– Что, Варюха-горюха, не удалось твоей бабке меня обдурить? – будто бы сквозь толстое ватное одеяло услышала девочка сухой скрипучий голос, въедливо сверлящий мозг трескучим своим дребезжанием.

Она повернула голову вбок, но ничего не смогла разглядеть – кругом было темно и очень душно. На память тут же пришла землянка в лесу, в которую водила однажды её бабушка, показать – где жили партизаны во время войны. Варя запомнила глухую тишину, запах земли и какое-то странное чувство давления со всех сторон, хотя в общем-то землянка была довольно просторной и в ней можно было развернуться. Вот и сейчас она ощущала то же забытое уже состояние. Где она и что с ней? Как ни напрягала Варя память, получалось вспомнить лишь бушевавшую грозу, расквашенную дорогу, ветер и чувство кого-то рядом, того, кто скрывался поблизости, за стеной дождя, хоронился за деревьями в темноте, шёл по её следу – а затем провал и темнота.

– Думала старая ведьма, что избавится от меня, а я не лыком шит оказался, вмиг дал ей отпор, – продолжал тем временем голос, дребезжа уже над самым ухом, но девочка по прежнему никого не видела, она попыталась было ухватить рукой невидимого ворчуна, но поймала лишь пустоту, – А ведь я к ней по-доброму. Клад обещал показать! Жили бы не тужили, и ты, и бабка твоя. Эх, бабы, одно слово – дуры, курицы безмозглые, никакого от вас проку. Так разве, кашу сварить сгодитесь. Тьфу.

Варя поморщилась. Болела спина и сдавливало виски, а ещё почему-то ныли ноги, да ещё этот тут… И что за неведомый брюзга?

– А чего вы ругаетесь? – возмутилась Варя, слова вышли из горла комком – хриплые и глухие, она прокашлялась и повторила уже звонче, – Чего вы ругаетесь? Кто вам дало право так обзывать мою бабушку? Никакая она не дура! Она, между прочим, умеет многое.

– Умеет-умеет, уж я в этом убедился, – закаркал вороньим смехом старикашка, – Всё испортить- это она могёт. А сделала бы, как я просил, так была бы сейчас при почёте и деньгах.

– А у вас что, всё только деньгами измеряется? – спросила Варя тьму.

– А ты помолчала бы, мала ишшо, со старшими перелаиваться, ишь ты… Одно слово – яблочко от яблони недалёко падает. Такая же поперёшница, как и бабка твоя. Лежи, да помалкивай.

– Не хочу я помалкивать! – рассердилась Варя, – И вообще, что это вы раскомандовались? Вы кто такой будете? Что, лицо показать боитесь? Это вы меня украли? Так вас участковый сразу найдёт.

Громкий, бьющий по ушам, резкий смех, лающими звуками заполнил тьму, прервав Варин монолог.

– Что мне твой участковый? Аха-ха, пущай попробует найти. Сунется в мою вотчину, я ему такое устрою, что в жиссь не забудет. Я всем вам устрою, гадёныши проклятые. Будете знать Ивана Кузьмича!

– Ивана Кузьмича, – мысленно эхом повторила девочка, нахмурилась, она не знала такого человека. Значит, это кто-то чужой. Не из их деревни. Но кто же он и зачем она ему понадобилась? С её бабушки и взять нечего, живут они небогато, а плохого она никому не сделала, но о чём тогда говорит этот человек?

– А что за уговор у вас с моей бабушкой? – спросила она.

– А тебе зачем?

– Ну… Интересно. Если бы дело шло о чём-то, что не навредит другому, бабушка непременно бы вам помогла.

– Ишь ты, как заговорила, стало быть – моё дело нехорошее? А может, это просто бабка твоя боится, что ежели я в силу бы вошёл, то её бы переплюнул? И люди со своими просьбами стали бы ко мне ходить?

– Вот ещё, – фыркнула Варя, – Бабушка никогда никому не завидовала, больно вы ей сдались. А вы вообще кто?

– Знающий человек. Навроде бабки твоей. Только умею поболе.

– Умели бы, так не стали просить помощи у того, кто слабее.

– Ох, и много же ты треплешься, девка! Язык, что помело. Помолчи малость. Утомила, мочи нет.

С этими словами к лицу Вари прикоснулись чем-то влажным, холодным, словно скользнула по губам змея, и тут же язык сделался неподвижным, окаменел, и девочка поняла, что не может произнести ни слова. Тщетно она открывала рот, силилась выдавить из себя хоть какой-то звук, пучила глаза, из которых текли слёзы – немота не проходила. Варя поняла, что не может говорить. А из тьмы протянулась жёлтая восковая рука, прикоснулась к её волосам, схватилась узловатыми пальцами за косу, потеребила слегка, потянула.

– Хороша коса. Вся сила женская в волосах кроется. Уж не обессудь, больно крепка она, мешает мне. Бабка твоя, небось, заговорила её. Только я с этим всё ж таки справлюсь. Вот так.

Что-то лязгнуло возле шеи, прикоснулось к коже холодным металлом, и отчекрыжило одним движением золото волос. Коса упала рядом и тут же кто-то потянул за её конец, и коса скользнула во тьму. Варя замычала, затарабанила кулачками, пытаясь вскочить, но ноги оставались скованными и не слушались её. Она замахала руками и пальцы упёрлись во что-то твёрдое. Варю охватил ужас. Она растопырила руки в стороны и снова ощутила стены. Девочка задрожала всем телом. Где она? В каком-то ящике? В… гробу? Её закопали в землю? Но, как же тогда она жива? Или уже не жива? И кто этот мерзкий старик, что говорит с нею? Как он умещается здесь, в этом крохотном пространстве, где ей и одной-то едва хватает места? Горячие крупные слёзы пуще полились из глаз девочки, короткие пряди волос рассыпались по лицу, прилипнув к потному лбу, онемевший язык лежал во рту неповоротливой, бесчувственной плотью. Кто-то склонился над нею. Варя по-прежнему не видела ничего, но ощутила движение тяжёлого спёртого воздуха. Дохнуло гнилостным запахом и привыкшие уже к темноте глаза различили бледное пятно, возникшее над нею, которое стало обретать очертания лица. Вот только мало было в нём схожести с живым человеком. Мутные бельмы глаз молочным туманом глядели на девочку, скривившийся от злости рот кишел личинками, что копошились и промеж редких зубов и в куцей, клочковатой бороде, присыпанной землёй и испачканной в чём-то тёмном, дурно пахнущем, острый крюк носа напоминал клюв коршуна, а на лбу и щеках чернели пятна. Варя видела такие, у маленького Володьки, утонувшего позапрошлым летом в реке Маламойке. Это лицо напоминало маску и не могло быть лицом живого человека. Варя закричала, но из горла вылетело лишь сдавленное булькание. Она задрожала всем телом, пытаясь закрыться руками от жуткого старика. Тот же склонился ещё ниже и подул ей в глаза, произнеся:

– Спи…

***

Антонина шагала вдоль изгороди деревенского кладбища и припоминала в котором месте расположена была могила Валентины, что померла в начале лета, когда только-только стали разгуливаться пригожие жаркие деньки и зацвели луга – ещё не в полную мощь, а робко и застенчиво первыми голубыми незабудками, которые так любила покойная. Весна в этот год пришла поздняя, холодная, снег сошёл только в конце апреля. Незабудки, что расцветали обычно в середине-конце мая, распустились лишь в первых числах июня. Тогда же не стало и Валюшки. Антонина вздохнула горько, утерла набежавшую слезу, жалеючи бабоньку. Несчастная она была, эта Валя. Замуж вышла поздно, как-то уж так сложилось, прижила с мужем Николаем лишь одну девчоночку, да и та померла вскорости. Мужа на фронт призвали, как и остальных мужиков из Прокопьевки, да почти тут же и в плен он попал, там и сгинул. Где похоронен, кто его знает. Даже и прийти вдове некуда. Ни одной слезинки не увидел никто из местных от Валентины, иные даже упрекали её в чёрствости и скупости сердечной, и только некоторые, самые понимающие, умеющие видеть глубже, знали – такова уж Валентина, не покажет она слабости своей людям, кремень, а не женщина.

– Всем нынче тяжело, не мне одной, – отвечала она на вопросы кумушек, – Как знать ещё, кому тяжче, мне ли, дитя схоронившей или тем, у кого дома мал мала и кормить нечем. Их пожалейте, меня не надо.

Сама Валентина старалась бабам помогать, то придёт с огородом пособить, то с ребятишками поводиться, покуда те после колхозных работ на домашнем хозяйстве убивались. В иные вечера целый детский сад собирался у Вали в избе. Играла она с ними, тетёшкалась. То ли любовь свою материнскую нерастраченную так проявляла, то ли по доброте душевной к малым тянулась.

– Чистые они ещё, безгрешные. А глазёнки-то, что незабудочки голубеньки в поле. Одно слово – небесные.

Любила Валентина эти цветы. Ребятишки, те, с которыми Валя выводилась, как подросли, всё ей букетики голубенькие таскали.

– Няня Валя, на!

Та и рада. Обнимет каждого, поцелует. На могилку к дочери ходила, тоже всё незабудки носила, покуда сезон.

– У доченьки-то моей тоже глаза голубые были, как и у Николушки, – вздохнёт.

Помимо того вздоха никто от неё больше жалоб не слыхивал. Больше всех спину гнула Валентина на колхозных работах – всё для фронта, всё для Победы. Носки шерстяные вязала для бойцов, варежки. Курочек у неё пяток был, так сама яйца не ела, носила тем, кто победнее.

– На-кось, Танюха, держи. Сготовишь ребятам своим. Я себе два оставила, мне хватит. Куда мне одной столько?

Уж после бабы подсчитали, что ничего она себе не оставляла – нынче одной подаст, завтра другой. Времена были суровые, лебеду ели, ботву свёкольную, по осени колосья с поля собирали да мёрзлую картоху… Толкли в миске, с мукой мешали, лепёшки пекли… Но ничего, сдюжили, справились. От голода в их деревне никто не помер.

Вот и война прошла. Валентина всё так же в колхозе трудилась. И вдруг нашли у неё что-то в животе. Вроде как опухоль нехорошую. В городе сделали операцию. После неё вернулась Валентина похудевшей, бледной, но какой-то весёлой. Глаза горят.

– Всё у меня хорошо, – отвечала она бабам.

Антонина же, увидев её после города, всё сразу поняла. Рытик съедал Валентину изнутри, пустив корни уже по всему организму. Но как же она не заприметила этого раньше? Антонина всегда чувствовала запах, исходящий от больного человека, всяка хворь пахла по своему. Рытик пах сладко и приторно. Как же она не разглядела этой страшной напасти у Валентины? Ведь часто на улице встречались, то у колонки, то у лавки. Она бы попыталась помочь, вылечить несчастную. Будто бы нарочно закрыли от неё то, что не нужно было ей видеть. В один из вечеров пришла Антонина к Валентине, будто бы на чай и так, проведать. Да и спросила напрямки, что ж, мол, ты Валенька, ко мне не пришла, когда неладное почуяла? Али сама не знала? А та так весело, радостно и отвечает:

– Почуяла я. Да только не торопилась к врачам. Знать, мне это дано в очищение. Много я грешила. Так хоть болезнью может грехи свои малость искуплю.

– Да какие у тебя грехи? – подивилась Антонина, глядя на измождённую, но такую счастливую Валентину.

– Уж больно я всю жизнь на чужих деток завидовала, – ответила та, – Вроде и не со злом, знаешь, а всё ж таки, обидно было мне, что моя-то дочурка единственная вот эдак рано померла, в земельку сырую ушла. Ни мужа Бог мне не оставил, ни ребёночка от его. У кого-то мужа на войне убило, так хоть детки остались. У других и муж пришёл, а у меня никого не осталося. Да и мужниной женой я была всего ничего. Звали после замуж, да я не пошла. Лучше-то Николушки никого не повстречала. А вот теперь к ним пойду, к родненьким.

– Да что ты, Валюшка, мы ещё поборемся с тобой. Я тебя полечу. Да и какая у тебя зависть? Это боль твоя говорила. Сердце у тебя незлобивое, ведь я знаю, да и все у нас знают, как ты в тяжёлые времена людям пособляла.

Но Валентина лишь покачала головой.

– Не хочу я лечиться. Я бы и операцию делать не стала, да врач, к которой я приехала с нашей фельшерицей, на меня руками замахала, вдвоём стали убеждать, укорять, мол, что ты, как можно так. Да и я поразмыслила – ведь грешно это, не принимать помощь, когда она есть. Это вроде как самоубийство получается, ну или на край гордыня. Вот и решила я, что нельзя так. Раз даёт мне Господь на пути таких врачей, значит я должна попробовать. Прооперировали они меня. Но после операции врач меня к себе вызвала. Глаза прячет, не знает, как сказать. А я ей улыбнулась – всё знаю, говорю. Она – откуда? А я – сердцем чую. Плохо там у меня, так? Кивнула она, да, плохо. Далёко уже опухоль ушла. Расползлась по телу. Стала мне предлагать что-то ещё, но я сказала – нет, спасибо вам за всё, но больше ничего я делать не стану. Как уж Бог даст. Да и чего мне за эту жизнь хвататься? Что меня здесь держит? Одна я, что сорная трава в поле. Качаюсь по ветру, как сухостой…

– Что ты говоришь, Валюшка?…

– Не жалей меня, Антонина, не надо. Мне не горько уходить. Сама видишь. Там меня ждут, вы меня только рядом с доченькой положите, поближе, там местечко-то есть, аккурат для меня, – так сказала Валентина, на том и закончили разговор.

После того прожила Валя недолго, сгорела за считанные недели. Похоронили её на погосте, как и просила она – рядом с дочерью, и всю-то могилу укрыли букетами голубых незабудок, так, что издали казалось, что само небо опустилось на землю и обняло холмик. Как стали с кладбища уходить, дождь полил.

– Добрый знак, – зашептали старухи, – Небо радуется новому жителю.

И вот сейчас шла Антонина на поклон к Валюшке. Просить за внучку свою. Погостника звать. Ибо известное дело, что позвать погостника можно только через дежурного по кладбищу. А это тот, кто последним на земле этой был захоронен. Каждый шаг давался Антонине с трудом, сердце ныло от тревоги за внучку, казалось, упадёт сейчас в высокие репьи и не поднимется уже боле, не дойдёт. Но, собрав все силы в кулак, она двигалась потихоньку вперёд, к воротам кладбища, ибо кроме неё никто не мог помочь её Варе, она это знала точно. Человек её не найдёт. Старый упырь укрыл девочку в таком месте, что найти её могут только мёртвые. Они всё знают, всё ведают. Вот и калитка. Антонина перекрестилась, проверила рябину и полынь в карманах – мало ли, кто на погосте ночью рыскает – и толкнула дверцу.