Нынешняя гроза, бушевавшая ещё до полудня, размыла глинистую почву, превратив тропку вдоль изгороди погоста в скользкую размазню. Ноги Антонины вязли в чавкающей грязи, но она будто не замечала налипших на калоши тяжёлых комьев, все мысли её заняты были внучкой и предстоящим действом. Тучи на небе совсем уже рассеялись, растянулись по краям неба, опоясали его, как блюдце, чернильной каймой. На купол же небесный выкатился месяц, молодой, рогатый.

– Славно новое дело зачинать, – подумалось Антонине, глядя на светило, – Добрый знак, авось сдюжим. Где-то девонька моя?

Закручинилась Антонина, зажгло ей глаза, только остались они сухими, редко она плакала после войны, будто все слёзоньки об те годы и кончились. А в груди всё ж таки сдавило каменными тисками, дыхание спёрло. Антонина стряхнула с себя кручину, не время сейчас слабину давать, надо девчоночку выручать. И, поджав губы, вошла на погост.

Враз будто бы темнее стало кругом, хотя месяц – крупный и рыжий – медной рогатиной висел аккурат над могилами.

– Покойничкам неспокойно нынеча, – отметила про себя Никитишна, – Знают, что творится на родной стороне, чуют, что зло грядёт.

Мешок с трухой Антонина надёжно защитила, не пробраться. На рубаху свою смертную поклала, кругом обережным его обвела, крапивы надрала за баней – цельну охапку – разложила крестом поверх. Упырю не прочухать теперь то место, не найти. Тяжёлый, густой сделался воздух, как кисель, хоть ножом его режь. Лёг на плечи студнем. Звёзд ни одной не видать, один месяц скалится кровавой улыбкой. Покраснел вмиг, только что медным был и враз окровавился. Знать, чует упырь, что пришла она на землю святую. Однако, сюда ему не пробраться. Каков бы ни был колдун, упокойнички сюда ему ходу не дадут, да и землица здешня обожжёт его, опалит. Не по вкусу упырю могилы добрых людей. Тошно ему тут. Оттого и не сунется. Антонине на этот счёт спокойно. Да только помимо мёртвого колдуна могут и живые проявиться. Хотя и нет в округе таких, кого бы Никитишна знала наверняка, что негожий человек, да всё ж таки, стоит беречься и быть начеку. Покуда колдун живой – на погост он ходок. Здесь творит ритуалы свои бесовския, на людей наводит пакости, помощничков себе в тёмных делах среди покойничков выискивает. Да и сущи всяческие могут туточки летать, пищу себе искать, к кому бы привязаться-прицепиться, силушки напиться. Оттого начеку надо быть.

Антонина огляделась. Тишина. Поставила корзину, выбрала место, где посуше, там, где дёрн промеж могил, а сама принялась платье с себя снимать. Сорочку вывернула, нанику надела, платье – задом наперёд. Обувку с ноги на ногу перекинула. Закончив с этим, снова в карманы рябиновые веточки затолкала да полынь пряную, и двинулась к тому месту, где похоронена была Валентина – последняя покойница на кладбище, стало быть – дежурная до той поры, покуда следующий её не сменит. Вот и холмик, и крест с табличкой. С фотографии в овальной рамке глядит как-то стеснительно будто бы Валентина. Ровно виноватится в чём-то, прощения просит. Антонина встала у самой могилки, вынула из корзины верёвку новую, завязала её в круг и положила наземь, сама в центр встала и кладь свою рядом положила. По трём точкам, так, что треугольник получился, гвозди воткнула в землю кверху остриём, на них свечи восковые насадила, чиркнула спичкой. Пламя осветило желтоватое, покрытое морщинами, лицо, сосредоточенный взгляд, плотно сжатые губы. Губы разжались, зашептали слова. В руках женщины появился мешочек со ржаными зёрнами. Бросив на могилу щедрую горсть, Антонина насыпала дорожку к своему кругу. По этой дорожке покойница пойдёт. В конце дорожки зеркало установила, лицом к могиле. Не надо покойным лицо живого видеть, взглядами встречаться. Тяжко это и для первого, и для второго. Первый тосковать начнёт, вспомнив жизнь свою земную, а живой – не ровен час сильно захворает от таких переглядок. Пущай на своё отражение мертвяк глядится. Хоть и доброй женщиной была Валя, а всё ж таки теперича это другая Валя – усопшая. И между живыми и мёртвыми пропасть глубокая. Лучше бы и вообще им не встречаться, да только и без этого никак. Иной раз лишь покойные живым могут помочь, так и наоборот.

Поклонилась до самой земли Антонина.

– Мир тебе, Валентина! Прости, что покой твой потревожила, сон твой нарушила. Да только беда у меня большая. Да и над всей Прокопьевкой нашей горюшко зависло, того и гляди прольётся смертным дождём. Упырина проклятущий на волю просится, к живым вернуться желает.

Замолчала Антонина. Прислушалась. Тихо на погосте. Ни ветерка, ни птица не вскрикнет в лесу, ни листик единый не колыхнётся.

– Пособи мне, Валюшка, – во второй раз позвала Антонина, – Нужно мне с самим погостником свидеться. Да иначе, нежели через тебя не связаться мне с ним. Подымись на миг из сырой землицы, из домовины своей тёмной, сделай милость.

И снова тихо кругом. Только заворочалось будто что-то, вздохнуло глухо, как после сна. И в третий раз тогда позвала Антонина:

– Не задержу тебя, Валентинушка, только словечком бы мне с тобою перекинуться. Без твоей помощи мне не ссилить. Встань ко мне, разомкни уста немые, открой глазоньки незрячие, обрати слух свой ко мне.

– Слышу-слышу, – пророкотало под землёю, и дрогнула фотокарточка на кресте, мелкой дрожью сотряслась могила, и стала расползаться осыпаться в стороны, ровно кто руками разнимал её изнутри, как врата.

Приготовилась Антонина, из корзины что-то достала. А из открывшейся домовины ступила в этот миг наверх та, что покоилась здесь. В белом саване до пят, с венчиком, прилепленным к восковому лбу, в платке, укрывавшем голову и плечи, в мягкой обувке, не оставляющей следов, встала она перед Антониной в рассеянном свете месяца.

– Кто меня звал? – глухо раздался голос из мёртвой утробы.

– Это я, Антонина. Беда у меня стряслась. Внучка моя, Варвара пропала. И думаю я, что стянул её упырь, которому я дорожку перешла. Иваном его звать. Жил он в Апрашкином логу при жизни. Нечистому служил. А теперича хочет он плоть свою вернуть, да в таком обличие и к живым вернуться. Только я кости его перемолола, изничтожить хотела, тогда бы ничего у него уже не вышло. Но он меня обхитрил, упредил, внучку мою уволок. Он это, больше некому. Он и бурю нынешнюю устроил, гад, чтобы весь люд по домам упрятать, чтобы никто не помешал ему дело злое свершить!

Антонина так распалилась, что сжала кулачки и притопнула ногою. Глаза её метали молнии. Валентина же молча слушала, чуть покачиваясь из стороны в сторону, как невесомая травинка гнётся под лёгким дуновением ветра. Мутные зрачки, подёрнутые пеленою, смотрели вниз, туда, где у ног Антонины блестело зеркало. Валентина протянула было руку, желая ощутить живое тепло, но уперлась в невидимую преграду. Антонина ещё дома верёвку наговорила да солью обтёрла, приготовилась.

– Зябко мне, обогреться бы малость, – простонала Валентина и умоляюще сложила ладони на груди, как лежала она в своей колыбели – в гробу.

– Нельзя нам, Валюшка, друг дружку касаться, сама это знаешь. Уж не серчай. А вот подарочек я тебе принесла. Незабудок твоих любимых, правда, теперича уж нет. Сентябрь на дворе. Октябрь скоро зачнётся. Так я тебе платок баский приготовила. Вот, глянь-ко.

Быстрым движением перебросила Антонина свёрточек за защитный круг. В тот же миг дёрнулась и Валентина, да так споро и ловко, что и не подумаешь, что стояла она только что сонная и слабая. Глаза её сверкнули, язычки пламени отразились в их туманной пелене. Лицо исказилось, рот скривился мучительно и всем телом припала она и слепо принялась шарить руками по невидимой преграде.

– Э-э, знаю я вашего брата, – усмехнулась горько про себя Антонина, – Каким бы хорошим человек при жизни не был, а всё одно – после того, как перейдёт он на ту сторону, жаждет он живого тепла, желает кровью горячей согреться, хоть на минуточку почувствовать вкус жизни да тоску по грешной земле утолить. Попервой чуть было не попалась я на эту уловку, молодая была, неопытная. Теперь-то уж не та. Потому и приготовилась заране.

– Вот, Валюшка, прими подарочек мой, что смогла уж, не обессудь. А как летичко сызнова придёт, так я тебе и незабудочек носить стану, только ты помоги, – повторила она вслух.

Тяжко вздохнула Валентина, вернулась на своё место, склонилась, подняла с земли свёрточек, в газету завёрнутый. Развернула, улыбнулась, а из глаз вдруг скатилась одинокая слеза. Вспомнила жизнь земную…

– Спасибо тебе, Антонина, – обернулась покойница цветастой голубой шалью, – Всё ж таки теплее так-то. И платок нарядный какой.

Она задумалась.

– Помогу я горю твоему. Про упыря этого мы наслышаны. Нельзя его на волю выпускать. Много зла вместе с ним тогда на землю придёт.

– То-то и оно.

– Говорил ли он уже с тобою?

– Нет пока. Но, думаю, объявится скоро. Прах свой станет выманивать, на Варвару обменивать.

– Не отдаст он тебе Варвару, обманет. Не верь ему, – Валентина погладила мёртвой рукой обновку, – Напервой надо тебе к могиле его идти, да крест поставить сызнова, а крест тот обвязками с ног покойника перевязать. Тогда прыти-то у него поубавится.

– Где же взять мне их, – растерялась Антонина, – Когда ишшо кто помрёт, да и что же это, мне смерти кому-то желать?

– А я на что? – усмехнулась Валентина, – Коль уж ты меня одарила, то и я в долгу не останусь.

Она склонилась к могиле своей, и тут же в руке у неё оказались верёвки.

– Вот, держи. Мне они без надобности. А тебе сгодятся. Да и крепкие ещё. Не стлели. Забыли мне бабы ноги-то развязать. Но да ничего, мне это не шибко мешает. С утра сразу ступай на его могилу, крест поставь да хошь из веток, не суть, и перевяжи этими обвязками.

С этими словами покойница положила верёвки возле круга.

– Не вижу я тебя, Антонина. Да знать так надо. Женщина ты добрая, и при жизни меня всегда жалела и относилась с уважением. Ступай покуда домой, с утра сделай, как я велю. А вечером, как солнце станет садиться, сюда возвращайся. Позову я Хозяина.

– Спасибо тебе, Валентина. Ступай с миром.

Антонина поклонилась во второй раз и резко перевернула зеркало вниз лицом наземь. Тут же задрожало пламя свечей, и скрылась из глаз покойница, воротившись в домовину свою. Вздохнула земля, приняв в своё нутро жиличку, и стихло всё.

– Вот и ладно. Завтра, значит завтра, – проговорила вслух Антонина, свернула верёвку, подняла с земли путы, сунула их в корзину, и, оставив свечи догорать, развернулась и не оглядываясь зашагала прочь с кладбища.