Счастлив проделавший странствие Одиссея.

Счастлив, если в начале пути он чувствовал, что в теле его простерты снасти крепкие любви, словно жилы, гудящие кровью.

Любви в неисчерпаемом ритме, неодолимой, как музыка, и непрестанной,

потому как родилась она с нашим рождением, но когда мы умрем, умрет ли она – про то ни мы, ни кто другой не знает.

5. Молю бога помочь мне высказать в минуту великого блаженства, какова она – эта любовь.

Иногда, возвратившись с чужбины, я слушаю ее далекий гул, словно шум моря, сочетавшегося с неизъяснимой бурей.

И тогда вновь и вновь является мне призрак Одиссея с глазами красными от соли морской

И от страсти созревшей сполна видеть снова дым, идущий от тепла его дома, и пса, одряхлевшего у ворот в ожидании.

Он стоит, огромный, шепча из поседевшей бороды слова нашего языка так, как говорили на нем три тысячи лет назад,

10.      Протягивает ладонь с мозолями от канатов и руля, с кожей, выделанной сухим северным ветром, зноем и снегом.

Он словно хочет изгнать из нас сверхчеловека – Киклопа, видящего одним глазом, Сирен, слушая которых забываешься, Скиллу и Харибду —

Чудовищ столь сложных, что мы даже не можем подумать, что он был человеком, боровшимся в мире, обладавшем

душою и телом.

Одиссей огромен: он тот, кто сказал, что нужен деревянный конь, и ахейцы овладели Троей.

Мне кажется, что он приходит советовать, как мне тоже смастерить деревянного коня и овладеть моей Троей.

15. Потому что говорит он спокойно и просто, без напряжения, словно знает меня, как отец

или как старые моряки, которые, прислонившись к своим сетям, в час, когда наступала зима и свирепел ветер,

Пели мне в годы моего детства песню Эротокрита со слезами на глазах:

тогда я вздрагивал во сне, слушая о супротивной судьбе Аретузы, спускавшейся вниз по ступеням мраморным.

Он рассказывает мне о тяжкой боли чувствовать, как паруса твоего корабля наполнились

воспоминаньями, душа твоя стала рулевым веслом,

20.      А сам ты – одинок, покрыт мраком ночи и не можешь управлять собой – как на току солома;

Рассказывает о горечи видеть, как товарищи тонут в бурном море, разбросанные порознь, один за другим.

И как странно исполняешься ты отваги, разговаривая с мертвыми, когда живых, оставшихся с тобой, уже не достаточно.

Он говорит… И еще я вижу, как его руки, умевшие проверить, хорошо ли изваяна на носу корабля сирена,

дарят мне лазурное море без волнения в самый разгар зимы.