессиленно уснул. Несмотря на туман в голове, Териод первым делом протянул руку к месту рядом с собой.

Астины там не было.

Впрочем, в это время ее отсутствие было вполне объяснимым. Но, даже понимая это, Териод ощутил укол разочарования. Было обидно до ужаса, что из-за проклятия, превращающего его в чудовище, он не может даже проснуться рядом с любимой женщиной на следующее утро после брачной ночи.

Териод кое-как привел себя в порядок и подобрал разбросанную одежду.

Постель явно хранила следы произошедшего: мятые простыни и раскиданные повсюду подушки.

При невольном воспоминании о прошлой ночи щеки Териода вспыхивали. Лицо Астины, когда она нежно обнимала его за шею… Ее голос, сладкий и хриплый… Мягкость ее кожи под его пальцами… Все это проносилось в памяти, и каждое новое воспоминание обжигало сильнее предыдущего.

От неконтролируемого потока мыслей закружилась голова.

Териод снова опустился на постель. Он застонал, пряча раскрасневшееся лицо в ладонях.

«Когда увижу ее… господи, что я вообще скажу?»

Это был его первый опыт.

Как ведут себя на следующий день мужчина и женщина после совместно проведенной ночи, Териод, естественно, понятия не имел. Спросить, как прошла ночь? Но вдруг она сочтет его похотливым грубияном? Заговорить о погоде? Тогда она точно примет его за полного кретина.

Он даже не надеялся произвести впечатление. Вопрос звучал проще: дотянул ли он хоть до среднего уровня?

Прошло довольно много времени, прежде чем Териод решился выйти из спальни. Он отчаянно хотел увидеть ее и одновременно страшился этой встречи.

Териод нерешительно побрел к кабинету. Астина наверняка работала там, как и всегда в это время. Однако дверь открыла не она. Его встретила горничная, прибиравшаяся на письменном столе.

Териод растерянно поинтересовался:

– А эрцгерцогиня сегодня здесь не появлялась?

– Нет, ваше высочество. Она работала, а затем прошла в столовую. – Она почтительно склонила голову: – Вы, наверное, голодны. Передать на кухню, чтобы приготовили еду?

Хотя желудок был пуст, из-за нервного напряжения есть совершенно не хотелось. Поэтому Териод покачал головой.

– Не надо. Продолжай работу.

– Да, ваше высочество.

– Кстати, – он помедлил, – если случайно увидишь эрцгерцогиню раньше меня, сообщи ей, что я ищу ее.

– Слушаюсь.

Териод вышел из кабинета ни с чем. Он пошел в столовую, куда его направила горничная. Но и там Астины не было.

– Насколько мне известно, госпожа отправилась в сад, – пояснил слуга, убиравший посуду со стола.

Териод молча двинулся туда. Их городская резиденция была одной из самых больших в столице, хотя и уступала главному поместью в эрцгерцогстве. Териод методично осмотрел каждый уголок сада. Но сколько бы он ни искал, яркие красные волосы жены так и не попали в поле его зрения.

Териод вновь спросил о местонахождении жены – на этот раз у рыцаря, которого встретил у входа в сад.

Рыцарь на мгновение задумался, а потом оживленно хлопнул в ладоши:

– А! Точно! Я видел, как госпожа направлялась к тренировочной площадке!

Но и там ее не было.

Пропахший потом плац кишел тренирующимися мужчинами – и ни единой женской фигуры.

Териод схватился за голову. Теперь он больше не мог отрицать очевидного: она избегала его.

– Похоже, она и правда не собирается показываться на глаза, – пробормотал он себе под нос.

Лицо Териода выражало недоумение. Он никак не мог взять в толк, с чего вдруг она избегает его.

«Неужели… прошлая ночь была настолько ужасной?»

Териод побледнел.

Но ведь, насколько он помнил, ее реакция была… хорошей. Нет, даже больше, чем просто хорошей. По крайней мере, ему так казалось.

А что, если он ошибался?

У Териода было недостаточно опыта в подобных вещах, чтобы понять, притворяется женщина или ей действительно хорошо. Ему просто не с чем было сравнивать.

Он покачал головой, словно отказываясь в это верить.

– Но ведь… она же точно…

«Люблю тебя».

Она говорила это. Шептала снова и снова, что любит его, что на самом деле так долго была одинока. Прикосновение ее руки до сих пор жило в его памяти – как она нежно гладила его волосы, ласково шептала имя.

Он жаждал ее любви, целуя каждый изгиб от локтя до самых кончиков пальцев, словно поклонялся богине. Она склонилась к нему и углубила поцелуй, разжигая пламя между ними.

Все это было слишком нежным, слишком страстным, чтобы оказаться просто забавой одной ночи.

Териод с усилием отогнал наваждение. Сначала нужно встретиться с ней. Что бы там ни было, он не мог ни в чем быть уверен, пока не услышит ответ из ее собственных уст.

Териод ускорил шаг.

– Исчезнувшая жена и муж, который ее разыскивает, – пробормотал он с тяжелым вздохом.

Он уже проходил через это раньше. Из груди вырвался горький смешок.

– Что-то мне это напоминает.

* * *

К счастью для Териода, который уже всерьез заподозрил, что жена сбежала навсегда, Астина все еще находилась в стенах резиденции.

Она хотела разрешить эту нелепую ситуацию по-взрослому, без истерик и чемоданов. В конце концов, у нее еще оставалось достаточно здравого смысла, чтобы не выбирать самый детский из всех возможных вариантов – хлопнуть дверью и уйти в закат.

Поэтому ее убежищем стала их огромная резиденция. Слава богам, особняк был настолько необъятен, что в нем можно было играть в прятки хоть до второго пришествия. Каждый раз, едва заслышав его шаги, она, как перепуганная лань, бросалась прочь. Так продолжалось полдня, пока солнце наконец не скрылось за горизонтом, а тьма милостиво не накрыла сады.

Тогда Астина вернулась в главное здание.

Весь этот маскарад с избеганием был, конечно, чистейшей глупостью. Вечно прятаться от него не получится, и однажды придется поговорить. И все же… она просто не находила в себе смелости посмотреть ему в глаза.

В памяти с издевательской четкостью всплывали вчерашние фразы. Каждое слово. Каждое обещание. А он… он выглядел таким чертовски счастливым.

Как теперь смотреть в эти влюбленные глаза и говорить: «Прости, дорогой, это была ошибка, я просто выпила лишнего и перепутала тебя с другим»?

Если бы она не знала, как сильно он ее любит, можно было бы отмахнуться: мало ли что люди говорят после третьего бокала и уж тем более после целой бутылки. Но она знала. И от этого становилось только хуже.

Астина глубоко вздохнула и шагнула в коридор.

Когда приближалось время превращения, Териод запирался в спальне и не выходил до утра. Она собиралась подождать за дверью, а когда он превратится в зверя, спокойно войти. Так хоть сегодняшний вечер можно было пережить без новых катастроф.

Но судьба, как всегда, имела на нее свои планы.

– Госпожа, вы не с его высочеством? – раздался удивленный голос дворецкого Оливера.

Астина встала как вкопанная.

Оливер, увидев хозяйку в одиночестве, вытаращил глаза так, будто бы ему явился призрак. Она попыталась пройти мимо, но он, бледнея, преградил дорогу.

– Его высочество пошел вас искать в сад и до сих пор не вернулся…

Астина застыла.

Этот упрямый идиот все еще ищет ее?

Если кто-нибудь увидит, как эрцгерцог превращается в зверя… Всему придет конец.

Она сорвалась с места.

Голос растерянного Оливера остался далеко позади. Она бежала так быстро, что даже не помнила, когда в последний раз позволяла себе подобное. Добежав до сада, она, задыхаясь, начала пробираться сквозь тенистые аллеи.

Солнце давно село, но луна светила так ярко, что можно было разглядеть каждую тропинку.

«Сколько у нас еще времени?»

Она выскочила, не посмотрев на часы. А вдруг он не успел? Вдруг уже превратился?

Испарина выступила на лбу.

– Териод! Териод!

Астина в панике звала его, но ответа не было.

– Тео!

– Жена?

Она обернулась – и время остановилось.

Териод. Живой, настоящий, все еще с темными волосами.

Утром, в панике убегая из спальни, она не разглядела этого. А теперь смотрела и думала: «А не сон ли это?» Но нет. Одно то, что он назвал ее «женой»? Она никогда не была женой Теодора. Даже во сне.

– Волосы… – выдохнула она.

Он стоял, и лунный свет падал на его лицо. Цвет уже слегка вымылся, стал ближе к серому, но до ослепительно-серебряного, каким был всегда, было еще далеко.

Она открыла рот и тут же закрыла его. Слова застряли.

Он… покрасил волосы. В черный. Именно тот цвет, который она когда-то в бреду назвала любимым.

– Это… ради смены образа… – начал он смущенно, но тут же поправился: – Нет. Честно? Хотел посмотреть на вашу реакцию.

– Мою… реакцию?

Он неловко потянул прядь.

– Вы же сказали, что вам нравятся черные волосы.

Она опешила.

Он что, и правда запомнил? То дурацкое признание, сказанное сгоряча? Запомнил и, более того, сделал. И теперь главный признак, по которому она всегда различала Теодора и Териода, исчез в ночи.

– Сначала зайдем в дом, – выдавила она. – Что вы вообще делаете на улице? Хотите превратиться у всех на глазах?

– Я ждал, пока вы сами меня найдете.

Она потеряла дар речи. То есть он специально торчал здесь, чтобы выманить ее из укрытия?

Его улыбка была мягкой, но Астине показалось, что в ней сквозит упрек.

– Вы помните прошлую ночь? – спросил он тихо.

Ее пальцы сжались в кулаки сами собой. Смотреть на него было невозможно, а врать – еще сложнее. Особенно после того, как она целый день избегала встреч с ним.

– Сначала нужно отослать слуг, – попыталась сменить тему она. – Вы можете превратиться в любой момент.

– Тина.

– Времени мало.

– Тина, посмотри на меня.

Она упрямо мотала головой. Если посмотрит – растает. Как прошлой ночью. Она боялась. Боялась этого лица, боялась этих глаз, боялась, что он сейчас скажет «я люблю тебя», и она не найдет в себе сил снова разбить ему сердце.

Он поставил фонарь на землю между ними. Осторожно коснулся ее щеки.

И она поддалась и все-таки подняла взгляд.

– Скажите честно: вы сегодня специально меня избегали?

Молчание легло между ними – тяжелое, почти осязаемое.

– Скажите хотя бы, в чем дело. – В его голосе не было ни гнева, ни обиды. Только обескураживающая открытость. Териод нежно коснулся ее лица и заправил за ухо непослушную прядь волос. – Я был неловок? Вам было… неприятно? Или вы просто решили забыть, как забывают то, что случается спьяну?

Она поняла: он не станет отводить глаз. Не уйдет. Не позволит ей спрятаться за удобной ложью.

Но ответить значило ранить. Его и себя.

Сломать что-то хрупкое, что еще недавно казалось возможным. Дыхание перехватило. Губы дрогнули раньше, чем она успела совладать с собой.

– Это… – слова выходили на выдохе, ломкие, почти неслышные, – было ошибкой.

Его ладонь замерла у ее уха – она почти физически ощутила, как он борется с желанием сжать, удержать, не дать ей уйти. Но рука бессильно опустилась.

– Понятно, – сказал он тихо.

Териод даже не удивился. Все стало ясно еще там, в саду, когда он бродил один между клумб и аллей, пока день истекал в сумерки, а сумерки – в ночь. Надежда выцветала вместе с небом, растворялась в темноте, и к тому моменту, как он вернулся, от нее почти ничего не осталось.

Он спрашивал себя тогда: если она хочет вычеркнуть ту ночь из памяти, стереть, будто ее и не было – что ему остается? Держаться за то, что она готова предать забвению?

Ответа у него не было.

Молчание затягивалось – вязкое, почти невыносимое. Но он все-таки заставил себя договорить:

– Тогда… – голос сел, но он продолжил: – И «я тебя люблю» тоже было ошибкой?

Она вздрогнула.

Это не было пустыми словами. Это было искренне. Просто… адресат оказался другим.

– Это…

Она едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть правду – всю, без остатка. Подняла на него глаза и увидела в его взгляде то самое смирение, с которым люди принимают неизбежное.

Он попытался улыбнуться – получилось криво:

– Простите, что поставил вас в неловкое положение. Мы оба были… не в себе. – Голос дрогнул, но он продолжил: – Пусть это останется тем, чем и было. Случайностью.

– Ваше высочество…

– Я, видимо, принял желаемое за действительное.

Он усмехнулся:

– Знаете, в чем ирония? Если бы вы хоть немного солгали, мне было бы легче.

Порыв холодного ветра скользнул между ними – пламя в фонаре качнулось, отбросив дрожащие тени.

Астина вдруг увидела его словно со стороны: как он стоял здесь с этой лампой, вглядываясь в темноту, ждал ее, замерзал, надеялся… Вся его неуклюжая, трогательная, безнадежная влюбленность вдруг стала осязаемой – и от этого было невыносимо больно.

– Можно… я все же скажу еще кое-что? Даже если вам будет неприятно это слышать.

– Вы уже знаете, что я отвечу. Зачем делать себе еще больнее?

– Потому что мне важно, чтобы вы знали. – Он выдохнул, медленно, будто готовясь к прыжку. – Я был счастлив. Что бы ни случилось дальше – мои чувства были настоящими.

Он признаётся вновь. Хотя прекрасно понимает, что услышит в ответ.

– Тина, я люблю тебя. – Имя прозвучало мягко, почти осторожно. – И если ты позволишь… я готов повторять это каждый день. Всегда.

В каждом его слове звучала любовь. Настолько обнаженная, беззащитная, что даже каменное сердце не выдержало бы.

Но она все еще собиралась бежать.

Она уже видела это: как уезжает прочь, как стирает из памяти все, что связывает ее с ним, как улыбается незнакомцам и не подпускает никого настолько близко, чтобы вновь почувствовать что-то настоящее…

«И дальше что?»

Воздух застрял в горле. Неужели она проведет остаток жизни, убегая от собственной памяти? От любого слова, взгляда, прикосновения, которые могут напомнить ей о ее прошлом?

– Насколько… – голос ее дрогнул, – насколько я вам дорога?

Он замер, не ожидая такого вопроса.

Она не поднимала глаз – смотрела на пламя в фонаре, будто пыталась найти в нем ответ, прежде чем Териод успеет произнести его:

– Вы так дорожили жителями своих земель. Когда впервые очнулись после того долгого сна – вы поинтересовались их судьбой. Не родными, не императором. Именно жителями.

– Да, – подтвердил он тихо.

– И если я попрошу вас оставить их… – она наконец подняла взгляд, и в ее глазах читалось что-то отчаянное, почти жестокое, – вы выберете меня? Настолько сильна ваша любовь?

Он растерянно провел рукой по затылку:

– Это… проверка?

– Нет.

– Но чтобы у меня был хоть какой-то шанс, я должен ответить правильно, да? – В его голосе прозвучала горькая усмешка. – То, что вы хотите услышать.

Он выдохнул – медленно, тяжело.

Любая другая женщина ждала бы от него: «Тебя. Я выберу тебя, всегда».

Но перед ним стояла Астина. Та, для которой справедливость была не просто словом, а делом чести. Он не знал, какой ответ не разрушит то хрупкое, что еще оставалось между ними.

– Честно? – произнес он наконец, глядя ей прямо в глаза. – До встречи с вами моя жизнь была… пустой. Мне не были дороги даже собственные родители. «Монстром» меня называли не просто так.

– Это не ваша вина, – выдохнула она.

– Дорогая, прошу, не заставляйте меня влюбляться в вас еще сильнее, – усмехнулся он, пытаясь разрядить атмосферу.

Она лишь ниже склонила голову, пряча лицо.

– Почему я так заботился о жителях… – Он замолчал, подбирая слова. – Сам толком не понимаю. Может, пытался заполнить пустоту – заменить любовь, которой не было, их уважением. А может… просто искал хоть какой-то смысл. Жертва ради них казалась красивым финалом. Все равно умирать – так хоть с достоинством, чтобы запомнили хорошим.

Он запрокинул голову, вглядываясь в россыпь звезд.

Слишком красивая ночь для таких грустных признаний.

– Я всегда хотел жить. Но все вокруг видели лишь мою смерть – считали дни до нее, строили планы. Единственная, кто сказал мне «ты будешь жить», – это вы.

Он существовал, чувствуя дыхание смерти за спиной. Пока другие готовились к завтрашнему дню, он просто радовался, что дожил до сегодняшнего.

– Вы спасли меня. И с того момента моя жизнь принадлежит вам. – Он выдохнул – почти беззвучно. – Как я мог не влюбиться в человека, в чьих руках находилось мое будущее?

– Это… это неправильно. – В ее голосе были слышны панические нотки. – Мы снимем проклятие – и будущее станет только вашим. Полностью вашим.

– Теперь я хочу другого. – Он сделал шаг к ней. – Хочу, чтобы вы остались. Рядом. Даже если… даже если тот поцелуй для вас – пытка.

Тяжелое, звенящее молчание легло между ними.

– Вы сами говорили мне когда-то: если найдешь что-то по-настоящему важное – добивайся этого. Эгоистично, упрямо, до конца. – Он посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. – Так вот. Если придется выбирать между ними и вами…

Он на секунду замолчал.

– Я выберу вас.

Астина зажмурилась – резко, будто от боли. В горле встал ком. Хотелось плакать – или кричать, или просто исчезнуть. Из ее груди вырвался странный звук – что-то среднее между смехом и всхлипом.

– Если бы я любила вас… – ее голос сломался, – я была бы так счастлива.

Он не знал, был ли его ответ правильным. Но это уже не имело значения.

Он взял ее руку – осторожно, будто боялся, что она вырвется, – и разжал побелевшие пальцы. На ладони алели полумесяцы от ногтей. Он накрыл ее ладонь своей – тепло против холода.

– Тогда давайте попробуем?

– Попробовать… что? – неровным голосом спросила она.

– Быть вместе. – Он сказал это просто, без пафоса. – Я ваш муж. У нас впереди целая жизнь. Может, и больше. Не думайте о том, что вас пугает. Я и так люблю вас сильнее – это и дураку ясно.

В его словах не было горечи – лишь мягкая самоирония.

– В вашем темпе. Медленно, как вам нужно. Шаг за шагом.

Она молчала, не поднимая глаз.

Она не верила в любовь. Единственный раз, когда она позволила себе поверить – в прошлой жизни, – закончился катастрофой. Любовь приносила только боль. Короткое счастье оказывалось лишь прелюдией к разрушению.

И все же… разве опыт, превращающий человека в труса, можно назвать полезным?

– Вы сможете ждать? – Вопрос прозвучал тихо, почти неслышно. – Даже если мне понадобится целая жизнь, чтобы… чтобы полюбить вас так же?

Он улыбнулся – искренне, без тени сомнения. Подобная робкая просьба была ей так не свойственна.

– Десять лет. Сто. Тысячу. – Он сжал ее пальцы чуть сильнее. – Сколько бы ни потребовалось. Кто бы ни ранил вас когда-то – я заставлю вас забыть. И полюбить меня.

– Вам будет тяжело. Вы даже можете пожалеть.

– Если это боль, причиненная вами… – он поднес ее руку к губам, – я приму ее как счастье.

Поцелуй тыльной стороны ладони был почти благоговейным – словно он прикасался к чему-то священному.

Слабая улыбка тронула ее губы:

– Вы слишком добрый.

– Просто отчаянно хочу вам понравиться, – признался он с легкой усмешкой.

– Знаете… – она выдохнула, собираясь с духом, – вы мне тоже очень нравитесь.

Он застыл. Глаза его изумленно распахнулись.

– Серьезно? – В голосе отразилось что-то между смехом и восторгом. – Это… гораздо щедрее, чем я смел надеяться.

– Я казалась вам совсем бесчувственной?

– Ну… может, немного. – Он виновато улыбнулся.

– Пожалуй, я заберу свои слова обратно.

– Нет-нет, стойте! – Он поспешно обнял ее, не давая отстраниться.

Его грудь была твердой и теплой. Она невольно прижалась лицом к его рубашке, вдыхая запах ночного ветра, смешанный с чем-то до боли родным.

– Простите, – прошептал он ей в волосы приглушенно. – Это шалость человека, который не верит своему счастью.

Она медленно, осторожно обняла его в ответ – словно боялась, что слишком крепкое прикосновение разрушит этот хрупкий момент.

Замерзшие руки медленно отогревались в его объятиях. Она слушала, как ровно бьется его сердце. И это было… хорошо. Невыносимо, пугающе хорошо.

– Я люблю тебя, Тина.

Он повторял это снова и снова – тихо, настойчиво, будто заклинание, способное удержать ее рядом.

Она закрыла глаза.

А вдруг это и есть ее шанс? Последний. Единственный. Шанс исправить то, что было безвозвратно утрачено в прошлой жизни.

У них есть время. Целая жизнь. Он рядом, и он готов ее ждать. Если она все равно не сможет больше никого полюбить… почему бы не попробовать быть с тем, кто этого достоин?

– Люблю, – выдохнула она едва слышно.

И в ту же секунду внутри что-то дрогнуло. Словно слова, произнесенные вслух, обрели вес, стали чуть более настоящими. Она прижалась к нему сильнее.

– Я буду любить тебя, Териод.

Мартина когда-то стала Астиной… Так, может, она сможет полюбить Териода, а не призрак Теодора.

– Спасибо. – Его голос дрожал. – Спасибо, что дала мне шанс.

Она вспомнила его слова: «Живи для себя».

Он сдержал обещание. И впервые за это долгое время в ее выжженном сердце поселилось что-то похожее на надежду.

Они стояли обнявшись, словно боялись потерять этот миг.

– Подождите. – Она вдруг отстранилась, вглядываясь в его лицо.

Он напрягся – сердце екнуло: неужели передумала?

Но она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читалось не сомнение, а нечто другое. Потрясение.

– Мы давно вышли из дома. Время проклятия уже прошло… почему вы все еще человек?

Воспоминание ударило, как вспышка: утро. Голое мужское плечо в полосе солнечного света. Человеческая кожа, теплая под ее пальцами. Не шерсть. Кожа.

– Я… я проснулся уже днем, – растерянно пробормотал он, будто только сейчас осознавая. – Не заметил, не подумал…

Они посмотрели друг на друга. Взгляд, в котором недоверие медленно, мучительно медленно превращалось в понимание.

И одновременно, на одном прерывистом выдохе они вымолвили:

– Неужели… эта ночь…

Слова повисли в воздухе.

В лунном свете среди молчаливого сада родилась истина, от которой перехватило дыхание: проклятие только что получило противоядие.

* * *

Исида вспомнила младшую сестру.

Теперь, по прошествии времени, общий облик ее стерся, но отдельные детали вспыхивали в памяти с пугающей яркостью. Ямочки на щеках, которые появлялись каждый раз, когда та улыбалась. Озорные голубые глаза, в которых иногда плясали чертенята.

Большинство императорских детей рождались с похожим цветом волос, но у Бес он был особенным – светлые, почти прозрачные золотые пряди, будто сияющие изнутри.

Исида порой думала: а не приснилось ли ей все это? Слишком уж ярким было воспоминание, слишком нереальным. Внешность той девочки казалась защитной окраской – отточенной до жуткой остроты ради выживания в этом дворце. Хрупкий сезонный цветок, на миг украсивший клумбу и тут же исчезнувший.

Дворец никогда не был для Исиды домом – с самого раннего детства он был местом, где выживают, а не живут.

Она росла под гнетом уроков, которые были не по возрасту жестоки, и правил этикета, соблюдать которые не всегда удавалось даже тем, кто прожил при дворе десятилетия. Ошибки, которые другим прощали с мягкой улыбкой и снисходительным вздохом, ей записывали в долг. Слабости, которые прощали другим, в ней выжигали раскаленным железом.

Что уж говорить о принцессе без влиятельной родни со стороны матери. О той, которой изначально не полагалось ничего из этого – ни внимания, ни защиты, ни права на ошибку.

Бес была одной из них: самой незаметной из всех детей императора. Призраком в собственном доме. За принцессой, которую некому было опекать, никто не присматривал – она бродила, где заблагорассудится, вечно перепачканная землей, с листьями в волосах и ссадинами на коленях. Их дворцы стояли по соседству, поэтому Исида то и дело натыкалась на эту чумазую девчонку – в коридорах, в садах, в местах, где ее быть не должно.

А потом выяснилось: Бес интересовало то, чему учили других. Все то, чего ей самой никто не давал. Потому она из раза в раз прокрадывалась в класс Исиды.

– Выйди, Эйлбес.

Исида скривилась, глядя на перепачканные пальцы младшей сестры, на грязь под ее ногтями, на платье, которое явно не видело прислуги несколько дней. Имя Эйлбес звучало слишком благородно для этих чумазых щек и спутанных волос.

Девочка ткнула в себя пухлым пальцем и громко, почти вызывающе заявила:

– Я – Бес!

– Эйлбес, – Исида произнесла имя медленно, отчетливо, словно вбивала гвоздь, – мне плевать на твое прозвище. Немедленно выйди отсюда.

– А нельзя мне посидеть с тобой, сестрица? – В голосе девочки прозвучала робкая надежда.

– Если ты настолько глупа, что всерьез считаешь меня своей сестрой, то какой вообще смысл в этих уроках? – Холодные слова прорезали воздух, точно плеть.

Бес застыла – на мгновение – а потом медленно развернулась к двери. Опущенные худые плечи выглядели до боли жалко и по-детски беззащитно.

Но Исида лишь недовольно приподняла бровь.

Дверь тихо закрылась.

Исида плюхнулась за стол и пробурчала:

– Вокруг одни идиоты.

Учительница лишь улыбнулась жалобам девочки, уже успевшей разочароваться в мире. Она взглянула на часы:

– Принц Примо сегодня опять опаздывает.

– Эта девчонка Бес является, как призрак, только когда Примо нет, – фыркнула Исида.

Примо вечно носился по дворцу, изводя слуг. Его и без того неспешный прогресс Исида, которая была младше на два года, уже почти нагнала. Еще немного – и вовсе обгонит программу.

Исида была уверена:

– Если идиот вроде Примо станет императором, страна погибнет.

– И все же он – самый вероятный наследник, – неловко вступилась учительница.

Исида тут же язвительно парировала:

– Вот именно. Что за дурацкая система? Раз уж завел кучу жен и детей, то стоило выбирать хотя бы самого достойного из всех.

До объединения континента императрицей Мартиной моногамия была нормой даже для королевских семей. При основании Карабеллы многоженство императора считалось чуть ли не революцией. Хотя многие из высших чиновников сами были детьми наложниц и не видели в этом ничего дурного, на деле все упиралось в политику: огромную империю нужно было как-то склеить.

Когда огромные территории слились в одно государство, возникло множество проблем. Люди растерялись: еще вчера воевали с соседями, а сегодня те стали земляками. Старая знать дралась за власть. Чтобы утихомирить регионы, император Эльсиер пошел на политические союзы. Невест оказалось слишком много для места императрицы, поэтому большинству достался статус наложниц.

Династия Фиделио так и не отменила эту систему после поколения основателей – и последствия оказались страшными. Началась настоящая война за престол.

Исида усмехнулась:

– Впрочем, для того, кто сидит на троне, важнее не разумность системы, а право иметь сколько угодно жен.

– Даже если обычай дурной, изменить традицию трудно, – мягко поправила ее учительница. – Переплетено слишком много интересов и ответственности.

– И на такое важное место сядет идиот вроде Примо?

– Принцесса, я уже сто раз говорила: дело не в том, что принц Примо глуп, а в том, что вы необычайно умны.

Учительница смущенно улыбнулась. Она открыла книгу и начала читать. Исида, хоть и ворчала, однако послушно последовала ее примеру.

Пусть она вечно огрызалась, но учительницу любила. Та была настоящим гением, окончила академию Беллаче в юном возрасте и без чьей-либо помощи заняла место наставницы принцев и принцесс при дворе. Исида восхищалась ее благородной строгостью и умением держать лицо перед вышестоящими.

Учительница тоже искренне заботилась о прилежной ученице.

Но вскоре семья заставила ее выйти замуж. Формально – потому что того требовал «возраст», но на самом деле – из-за увольнения. Ничего предосудительного она не сделала. Просто не повезло. Император разозлился на лень Примо. Принц отделался лишь написанием двухстраничного покаяния, в то время как учительница потеряла свое место.

В последний день перед отъездом она дала Исиде совет, который в итоге годами не выходил у принцессы из головы. Учительница признавала сообразительность Исиды, но не забывала, что та еще ребенок.

– Вы удивительный талант, принцесса. Но никогда никому не показывайте, что именно вы понимаете и осознаёте. Даже ее величеству императрице. И у стен есть уши – никому нельзя доверять. Ни служанкам, ни друзьям, ни родственникам. Вы выживете, только если будете прятаться.

Причины такого странного совета учительница не объяснила.

Маленькая Исида тогда ощетинилась – не от похвалы, а от подозрения:

– Я не из тех, кто трубит о своем уме на каждом углу!

Учительница лишь кивнула, и в ее глазах мелькнуло нечто нечитаемое – печаль? Предчувствие? Прощание?

– Я верю, что вы справитесь.

Эта улыбка, полная невысказанной любви и тревоги, – последнее, что Исида увидела перед отъездом наставницы на дальний запад. Больше они не встречались.

Страх – древний, животный – обостряет инстинкты лучше любого учителя. Слова наставницы легли на дно души, как камни на дно колодца, и прорастали оттуда, когда Исида меньше всего ждала. Она выучила язык молчания, научилась быть тенью рядом с Примо. Год за годом она выживала.

И лишь когда совет наконец прорвался сквозь детское непонимание, когда Исида наконец осознала, дворец уже захлебывался в борьбе за власть. А императрица, как садовник, одержимый порядком, годами вырывала с корнем все, что могло отбросить тень на пути ее сына.

Вскоре одна из наложниц, потерявшая ребенка, ворвалась во дворец императрицы с криком:

– Проклинаю вас! Всех вас! Для вас чужие жизни – ничто, мусор! А мой сын? Мой мальчик – что он вам сделал?!

Исида до сих пор не могла забыть налитые кровью глаза той женщины, зрачки, расширенные от горя, которое больше не помещалось внутри человека. И руку матери – небрежный взмах пальцев, будто стряхивала пылинку. А еще то, что мелькнуло в уголках ее губ: не улыбка, нечто меньше улыбки, но хуже. Насмешка.

После этого пыл претендентов на трон резко остыл.

Мать Бес тоже была среди них. После исчезновения сына, неизвестно кем убитого, она заперлась в своих покоях и больше не выходила.

И Бес исчезла из виду.

Полгода Исида жила, не пересекаясь с ней. Лишь ранней весной они встретились вновь – если это можно назвать встречей. Исида просто увидела издалека, как Бес бродила по саду. Бесцельно. Словно забыла, зачем вышла.

Проходя мимо, Исида скользнула по ней равнодушным взглядом и подумала: «Ну хоть жива».

Тот день ничем не отличался от прочих – император вызвал Исиду к себе, и она несколько раз прошла по одной и той же дорожке, возвращаясь в покои.

И снова увидела Бес в саду.

Что-то кольнуло в груди – острое, едва уловимое. «Почему она все еще здесь?» Но мысль растворилась раньше, чем успела оформиться. Исида прошла мимо привычной изящной походкой.

И замерла.

Сердце забилось быстрее, чем следовало. Что-то было не так. Появилось неправильное, тревожное чувство, отчего засосало под ложечкой.

Она обернулась резко, почти рывком. Ноги сами понесли ее обратно. Рука потянулась вперед и сжала хрупкое запястье младшей сестры.

Бес качнулась, словно неживая кукла в руках уличного артиста.

– Ты… – голос Исиды сорвался, задрожал, выдав то, что она не хотела показывать. – Что ты вообще творишь?

Бес подняла глаза – медленно, с усилием, словно веки налились свинцом. Пустой взгляд скользнул по лицу сестры, но не смог сфокусироваться на ней.

Исида вдруг остро осознала: сестра выросла. Когда она только успела? Раньше была ребенком – маленьким, грязным, вечно смеющимся созданием. Теперь черты лица заострились, потеряли детскую округлость. Она стала девушкой, которая в перспективе обещала стать одной из самых красивых женщин двора. Только улыбка исчезла. Бесследно.

Бес молчала, переминаясь с ноги на ногу – механически, бессмысленно.

– Я спрашиваю! – голос Исиды зазвучал громче, пронзительнее, чем она рассчитывала. Гнев поднялся откуда-то из глубины, обжигающий и беспомощный одновременно. – Что ты здесь делаешь?!

Плечи Бес поднялись к ушам, все тело словно сжалось, стало меньше.

– Гуляю… – прошептала она еле слышно.

Исида стиснула зубы так, что скулы свело болью. Нет. Это не прогулка. Так не гуляют. Так медленно сходят с ума – круг за кругом, шаг за шагом, день за днем, стирая себя в порошок об одну и ту же садовую дорожку.

Горло перехватило. Слова прозвучали хрипло, надломлено:

– Когда… когда ты сюда вышла?

– А?..

– Когда ты выходишь?! Когда возвращаешься?! – Исида не узнавала собственный голос – отчаянный, почти умоляющий. – Скажи мне!

– Сестрица, я…

– День?! Два?! Неделю ты тут ходишь?! Месяц?! Всю зиму?! – слова вылетали одно за другим, как пощечины. – Сколько?! Сколько ты уже нарезаешь эти круги?!

Бес широко распахнула глаза.

Исида замолчала, пытаясь отдышаться. Грудь вздымалась тяжело, в висках стучало. Воздух застрял где-то в горле.

И тогда Бес улыбнулась. Слабо. Призрачно.

– Если пройти двадцать кругов, – произнесла она тихо, словно делясь важным секретом, – солнце садится. Значит, прошел еще один день, сестрица.

Исида потеряла дар речи.

Бес и прежде была никому не нужна – дитя без любви, без чьей-либо заботы. Теперь же, когда мать и брат исчезли, словно их никогда не было, что ей оставалось? Брошенная принцесса в глазах служанок – пустое место. Они, должно быть, не скрывали презрения.

Исида молчала – долго, мучительно долго. В ее кулаках, сжатых до боли, копилась бессильная ярость. Наконец она судорожно провела ладонями по лицу, но уже через мгновение взяла себя в руки и резко обернулась, будто приняла решение.

– Пошли со мной.

– Прошу прощения?..

– Не знаешь, куда себя деть, – приходи. Буду поить тебя чаем, пока не захлебнешься.

Так блуждания Бес превратились в тихие встречи за чайным столом Исиды.

* * *

Дни Исиды были расписаны до минуты, но вечера она упрямо отдавала младшей сестре – словно защищая последнее, что у той осталось.

Служанки Исиды провожали странную гостью взглядами, полными плохо скрываемого презрения. Принцесса, о которой все забыли, стояла на ступень ниже дочерей влиятельных семейств. Благородные девицы кипели от возмущения: «какая-то Бес» посмела занять место рядом с той, чьей благосклонности они так жаждали.

Злоба их больше не пряталась за учтивыми улыбками. Постоянные «случайные» оплошности, едва прикрытые издевательства – все это обрушивалось на Бес день за днем, пока она не начала сжиматься, словно пытаясь стать невидимой.

Но травили Бес не только они.

Исида была любимицей императора. Фракция императрицы не сомневалась: эта умная, острая на язык принцесса станет надежной опорой для Примо. И вот вместо того, чтобы корпеть над науками, она тратит драгоценное время на чай с никчемной сестрой. Это было непростительно. Это раздражало всех.

Однажды Бес понуро спросила:

– А мне… и вправду можно здесь находиться?

Исида приподняла бровь. Похоже, слухи добрались и до сестры.

Бес методично, почти механически принялась перечислять все причины, по которым она недостойна быть рядом с Исидой. Список тянулся и тянулся, пока горло не превратилось в пересохшую пустыню. Она залпом осушила чашку и чуть не поперхнулась.

Исида откинулась в кресле и негромко фыркнула – звук вышел горьким:

– Бес, ты правда думаешь, что между нами такая пропасть?

– Ну… не могу сказать, что нет…

– Тогда ты ошибаешься. – Исида посмотрела прямо на нее. – Наше положение одинаково. Дворец крутится вокруг тех, кто может занять трон. Мы с тобой – просто тени на обочине.

– Не понимаю… – Бес растерянно моргнула. – Но ведь у тебя комната раз в пять больше моей.

Неоспоримый факт. Крыть было нечем.

Исида поджала губы: слишком сложно для ребенка. Бес младше всего на два года, но сейчас, когда самой Исиде только-только исполнилось семнадцать, эти два года ощущались как целая жизнь.

Пришлось сменить подход. Исида выпрямилась и произнесла с нарочитым высокомерием:

– Знаешь, почему тебе вообще разрешают пить со мной чай?

– Почему?

– Потому что у тебя нет союзников, глупышка. Ты не опасна.

На этот укол Бес ответила застенчивой, почти извиняющейся улыбкой:

– Я знаю, сестрица.

Вопреки тем, кто ждал, когда старшая сестра наиграется и бросит младшую, их дружба с каждым днем становилась лишь крепче. Чем звонче смеялась Бес рядом с Исидой, тем больше старшая сестра растворялась в тени, шаг за шагом отступая от светского круга.

Она играла свою роль безупречно: держалась в полушаге позади Примо, словно признавая его первенство. Если на экзамене брат ошибался в двух-трех вопросах, она нарочно допускала пять промахов.

Эта странная леность раздражала Примо, но недостаточно, чтобы он решился высказать упрек вслух. Родня по матери качала головами, сокрушаясь из-за падающих оценок, но вопросов не задавала. Вундеркинды, взрослея, часто скатываются в посредственность – история избитая, никого не удивишь.

Присутствие Исиды, спрятавшейся за спиной Примо, с каждым днем тускнело, становилось все менее заметным.

И вдруг у нее появилось то, чего не было годами, – время. Сестры начали дремать вместе в послеполуденной тени, бродить по розовому саду, скользить на лодке по зеркальной глади озера.

Роскошь праздности оказалась сладкой, почти опьяняющей. Если не считать вздохов портнихи, с укором разглядывавшей увеличившуюся талию, дни текли тихо и безмятежно.

Так прошло лето. Пришла осень.

Возвращаясь после аудиенции у императрицы, Исида замерла: перед ней стояли Примо и Бес.

Судя по всему, сестренка попалась ему на глаза по дороге к ее покоям. Бес дрожала всем телом – с детства она цепенела рядом с Примо, и сейчас из ее рта не раздавалось ни звука.

Исида сделала шаг вперед и ровно произнесла:

– Старший брат, отпустите ее.

Примо обернулся и расплылся в преувеличенно радушной улыбке:

– А вот и моя прелестная сестрица!

Взгляд Исиды скользнул к его руке, сжимавшей запястье Бес. Похоже, он принял ее за дочь какого-нибудь придворного. Бес сильно изменилась – невзрачная в детстве, она хорошела с каждым днем. Неудивительно: ее мать попала в наложницы исключительно благодаря внешности.

Сестры тайком посмеивались над тем, что Бес, к счастью, пошла не в отца.

– Вообще-то, девушка, с которой вы изволите заигрывать, – тоже ваша сестра… сводная, – невозмутимо добавила Исида.

Примо нахмурился. Он резко разжал пальцы, словно обжегся.

– Моя сестра? – он грубо схватил Бес за подбородок, вскидывая ее лицо к свету, и прищурился – недобро, оценивающе: – Не особо похожа.

– Седьмая принцесса Эйлбес. Неужели не помните?

– А, та самая, что, говорят, прилипла к моей единственной родной сестренке.

Голос его стал острее, насмешливее.

Дружба Исиды и Бес давно стала дворцовой сплетней – всем казалось странным, что при столь несопоставимом положении они не только не разошлись, но и оставались неразлучны.

– Братьев и сестер столько, что всех и не упомнишь, – хмыкнул Примо, лениво почесав затылок. На губах его застыла почти хищная усмешка. – Хотя кто знает… Во дворце полно императорского семени – вдруг кто-то из вас и поддельный?

Бес вздрогнула и попыталась отступить. Примо оказался быстрее – перехватил ее запястье, сжав так, что девушка поморщилась. Он наклонился ближе и заговорил вполголоса, но достаточно громко, чтобы каждое слово прозвучало отчетливо:

– Эй, сестрица. А не захаживал ли, случаем, к твоей матушке мужчина в безлунные ночи?

Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по телу Бес, бесстыже разглядывая ее тело. Девушка смертельно побледнела. Она бросила на Исиду умоляющий, почти отчаянный взгляд. Та стиснула зубы и шагнула вперед, вклиниваясь между ними.

Толчок был слабым, но неожиданным – Примо невольно разжал пальцы. Он широко распахнул глаза и рассмеялся. Но во всей его показной расслабленности сквозило нечто опасное.

– Исида, ты что творишь?

– Прекратите. Немедленно.

– Я всего лишь подразнил робкую сестренку, а ты встаешь между мной и развлечением? – Голос его стал холоднее.

– То, что вы сказали, – оскорбление всей императорской семьи.

– Я лично собираюсь вычистить низкородную грязь из нашего рода – тебе что-то не нравится? – Теперь его злость проступила открыто.

На бесстрастном лице Исиды впервые мелькнула насмешка:

– Мне кажется, это не те слова, которые пристало говорить вам, братец.

– Что?!

– Меня саму терзают сомнения. Почему в вас, унаследовавшем самую благородную кровь, нет ни следа императорского достоинства?

Шлеп!

Голова Исиды дернулась в сторону от пощечины. В отличие от нее, привыкшей ставить на место словами, Примо без колебаний применял грубую силу.

Глаза ее вспыхнули чистой, обжигающей яростью. Она впилась в брата взглядом, полным ненависти. Жгучая боль на щеке не сломила ее – напротив, с губ сорвался звонкий, презрительный смех:

– Ничтожество, не способное совладать даже с собственными эмоциями, собирается править империей?

Примо замахнулся вновь.

На этот раз Исида не устояла. Она пошатнулась и рухнула на пол. Щека полыхала, в ушах звенело. Бес в ужасе зажала рот ладонями, но сдавленный, беспомощный крик все равно вырвался из нее.

Примо, словно не замечая ее, подошел к распростертой на земле Исиде. Он медленно присел на корточки, схватил ее за волосы и рывком дернул голову вверх – так, что шея болезненно выгнулась.

Исида все еще смотрела ему в глаза. Не отводила взгляда. Не сдавалась.

Губы Примо презрительно искривились:

– Ты и вправду спятила.

– Отпусти.

– Надо бы подумать, как воспитать эту твою упрямую голову. Может, просто шею свернуть – и дело с концом? – прорычал он ей в самое ухо, так близко, что дыхание обожгло кожу.

В тот же миг сзади раздался отчаянный, захлебывающийся плачем крик:

– Прекратите!

Бес кинулась вперед и закрыла Исиду собой. Ее трясло так сильно, что, казалось, она вот-вот упадет. Но она не сдавалась.

Для пугливой Бес это был настоящий подвиг. Она, не способная вымолвить и слова в присутствии Примо, теперь встала у него на пути. Она крепко обнимала Исиду, не давая той оттолкнуть себя. Слезы градом катились по щекам.

Любой, кто увидел бы эту сцену, счел бы Бес невыносимо жалкой.

Неожиданный шум привлек ненужное внимание. Под устремленными на него взглядами Примо нервно рассмеялся – смех вышел фальшивым, натянутым:

– Так вы сговорились выставить меня злодеем?

Он окинул обеих ледяным, полным презрения взглядом.

Слуга, замерший в нескольких шагах позади, крепко зажмурился и шагнул вперед. Он знал, что рискует навлечь на себя гнев Примо, но если не вмешается сейчас – гнев на нем выместит императрица. А это было страшнее смерти.

– Ваше высочество, слишком много глаз.

Примо сжал кулак так, что побелели костяшки. Разжал его. Резко развернулся и отчеканил каждое слово:

– Сегодня ночью Исиду во дворец не впускать. Кто даст ей одеяло, еду или что-то еще – выпорю собственноручно.

– Ваше высочество, на улице дождь…

– И что с того?! – рявкнул Примо, и слуга вздрогнул.

Тот сразу понял: это последнее послабление. Приказ был жестоким, но это все же было лучше, чем избиение принцессы до полусмерти на глазах у всего дворца.

Он молча склонил голову:

– Слушаюсь.

Была ранняя осень. Температура к ночи упала, холод пробирал до костей. Дождь хлестал нещадно – даже закаленную Исиду прошибало насквозь. Но она не пошла к Примо извиняться и провела ночь под открытым небом, не произнеся ни слова раскаяния.

Бес сидела рядом, прикрывая ее зонтом, и плакала – горько, безутешно, пока слезы смешивались с дождем. Позже Исида нарочно сделала вид, что разозлилась, и прогнала ее в покои.

После ночи под дождем Исида тяжело заболела. Жестокая простуда свалила ее с ног. Жар не спадал почти неделю, выжигая изнутри. Мягкосердечная Бес не отходила от сестры ни на шаг. Она винила в случившемся только себя – каждый взгляд на бледное лицо Исиды был немым укором.

Исида считала, что сама виновата – не угодила Примо, навлекла на себя его гнев, – но не стала снимать с младшей вину: наблюдать, как та суетится вокруг, было неожиданно… забавно. Даже трогательно.

Какое-то время она сдерживала свой скверный нрав, но природу не обманешь – характер у Исиды был колючий, как шипы роз. Прикосновение влажного полотенца ко лбу было неприятным, почти раздражающим, но она безропотно принимала заботу сестры, закрывая глаза.

Бес осторожно поправила волосы, разметавшиеся по подушке темным веером, и вдруг замерла. Голос ее дрогнул:

– Я рада, что у меня есть ты, сестрица.

– Почему? – Исида приоткрыла один глаз. – Заменяю тебе родных братьев и сестер?

– Ты не замена. – Бес покачала головой, и на ресницах ее блеснули слезы. – Ты уже моя сестра. Настоящая.

– Ты странная именно потому, что так считаешь, – пробурчала Исида, отворачиваясь.

Даже Примо, рожденный от тех же родителей, не казался ей братом – что уж говорить о Бес.

Бес тихо хихикнула – звук вышел смущенным, почти детским:

– И все же только ты зовешь меня ласковым именем.

У Исиды отвисла челюсть. Она уставилась на младшую сестру с невероятным возмущением.

Это же был результат многомесячного нытья самой Бес! Каждый раз при встрече она твердила как заведенная: «Зови меня ласково! Ну пожалуйста!» – что, прикажете терпеть такое?

А теперь эта нахалка еще и прозвище для нее самой придумала. Исида не знала, смеяться ей или возмущаться.

– Мне уже любопытно, каким был твой покойный брат. Таким же упрямым?

Бес склонила голову:

– Но мой брат не умер…

Сердце Исиды пропустило удар. «Как это возможно?»

Младший сын семьи Бес с малых лет притягивал к себе взгляды – его талант был слишком ярким, слишком опасным для тех, кто привык к тени. Даже маленькая Исида слышала сплетни о мальчике, чей дар превратил его в живую мишень.

Мать, так и не научившаяся прятать когти, сама подтолкнула сына к краю пропасти. Исида сглотнула невысказанное.

– Да, наверное, так и есть.

Женщина, не пережившая исчезновения сына, как будто похоронила и дочь. Но Бес ни разу – ни разу – не обронила слова упрека. Даже брата, впитавшего всю материнскую любовь без остатка, она продолжала любить с той безоговорочной нежностью, что граничила с самоотречением.

Исида теперь смотрела на нее по-новому. Перед ней сидела девочка, которой едва исполнилось пятнадцать, – девочка, научившаяся чувствовать чужую боль раньше, чем собственную. Совсем скоро ее ждал дебют в высшем свете. Никто даже не подумал об этом.

Исида не могла представить для Бес счастливого завтра. Не могла нарисовать в воображении ни одной светлой картины.

Красота – это валюта, за которую ее продадут. Но вряд ли дорого. Молодые, красивые и богатые ищут невест с влиянием, со связями. С тем, чего у Бес не было и никогда не будет.

Исида откинула голову на спинку кресла, устало глядя в потолок:

– Я боюсь за тебя.

– За меня? – В голосе Бес прозвучало искреннее недоумение.

Исида не ответила. Не стала перечислять все страхи, что терзали ее душу, – Бес и без того все понимала. Она всегда понимала больше, чем следовало бы в ее возрасте.

Бес лишь молча улыбнулась – одной из тех улыбок, что говорят громче слов. Не волнуйся. Все будет хорошо. Теплым взглядом она окутала погруженную в мрачные мысли Исиду, словно это она была старшей, а не наоборот.

Но все тревоги Исиды оказались до нелепости напрасными: судьба сыграла с ними в куда более жестокую игру. Бес не дожила даже до первого снега, и убийцей был Примо.

Причина была настолько ничтожной, что даже называть ее мотивом для убийства казалось абсурдом: Исида не извинилась за прилюдное неповиновение и оскорбление брата.

В день охотничьего турнира, венчавшего праздник урожая, Бес получила стрелу в сердце.

Примо схватил Исиду за руку прямо на трибунах и потащил в лес. Она поморщилась от грубости его хватки – но уже в следующее мгновение в жилах Исиды застыла кровь. В зарослях лежал силуэт.

– Запечатлей этот момент в памяти, сестрица, – голос Примо был до омерзения спокоен. – Я могу стереть с лица земли все, к чему ты привязана. Так что учись склонять голову.

На его лице расцвела улыбка – улыбка человека, который только что отнял жизнь и наслаждался этим.

Ноги не слушались. Исида упала на колени и поползла к телу, протянула дрожащую руку, коснулась плеча. К счастью или к проклятию, всего одна стрела. Тело не изуродовано.

Когда она увидела застывшее лицо Бес, мир погрузился во тьму. Целый месяц после этого Исида не покидала своих покоев.

Первые три дня она не притрагивалась к еде – няня рыдала под дверью, умоляя хоть что-нибудь проглотить. Когда Исида устала от звуков чужой боли, добавившейся к ее собственной, она начала есть – механически, без ощущения вкуса, лишь бы прекратить эти причитания. Остальное время она проводила в забытьи, похожем на смерть.

На самом деле Бес была не первым человеком, которого она потеряла.

Впервые за долгие годы Исида позволила себе вспомнить о наставнице – женщине, которая покинула дворец, приняв на себя чужую вину, прикрыв спиной лень и безответственность Примо. Та клялась писать регулярно. Но чтобы пересчитать ответные письма, хватило бы пальцев одной руки.

А потом письма и вовсе прекратились. Когда Исида наконец узнала правду, было уже поздно: ревнивый муж наставницы превратил дом в тюрьму, а саму ее – в узницу.

Исида открыла глаза. В их глубине вспыхнуло нечто новое – не надежда, не скорбь. Холодная, выстраданная решимость.

На следующий день она пришла к Примо, опустилась на колени и принесла извинения. Она признала свою глупость, свою непочтительность к старшему брату. Коснулась лбом холодного камня пола – в знак покорности, которой в ее сердце не осталось и следа.

«Такого больше не повторится».

Ложь прозвучала как правда.

Исида стала тенью Примо, его правой рукой. Он был безмерно доволен собой: наконец-то сломал строптивую сестрицу, вытравил из нее всякое своеволие.

Бес исчезла из памяти дворца. Ее имя больше не звучало в коридорах, не скользило в разговорах придворных. Да и кто бы стал о ней говорить? С ней общалась только Исида.

Даже мать, узнав о смерти дочери, не показалась людям на глаза. Не пролила ни слезинки на виду у других. Возможно, не пролила и вовсе.

Вместо человека, с которым можно было разделить воспоминания, Исида искала места, где любила бывать Бес. Бродила по заброшенному заднему саду, пока закатное солнце не растворялось в сумерках, окрашивая мир в цвет запекшейся крови.

Там, где когда-то ребенок, потерявший мать и брата, ходил кругами, убивая бесконечные часы одиночества, Исида вдруг замерла – ей почудился зовущий голос.

Она резко обернулась. Пустота.

Забытая всеми, Бес осталась единственной настоящей сестрой Исиды.

Никто больше не помнил, как заразительно и светло она смеялась – и как этот смех умел успокаивать встревоженные души. Какие цветы она любила и о каких несбыточных мечтах шептала в темноте. Кого любила всем сердцем и какие дерзкие, нежные прозвища придумывала близким – как ее язык, выговаривая эти имена, превращал их в музыку.

Все это знала только Исида. И абсолютно никто больше.

– Что случилось, сестрица?

Исида подняла покрасневшие, опухшие глаза. И увидела лицо, болезненно похожее на Бес.

«Быть может, той ночью сестра и правда явилась мне во сне? Указала, кому можно доверять в этом логове змей?»

Исида призналась себе в том, что боялась признавать: этот человек был абсолютно защищен от нее. Был единственным из всех братьев и сестер, кому она физически не могла причинить вреда. Не могла и не хотела.

Младший брат Бес – семья, которую та любила беззаветно. И один из немногих, кто еще помнил о ее существовании.

– Ты должен благодарить свою мертвую сестру, – губы Исиды искривились в жестокой усмешке, взгляд впился в Бенджамина.

– Что?..

– Если бы не эта жалкая братско-сестринская любовь, – она протянула слова, смакуя каждое, – я бы уже давно содрала с тебя шкуру.

Исида сорвалась с места и в два шага настигла его. Пальцы вцепились в воротник, рывком притянув его лицо к своему. Она прошипела так, что слова резали слух острее крика:

– Это ты проболтался?

– О чем вы вообще?

Бенджамин был ошеломлен. Внезапное появление Исиды из темноты его собственной комнаты, где она поджидала, как хищник в засаде. Ее странные, обрывочные обвинения. Визит без предупреждения – и так плевок в лицо приличиям, но этот допрос находился уже за гранью.

– У нее не могло быть других источников. – Слова сыпались из уст Исиды, словно удары хлыста. – Ты юнец, который только начал плести паутину связей в столице. Да и в Беллаче, судя по всему, только и делал, что корпел над книгами.

Взгляд ее сверлил, прожигал.

Бенджамин по-прежнему не понимал, о чем идет речь. Он поморщился, стараясь сохранить остатки достоинства:

– Да о ком вы вообще говорите?

– Об эрцгерцогине.

Лицо Бенджамина окаменело. Он рывком сбросил руку Исиды – с такой силой, что она отшатнулась. Воротник так и остался смятым.

– Астина… Какое отношение она имеет к этому?

На его взрыв Исида ответила презрительным смешком. Она откровенно упивалась тем, как он теряет самообладание, как трещит его маска:

– Раз уж на «ты» перешли – значит, были достаточно близки? – Ее голос стал ядовито-сладким. – Что, запал на замужнюю женщину? Как романтично.

– Как бы там ни было, это не ваше проклятое дело! – Бенджамин сделал шаг вперед, в глазах его полыхнул гнев. – Сначала объясните, зачем вы вообще тащите ее имя в эту грязь!

– Предатель, продавший информацию, еще смеет повышать голос? – Исида не отступила ни на дюйм, ее слова обожгли воздух между ними.

На лице Бенджамина отразилось нечто большее, чем шок – почти ужас:

– Предатель?

Исида была готова аплодировать его актерскому мастерству. Не знай она истинную причину, по которой Бенджамин вернулся во дворец, она бы купилась на эту игру. Непременно бы купилась.

Она смотрела с ледяным презрением на человека, который, ослепленный жалкими чувствами, похоронил дело, стоившее стольких жертв.

«Включая жизнь его собственной сестры».

После того как эрцгерцогиня заявила, что знает о местонахождении кубка наследника, Исида стала разузнавать о ней все, что могла. И наткнулась на пустоту.

У эрцгерцогини еще не было нужных связей в высшем свете для обмена информацией – ни доверенных собеседниц, ни постоянных союзников. Она не посещала регулярно какие-либо салоны или собрания, где можно было бы подслушать нужные сведения.

Да и догадаться о намерениях Исиды, просто размышляя логически, было невозможно. Она обманывала даже Примо – человека, чья власть уступала лишь императорской. Человека, который считал себя всевидящим.

Оставался лишь один источник утечки – Бенджамин.

Говорили, перед аудиенцией у императора эрцгерцогиня навестила именно его. Наверняка тогда и выудила информацию – хитростью или же задав прямой вопрос, неважно.

– Не знаю, какое недоразумение привело вас сюда, но я Астине ничего не говорил, – выдавил Бенджамин, с трудом собирая осколки самообладания.

Он давно знал, что Астина незаурядна. Но на этот раз даже он был поражен.

В тот полдень, после визита Исиды, Бенджамин услышал новость о возвращении кубка наследника – и едва устоял на ногах от изумления. Император вызвал его лично, с детским восторгом показал ему вновь обретенную реликвию и даже причмокнул от удовольствия, как ребенок, получивший долгожданную игрушку.

Когда Бенджамин сказал, что едет в имение Аталлента спасать Астину, отец отнесся к этому с безразличием – махнул рукой, как на блажь. Теперь же благодаря этому «спасению» император расхваливал проницательность сына и горько сожалел, что не смог сделать эрцгерцогиню его женой.

Бенджамин думал, что на этом все закончилось. Но худшее только начиналось. Исида явно – и катастрофически ошибочно – решила, что именно он передал Астине информацию об особенности кубков.

И теперь она требовала ответа.

– Я и сам не знал о кубках-близнецах.

– Не отпирайся. Речь не о кубках. Зачем ты рассказал ей о нашем плане?

– Мы говорили меньше получаса. Да и с какой стати мне…

Лицо Бенджамина, еще секунду назад пылавшее от возмущения, побледнело до мертвенного оттенка. Он спросил с таким напряжением в голосе, что слова едва не оборвались на полуслове:

– Астина… знает о плане? Что вы имеете в виду?

Исида нахмурилась, наблюдая за его реакцией, словно пыталась прочесть невидимый текст:

– То есть… не ты?

– Разумеется, нет! – Бенджамин вспыхнул. – Какой идиот втянет любимую женщину в это логово змей? Что сказала Астина? О чем вы вообще с ней говорили?

Он резко сократил расстояние между ними и навис над ней. Он заговорил низко – каждое слово несло в себе предупреждение:

– Не смейте ее трогать, если не хотите лишиться и моей поддержки тоже.

В голосе звучала угроза, но Исида без труда уловила во взгляде то, что он пытался скрыть, – отчаянную тревогу. Сжатые ладони демонстрировали попытку казаться сильным. Едва заметная дрожь выдавала его с головой. Он был до смерти напуган одной лишь мыслью о том, что любимая женщина может оказаться в опасности.

Осознав, что Бенджамин не врет – не может врать, – Исида растерянно отступила.

Если не он, то откуда утечка?

Она прикрыла рот рукой, погружаясь в лихорадочные размышления.

«Неужели эрцгерцогиня догадалась сама? Но как? Как это возможно?»

Смятение исказило ее черты.

Неясен был не только источник информации. Она никак не могла постичь намерений эрцгерцогини. Та отчетливо дала понять: кубок Исиды – кубок победителя. А тот, что достался Примо, – кубок проигравшего.

Если верить ее словам, она косвенно выразила поддержку Исиде. Более того, если бы Астина действительно стояла на стороне Примо, то давно бы разоблачила Исиду как воровку настоящей реликвии.

Все улики сходились в одной точке. Но Исида никак не могла заставить себя поверить в такую невероятную, почти оскорбительную удачу.

Она с силой прикусила губу до металлического привкуса крови во рту:

– Если ты сейчас врешь мне, Бенджамин, – я этого не прощу. Никогда.

– А вы, сестра, и не вздумайте использовать Астину в своих целях, – он огрызнулся со звериной свирепостью. – Чего бы вы ни добивались – если она не захочет, то вы ничего не получите.

Они яростно смотрели друг на друга, как два хищника, готовых броситься в схватку. Исида отвела взгляд первой.

Впрочем, если он и солгал, то какое наказание она может ему назначить? Даже эти дерзкие пререкания младшего брата не вызывали желания поставить его на место.

Исида не собиралась обламывать когти, которые Бенджамин выпустил ради защиты любимого человека. Это была именно та сила, которую она так отчаянно хотела дать Бес. Та сила, которой ее сестре так не хватило.

Исида горько усмехнулась и пробормотала себе под нос:

– Брошенный котенок, а коготки наточены.

«Все мы ищем в других отголоски тех, кого когда-то любили и потеряли».

Исида медленно выдохнула. Любовь делает людей сильными. Любовь делает людей уязвимыми.

И то и другое можно обратить в оружие.

* * *

Приглашение от Исиды пришло после полудня на следующий день.

Астина не сомневалась: все это время принцесса собирала крохи информации о новой эрцгерцогине, просеивала слухи, выискивала трещины в безупречном фасаде. Женщина, способная скрывать замыслы даже от собственного брата, не станет действовать вслепую.

Астина предвидела, что ее прошлое будут проверять, но это не вызывало беспокойства. Если Исида не обладает даром чтения мыслей, в жизни прилежной студентки академии ничего подозрительного было не найти.

– Вы уверены, что хотите ехать одна? – спросил Териод, не скрывая беспокойства.

Астина улыбнулась, глядя на мужа, вышедшего проводить ее до самых ворот.

– Да, не волнуйтесь.

Но волноваться было о чем. Эта встреча могла определить их место в хищной иерархии двора. В идеале они явились бы вместе – демонстрируя силу, единство, неделимость. Но нестабильность Териода оставалась их главной слабостью, которую нельзя показывать врагам.

С той ночи, что они провели вместе, Териод больше не превращался в зверя. Радоваться полному снятию проклятия было преждевременно – оно терзало его слишком долго. Супруги решили пока наблюдать за развитием событий.

Если близость позволяла ему оставаться человеком дольше, чем поцелуй, то прежде всего нужно было понять, сколько у них времени. Поцелуй давал полдня в человеческом облике – четкий ориентир. Для близости прецедентов не существовало. Оно и понятно: для Териода это было впервые.

Не зная, когда он вновь может обернуться зверем, Териод избегал долгих отлучек. Встреча с Исидой не стала исключением.

Оказавшись единственной, кому предстояло решать судьбу рода, Астина ощутила неловкость. Исполнять обязанности главы дома – немалое бремя для супруги, не прожившей в браке и года. Впрочем, сам муж готов был отдать ей что угодно, начиная с себя.

– Я скоро вернусь, – мягко добавила Астина.

Оливер, наблюдавший за ними, довольно улыбнулся. Еще недавно он опасался размолвки после их игры в кошки-мышки, но супруги, словно по волшебству, внезапно поладили. Дворецкий вежливо оттеснил эрцгерцога, не желавшего отходить от жены, и закрыл дверцу кареты.

– Счастливого пути.

– Да, я поеду. Спасибо тебе.

Оливер, уже начавший церемонный поклон, замер на полпути. Голова его дернулась вверх с такой скоростью, словно кто-то потянул за невидимую ниточку.

– Ваше высочество?.. – голос дворецкого дрогнул. – Вы только что… ко мне… на «ты»?..

Фраза повисла в воздухе. Оливер явно боялся, что его удивление прозвучит как упрек. А упрекать хозяйку дома – даже мысленно – дворецкому не пристало.

С самого замужества эрцгерцогиня упорно обращалась к нему на «вы», прикрываясь странноватым объяснением: «Не перехожу на „ты“ с теми, кто старше». При этом с поваром, которому стукнуло без малого пятьдесят, она болтала на «ты» с первого дня, не испытывая мало-мальски душевного дискомфорта.

Оливер склонялся к мысли, что дело в уважении к его преданности роду. Но что же такое произошло, что она так внезапно изменила правила их маленькой игры?

Словно прочитав его немой вопрос, Астина улыбнулась – тепло, чуть лукаво.

– Теперь я эрцгерцогиня по-настоящему.

– Прос… простите?

Оливер моргнул, окончательно сбитый с толку. Неужели раньше она была ненастоящей? Или это снова шутка нового поколения, которую он, человек старой закалки, просто не способен понять?

Астина лишь загадочно улыбнулась и кивнула кучеру. Карета тронулась. Огромный особняк начал таять за окном, скрываясь вдали. Астина проводила его взглядом – здание, которое лишь теперь стало ее настоящим домом.

Их брак обрел плоть и кровь только после вчерашней ночи. Когда она еще подумывала о разводе, титул эрцгерцогини ощущался чужим платьем, взятым напрокат. Но теперь… теперь она решила принять Териода – со всеми его чувствами, тревогами, нелепой нежностью – и попробовать жить по-новому.

Эта почти сказочная развязка рождала внутри смесь умиления, недоверия и робкой радости.

Астина прикрыла глаза, и в памяти тут же всплыли слова мужа, произнесенные вчера с проникновенной мягкостью: «Десять лет. Сто. Тысячу. Сколько бы ни потребовалось. Кто бы ни ранил вас когда-то – я заставлю вас забыть. И полюбить меня».

Вместо того чтобы требовать ответных чувств, он предложил ей просто попробовать. Эта деликатность напоминала об их первой встрече – когда он, не пугая «купленную» невесту разговорами о долге и обязательствах, лишь попросил остаться рядом.

Его тихая, почти застенчивая нежность вселяла странную надежду: может быть, однажды она и правда сможет быть счастлива. По-настоящему, а не понарошку.

«Но для спокойной семейной жизни сначала нужно разобраться с делами», – усмехнулась Астина, выходя из кареты.

Дорога заняла немного времени. Дворец располагался недалеко от резиденции эрцгерцога, а до покоев Исиды оставалось еще чуть-чуть пройти пешком. Служанка, молча скользнувшая вперед, провела ее через анфиладу залов.

Астина шла неспешно, любуясь картиной послеполуденного дворца: солнечные блики на мраморе, приглушенные голоса где-то в глубине коридоров, запах свежих цветов из невидимых ваз. Почти сонное умиротворение.

Эта безмятежность странно контрастировала с тем, что ждало впереди.

– Прошу.

Служанка распахнула тяжелую дверь. Астина переступила порог.

Покои Исиды хоть и уступали императорским в откровенной роскоши, но поражали изысканностью. Потолки парили так высоко, что невольно думалось: не разнесется ли голос эхом по комнате, выдавая каждую интонацию, каждую ложь?

Исида уже ждала. Она сидела неподвижно как изваяние и лишь жестом пригласила Астину занять место напротив.

– Рада видеть вас, эрцгерцогиня, – голос принцессы скользил, словно шелк по лезвию. – Благодарю, что, несмотря на срочный вызов, вы не побоялись столь долгого пути.

Пауза перед словом «столь» была едва заметной. Но Астина ее уловила.

– Для меня честь получить приглашение, – присаживаясь, ответила она с безупречной учтивостью.

Лицо Исиды смягчилось, но глаза остались холодными, оценивающими.

– Благодаря вам удалось устранить позорные слухи, и его величество весьма вами доволен, – произнесла принцесса, словно читая по бумажке. – Сегодня я позвала вас, чтобы отметить ваши заслуги.

– Вы слишком меня хвалите, – Астина улыбнулась. – Мне даже неловко.

Ситуация балансировала на грани абсурда. Обе прекрасно знали: то, что Астина передала императору, – чаша проигравшего. Артефакт, способный перевернуть баланс сил при дворе. И обе делали вид, будто это пустяк, достойный лишь вежливой благодарности.

Улыбка Исиды стала чуть опаснее.

– Вы благодетельница императорского дома. Считайте меня другом и проведите этот день в свое удовольствие.

«Друг, – мысленно усмехнулась Астина. – Какое милое слово для описания потенциального врага».

– Я лишь вернула то, что принадлежит императорскому дому, – произнесла она ровно.

– Как скромно, – Исида наклонила голову, словно любуясь редким цветком. – Хотите сказать, просто вернули ее на место?

– Да. Туда, где ей и положено быть.

Воздух между ними сгустился. Исида взяла чашку, сделала глоток и так же беззвучно поставила ее обратно.

Пауза затянулась. Каждая секунда тишины давила сильнее предыдущей. Принцесса отступила первой.

– Не понимаю, – произнесла она, и в голосе впервые мелькнуло что-то человеческое.

Главное правило борьбы – никогда, ни при каких обстоятельствах не показывать слабые карты. Исида знала это лучше кого бы то ни было. Но сейчас она столкнулась с противницей, которая знала о ней все, в то время как сама принцесса блуждала в темноте. Если собеседница и впрямь питает к ней симпатию, нет смысла нагнетать обстановку жестким допросом.

– Что вы имеете в виду?

– Честно говоря, я в недоумении. Почему вы мне все это говорите?

Астина выдержала паузу, глядя прямо ей в лицо.

– Принцесса, мне хорошо знакомы такие глаза, как у вас.

Исида удивленно приподняла брови.

– Глаза?

– Глаза человека, охваченного желанием, – Астина чуть наклонилась вперед, словно делясь секретом. – Жадным, всепоглощающим. Но все, кто их замечал, проходили мимо, не придавая значения. Потому что не хотели замечать.

Воздух между ними сгустился. Исида застыла.

– Продолжайте, – выдохнула принцесса, но в словах ее звучало не приглашение, а требование.

– Вас не разоблачили лишь потому, что никто не мог заподозрить в вас такие амбиции, – Астина усмехнулась. – Разве не смешно? Под прицелом – Бенджамин, у которого нет никаких планов, а вы остаетесь в тени. Невидимая и недооцененная.

Исида медленно откинулась на спинку кресла.

– Но вы думали иначе? – Голос принцессы звучал обманчиво мягко.

– И оказалась права.

– Видимо, вы не подумали, – Исида наклонилась вперед, и улыбка ее стала опасной, – что я могу устранить вас, чтобы сохранить тайну?

Угроза повисла в воздухе, острая, как лезвие у горла.

Астина даже не моргнула.

– Разве вы не посоветуетесь сначала с Бенджамином? – произнесла она с невозмутимым спокойствием. – А он не скажет обо мне ничего дурного.

Исида замерла.

«Попала».

Это была правда. Она вспомнила, как Бенджамин вышел из себя, стоило ей небрежно упомянуть эрцгерцогиню. То, как он бросился защищать любимую, выглядело почти отчаянно.

Абсурд. Чистейший абсурд: Бенджамин считал, что Астину нужно оберегать от мира, а она сама первой вышла к Исиде – прямо в логово врага.

Принцесса медленно выдохнула. Карты перетасовались. Игра обретала новые правила.

– Могу ли я считать, – осторожно, словно прощупывая лед над пропастью, произнесла Исида, – что вы затеяли этот разговор, потому что наши цели совпадают?

Астина не спешила с ответом.

– Сложно сказать.

Исида почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она ожидала согласия – быстрого, уверенного. Ожидала союза, который укрепил бы ее позиции. До сих пор эрцгерцогиня всем видом давала понять, что готова стать союзницей. Каждый жест, каждое слово намекали на это.

С поддержкой дома Аталлента Исида обрела бы несокрушимую опору.

Но теперь… теперь почва уходила из-под ног.

«Сложно сказать». Что это значит? Торг? Предупреждение? Или нечто худшее – отказ, завуалированный вежливостью?

Исида смотрела на Астину, пытаясь прочесть ответ на ее непроницаемом лице, и впервые за долгое время почувствовала, что не контролирует ситуацию.

Однако Астина с безупречной улыбкой продолжила:

– Я надеюсь, принцесса, что вы сами дадите мне повод вас поддержать.

«Другими словами – убедите меня».

Исида едва не рассмеялась. Она думала, что будет оценивать Астину, но та перевернула все с ног на голову. Дом Аталлента был слишком могущественным – даже Примо не удалось его заполучить. Как ни досадно, но эрцгерцогиня имела право ее проверять.

Однако самолюбие Исиды взбунтовалось. Она не желала склоняться.

Она закинула ногу на ногу.

– А вы нахальны. Разве не вы проявили инициативу?

– Да, и благодаря этому вы получили великолепную возможность.

– Даже не знаю – вы дерзкая или просто безрассудная. Выбор у вас был ровно до того момента, как вы признались, что в курсе моих планов.

– Однако я пока не могу понять: вы и правда достойны трона – или просто еще один честолюбец, опьяненный собственной значимостью?

Исида усмехнулась:

– Тогда я докажу свои способности самим фактом своего существования. Как думаете, кто избавился от всех наследников в этом дворце?

– Убийство братьев и сестер не повод для гордости.

– Это было бы так, будь они родными. Как считать семьей тех, кто каждую ночь заставляет гадать, чей клинок придет за тобой на этот раз?

В голосе Исиды было слышно раздражение. Но Астина не отступила:

– Даже если вы не считали их родными, это не оправдывает убийства. Как править народом тому, кто попирает жизни?

– Смешно. А сколько людей погибло по вине императрицы Мартины? Убей множество – и тебя назовут великим.

– Именно поэтому ей пришлось передать трон Эльсиеру, – с горькой усмешкой ответила Астина.

История прославила Мартину, но в ее время сопротивление было ожесточенным. Знать, потерявшая близких, открыто бунтовала. Трон, запятнанный ненавистью, не мог стоять долго. Тогда Мартина поняла, что должна уйти.

Именно поэтому она передала власть Эльсиеру и помогла восстановить мир.

Взгляд Исиды похолодел.

– Вы предъявите те же требования моему брату Примо?

Примо убивал ради забавы. В его жестокости не было даже видимости высокой цели. Если тот, кто не ценит жизнь, не может стать правителем, то Примо был еще менее достоин трона, чем Исида.

Она ждала, что Астина промолчит или защитит его. Но та покачала головой.

– Нет.

Исида замерла. В ее глазах мелькнула растерянность.

– Тогда почему…

– Такое отношение подданных будет преследовать вас всю жизнь. Вы готовы к этому?

Астина смотрела на нее холодным, отстраненным взглядом. Исида поняла, к чему она клонит. Знать оправдывала жестокость Примо, видя в ней амбиции. Его жестокость внушала лишь страх. А как назовут того, чьи замыслы не находят понимания?

С губ Исиды сорвался тихий смешок, похожий на восхищение. Как искусный политик она мгновенно взяла себя в руки и вздернула подбородок.

– Эрцгерцогиня, я наслышана о вас. Вы привлекательная и неудобная фигура. Я могла бы предложить вам многое: богатство, почести, власть, уступающую лишь императорской… Но, похоже, вас это не интересует.

Исида перечислила все, что могла ей дать. Даже сама она, еще не достигшая вершины, была одной из важнейших персон империи.

Она посмотрела на Астину с уверенной улыбкой:

– Тогда как насчет того, чтобы создать вторую Мартину? – Раз Астина искала в Исиде волю, Исида ей ответила с дерзкой уверенностью: – Насмешки, презрение, страх или осуждение – я готова вынести все.

Вторая Мартина. Предложение создать новую легенду.

Астина чуть не рассмеялась. Она пришла с расчетом помочь Исиде, но принцесса была лишь средством. Изначально Астина хотела только пригрозить положению Примо – отплатить за унижение памяти Мартины.

Но теперь у нее появился интерес к самой Исиде. Принцесса не знала о прошлой жизни Астины, ее слова были лишь совпадением. Возможно, она хотела призвать ее к женской солидарности, приводя в пример великую императрицу.

Амбиции наивного юнца? Возможно. Но Астине этот ответ понравился.

– Амбиции, ради которых стоило поднести настоящий бокал, – удовлетворенно сказала она.

Исида прищурилась.

– Что вы имеете в виду?

– Я уже обсудила это с эрцгерцогом. Можете не беспокоиться о поддержке. Полагаю, вы предпочтете помощь из тени – это на руку и нам.

Исида не ожидала такого легкого согласия. Если вопрос уже решен с эрцгерцогом – значит, ответ был известен с самого начала.

– Похоже, вы надо мной подшутили, – усмехнулась она.

– Привыкайте. Ваша новая союзница любит шутки.

Астина задержала взгляд на Исиде – такой похожей на нее и такой иной.

У Мартины было много слабостей. Пол, происхождение, грехи Вальдо – все ставилось ей в вину. Она часто гадала: каково было бы родиться принцессой и получить трон по праву? Она не стыдилась своего прошлого, но не могла не задаваться этим вопросом.

И вот спустя сто с лишним лет перед ней стояла женщина, способная на него ответить. Впервые Астина посмотрела на Исиду с искренним пониманием.

– С нетерпением жду, что вы покажете.

– Я оправдаю ваше доверие.

– Ожидаю приятного сотрудничества.

– Надеюсь, вам будут в радость и беседы с изящными свиньями из древних родов. Скоро состоится ежегодная императорская охота, а сразу после нее – прием в вашу честь.

Поскольку ей не сообщили об этом заранее, Астина с недоумением переспросила:

– Прием? В мою честь?

– Это план его величества, чтобы не упустить такую ценную фигуру, как вы. Торжественный прием в честь эрцгерцогини, присягнувшей на верность дворцу. Вся знать соберется после охоты, и там, на глазах у всех, Примо должен будет принять от вас чашу.

Исида произнесла последние слова с плохо скрываемой досадой. Публичная церемония, где ее брат получит чашу из рук Астины, – еще один способ императора укрепить позиции наследника.

Исида презрительно скривила губы и со стуком поставила чашку. Спохватившись, что ее слова могли прозвучать как упрек, она смягчила тон:

– Меня не раздражает, что чаша вернулась к Примо. Я и не собиралась оставлять ее себе навсегда. Чем дольше скрываешь – тем выше шанс попасться.

– Вы рассчитывали сначала подпортить его репутацию, а потом вернуть чашу.

– Верно. Изначально найти ее должна была я. Тогда Примо больше бы мне доверял.

Но теперь благодаря Астине подлинник остался у Исиды. Истинная чаша – у нее, а Примо досталась жалкая копия. Более того, она заручилась поддержкой Аталлента, о которой Примо и мечтать не смел.

Исида почти физически ощущала сладость победы.

– Это все благодаря вам, – признала она.

– Нет. Вы достойны этой чаши.

Астина знала, сколько сил Исида вложила в борьбу с Примо. Удача благоволит подготовленным.

– Возьмите с радостью то, что принадлежит вам по праву.

Прошло много времени, прежде чем Астина покинула покои Исиды. В коридоре ее ждал Бенджамин – стоял, привалившись к стене, явно недовольный.

Астина лишь приподняла бровь и прошла мимо.

Бенджамин бросился догонять ее:

– Астина!

– Тише.

– По-твоему, я могу говорить тихо? – Он преградил ей дорогу. – О чем ты беседовала с моей сестрой?

Астина огляделась. Бенджамин, заметив ее беспокойство, пояснил:

– Я отослал всех. Говори свободно.

И правда, вокруг стояла мертвая тишина.

– Я сказала ей то, что она хотела услышать.

– Про чашу? Про ее планы?.. Черт, неважно! Ты собираешься поддерживать Исиду?

– Да.

Лицо Бенджамина вытянулось. Астина понимала его замешательство. Дом Аталлента не нуждался в милости императорской семьи. Разумнее было бы сохранять нейтралитет, нежели ввязываться в борьбу с негарантированным исходом. Никто в здравом уме не согласился бы помогать Исиде.

Астина могла сделать вид, что ничего не знает. То, что она раскрыла карты, казалось непредсказуемым капризом.

– И что ты с этого получишь?

Бенджамин раздраженно запустил руку в волосы.

Астина слегка улыбнулась.

– То, что ты, будучи принцем, никогда не поймешь. Я хочу, чтобы трон, который она получит, остался незапятнанным.

Бенджамин выглядел растерянным. Понял бы он ее лучше, если бы знал о ее связи с Мартиной?

Астина зашагала по белому коридору.

– Я всегда предпочитала быть другом императора. У императора слишком много забот, а друг может пользоваться его властью без обязательств.

– Ты понимаешь, что выбрала сторону с меньшими шансами?

– Исида станет императрицей. Я так решила.

Ее голос звучал так, будто иначе и быть не могло. Ей и в этот раз предстояло решать, кому достанется трон, – как во времена Эльсиера.

Это ее империя. Она создала ее своими руками. Она не позволит потомкам разрушить наследие. Примо с его вспыльчивостью не годился для трона. То, что придется устранить потомка давнего друга, было немного печально, но не более. Раз уж кому-то суждено погибнуть и остановить это нельзя – разумнее выбрать лучшего.

Исида тоже потомок Эльсиера.

– Подумай еще раз, – взмолился Бенджамин. – Это не то решение, которое принимают сгоряча.

Астина посмотрела на него.

– Почему ты сам поддерживаешь Исиду?

– Это… – он запнулся.

– Ты сделал свой выбор. А я – свой. Смирись.

Бенджамин был выкован рыцарской традицией – защищать, ограждать, решать. Его любовь требовала крепостных стен вокруг нее.

Именно поэтому Астина оборвала его, едва он открыл рот:

– Бенджамин, ты не мой защитник.

Она знала: им движет не жажда власти, а искренняя забота. Когда между ними проходила безопасная граница дружбы, он был опорой – верной, надежной. Но влюбленность переплавила его. Тот, кто стоял рядом, теперь хотел встать впереди, заслонить собой весь мир. Он перестал видеть в ней равную и увидел хрупкую фигуру, которую нужно уберечь.

А Астина не искала убежища. Ей был нужен тот, кто не испугается ее силы.

Странно: другой мужчина ухаживал иначе – и это эхо до сих пор жило где-то под ребрами. Териод никогда не защищал ее. Он просил остаться. Не выстраивал стен, не загораживал дорогу. Просто шел рядом – как равный.

Астина с удивлением осознала, что скучает по Териоду. Хотя это было нелепо: прошло не так много времени с их расставания, да и особняк был в нескольких минутах езды.

Она прошла мимо Бенджамина. Он застыл, но догонять ее не стал. Вскоре за спиной глухо простучали шаги – видимо, он решил выведать правду у сестры.

Астина замерла. Что-то в его словах зацепило ее – обрывок памяти, чужой голос из прошлого. Она обернулась. Но коридор уже был пуст.

Взгляд упал на сад справа. Он почти не изменился за столетия. И небо над ним казалось вечным – то же небо, что было здесь сотни лет назад.

«Вы уверены, что хотите отдать мне трон? Подумайте еще раз. Вы добились этого всего своими силами: потом и кровью», – вспомнились слова Эльсиера.

Астина закрыла глаза, отсекая прошлое от настоящего. Она уже знала, что ответить.

– Мое время прошло, Эльсиер, – прошептала она и зашагала вперед.