И я только с тростинкой в руках.

Ночь спокойна была, луна в ущербе,

а земля пахла дождем недавним.

Я прошептал: “Воспоминанье болит, где бы его ни коснуться,

5.      неба совсем уж мало, а моря нет уж более.

То, что днем убивают, на повозках за горный хребет увозят”.

Пальцы мои в забытьи на свирели играли,

подаренной старым пастухом за то, что я сказал ему:

“Добрый вечер!”.

Другие ведь уже совсем позабыли приветствия:

10.      просыпаются, бреются и принимаются за

повседневный труд до изнеможения —

подрезанье ли ветвей, оперирование ли – методично,

бесстрастно:

боль мертва, как Патрокл, и никто ошибок не делает.

Я подумал было наиграть мелодию, но затем

устыдился другого мира,

который видит меня сквозь ночь среди моего света,

15.      сотканный живыми телами, нагими сердцами

и любовью, присущей даже Почтенным,

как и человеку, камню, воде, траве,

а также животному, глядящему

прямо в глаза приходящей за ним смерти.

Так прошел я по темной тропе,

20.      свернул в мой сад, разрыл землю и похоронил тростинку,

А затем прошептал снова:

“Воскресенье свершится однажды на рассвете,

подобно сиянью деревьев весной, распустится

вдруг мерцанье зари,

снова возникнет море, и волна взметнет Афродиту:

мы – семя, которое умирает”. И в мой пустой дом вошел я.