В школе работали две учительницы. Одна преподавала английский язык. Весьма изысканная дама, всегда модно одетая и красиво причесанная. В туфлях на высоких каблуках. И с выражением тоски и высокомерия на ухоженном лице.

Учиться у нее было легко. Даже двоечники получали хорошие оценки. Справлялись. Потому что справляться было не с чем: учительница включала проигрыватель, ставила пластинку с диалогами и рассматривала модные журналы. Остальное есть в учебнике. Хотите – читайте, не хотите – не читайте. Все равно бесполезно что-то объяснять. Мы никогда не заговорим на правильном английском языке, никогда не попадем в Англию. А она там была не раз!

Муж учительницы работал крупным руководителем. А она работала ради стажа. Сама так говорила. И не особо старалась. Зачем? Мы все равно не поймем. А ей надрываться нет смысла. Ради чего? Ради кого?

И шипела старая пластинка. Все занимались своими делами. Многие даже радовались такому равнодушному отношению: не урок, а отдых!

Я переводила английских поэтов. Но, конечно, мне в голову не приходило обременять учительницу вопросами. Страшно далека была она от нас, эта высокомерная ухоженная дама. У нее даже клички не было, до того она была далека. И она не знала, как нас зовут. Так и не запомнила.

А была математичка, так говорили раньше. По кличке Свекла. У нее были красные щеки и такой смешной седой хвостик, как у свеклы. Приземистая, маленькая, в одном и том же платье в горошек и в сером вязаном жилете. Зимой – в валенках. Однажды она в разных валенках пришла: один серый, другой белый…

Нелепая, с громким хриплым голосом, сорванным годами учительства, с железными зубами и детской улыбкой. Она кричала на нас, но не обидно. Смеялась с нами, а не над нами. И буквально впихивала нам в головы алгебру с геометрией. Объясняла, проверяла, распалялась, топая валенками, чертила и писала на доске так, что мел крошился. Каждый день были самостоятельные работы, дополнительные задания, крик и объяснения по десятому разу, если не понимали.

Смешная тетенька. Она надрывалась, чтобы научить. Из кожи вон лезла. Дополнительные уроки проводила. Ставила двойки, потом исправляла их на четверки и пятерки, когда наконец ученик понимал задачу. И кричала: «Это двойка и тебе, и мне! Ты плохо понял! А я плохо научила! Объясняю еще раз!» Она иногда так краснела и потела, объясняя, что мы опасались за ее здоровье.

Мы знали алгебру и геометрию. И выполняли домашние задания, которые никогда не задавала англичанка. Математичка всех звала по именам. Всех нас знала как облупленных – так она говорила. И давала нам жизненные советы. Нарушала границы, как модно сейчас выражаться. Мы любили Свеклу. Я, кстати, никогда так ее не называла. Только в рассказе.

Мне геометрия и алгебра не пригодились в жизни. Но пригодилось понимание: когда заставляют, нервничают, требуют, кричат даже, но не оскорбительно, когда проверяют, а потом смеются вместе с тобой и радуются твоим успехам – ты нужен. А когда тебе ничего не объясняют, ничего от тебя не требуют, ставят заезженную пластику, чтобы ты не мешал и отвязался, – тебя презирают. Ты не заслуживаешь даже двойки. Тебя как бы нет. И можно вежливо и холодно говорить «гуд бай!» с облегчением, когда закончилось время общения. На тебя не тратят эмоции и внимание. Ты бесполезная тягота. Ты нужен только ради стажа и денег…

Это два разных типа людей. Два диаметрально противоположных отношения – как в геометрии. Но можно ошибиться: принять холодное равнодушие за изысканную английскую вежливость, а топанье валенком и принуждение – за нарушение границ.

Посмотрите, что вы получили. Сколько вам дали. Внимания, знаний, искренности, времени. И все будет понятно. Шипение заезженной пластинки и объяснения сорванным голосом полезного материала отличаются по ценности, по теплу, по мере любви. Хотя на того, кто нервничает и принуждает, чаще сердятся. Люди часто жалуются на близких, пока не поймут главное отличие своих от чужих. Любви от нелюбви. Уважения от презрения. В тебя вкладываются. Отдают все, что есть. Переживают за тебя и с тобой. И все пятерки и двойки – общие.