К ночи обыскали всю округу – от девочки не было и следа. Точнее следы были, их удалось обнаружить на дороге, ведущей через поле, несмотря на бушующий ливень отпечатки девичьих ног сохранились, поскольку были глубокими – Варя проваливалась в глинистую почву, когда шла. Но следы эти неожиданно обрывались и дальше уже не было ни одного, как бы ни старались люди, вышедшие на поиски, рассмотреть хоть что-то. Строились различные предположения:

– свернула в поле и пошла по скошенным хлебам, по жнивью, но зачем бы ей нужно было ступать по колючей стерне, когда перед ней пролегала хоть и расквашенная, но всё же дорога?

– Варя передумала и повернула обратно (но не могла же она ступать след в след, да и зачем бы ей возвращаться в школу, когда до деревни оставалось уже рукой подать);

– следы были не Варины, а девочка на самом деле ушла другой дорогой или же заблудилась в лесу (но тут тоже было сомнительно, ибо баба Тоня чётко узнала в одном из следов отпечаток Вариной обуви, девочка косолапила немного и от того внешняя сторона следа всегда была выражена более явно, чем пальчики и пятка);

– четвёртый вариант озвучил председатель, долго боясь даже просто произнести вслух такое, Антонина могла не выдержать – Варю выкрал тот самый гад, что пособничал Юрке, да известно чем всё закончилось. А ведь Тимофей его так и не поймал, тот сбёг в лес, и как знать, может и до сих пор скрывается где-то поблизости в надежде отомстить;

– пятую версию Антонина носила внутри себя, тщательно обдумывая и перемалывая, и чем более она над ней размышляла, тем более понимала, что этот вариант ближе всего к правде: девочку оморочил и увёл колдун, впавший в неистовство и панику от близкой расправы над собою.

Когда стемнело, Антонина велела всем расходиться, люди настаивали на продолжении поисков, вооружившись керосиновыми лампами и самодельными факелами, но женщина, суровая и молчаливая, не проронившая ни слезинки, заговорила вдруг об Апрашкином логе. Здесь, на опушке леса, где со всех сторон окружили маленьких людей огромные вековые деревья и молодой подлесок, где на листьях дрожали мириады дождевых капель и в свете звёзд на прояснившемся от туч небе, казались рассыпанной по кронам серебряной пылью, где под звуки ночной чащобы выглядывали из тьмы те, кто невидимо ходит рядом с нами, наблюдая и вмешиваясь в людские судьбы, здесь, где перешёптывались полынь и репейник, где веяло мшистой влагой с лога, собрались сейчас почти все деревенские, кроме малых детей да стариков. Самое время было поведать людям о том, что видела Антонина в Апрашкином логу в ту ночь, когда пошла она на выручку Тарасу.

Теперь Тарас давно уже был в городе, как и его брат, ходил в школу и бабка Шура старалась убедить себя, что вся эта история им привиделась, что не было ничего необычного, а мальчишка просто заплутал в логу, где так тесно сплелись кусты, деревья и сорные травы, высотой в человеческий рост, что и взрослому немудрено заплутать в них. Но сейчас Антонина, сидя на выкорчеванной возле поля коряге, говорила им чудные вещи. О том, что Апраксинья вовсе не была детоубийцей, о том, что живёт в логу колдун, что при жизни изводил людей и якшался с нечистым, что правнук его пошёл по дедовым стопам и свёл в могилу всю семью, да ладно бы свёл – заложил души их на погибель сатане, и что не ровен час – может упырь возродиться к жизни и погублено будет тогда уйма безвинного народу. Поведала Антонина и про Юрку, и про «клад», поднятый из речной глубины на волю.

– Так ты думаешь, это колдун виновен в пропаже твоей внучки? – спросил Николай, крепкий мужичок, стоявший ближе остальных к Антонине.

– Он. Больше некому. Будет выкуп просить, мощи свои поганые в обмен на мою внучку.

– Погоди, да ведь ты сказала, что кости ему нужны. Он, поди, уже выкрал их, покуда мы тут вошкаемся? – ахнула Мария, бабёнка в тёмном платье, мужнином старом пиджаке и калошах.

– Не выкрадет, – помотала головой Антонина, – Это добро у нас с собой. Мы тоже не лыком шиты.

Она перевела взгляд на Васильева и вслед за нею обернулись в его сторону и все деревенские.

Председатель переступил с ноги на ногу, оглядел собравшихся, хмыкнул как-то смущённо, потряс мешок, что держал на плече.

– Так вот что ты таскаешь за собой весь вечер! – воскликнула Мария, – А мы-то дивимся, чего это Степаныч со своей ношей не расстаётся, спрашивали, что, мол, там у тебя – не отвечает.

– Всё вам скажи, – пробурчал Григорий Степаныч, – Вот и узнали, всему своё время. Тайну разболтать – врагу карты в руки дать.

– Верно баешь, – согласились люди, – Только делать-то что теперь?

– Топить надо его прах, ежели сделаем так, то и сила его иссякнет, кто он тогда без своих мощей? Так, дух неприкаянный. И Варьке ничего сделать не сумеет, – предложил Анатолий.

– Ты что болтаешь? – вступила в беседу Нюра Прохорова, рассудительная и степенная бабёнка, – Антонина мешок с костями утопит, а эта мразь и Варюху в расход пустит. Ему ведь тогда уже терять будет нечего. Нельзя с плеча рубить. Тут думать надо. Упырина этот сам должен выйти на разговор, коли он Варю умыкнул. Ждать надо.

– Покуда мы ждём, он там Варе навредит! – воскликнула Татьяна, – Да как же стерпеть-то это? Мочи ведь нет ждать!

– Сжечь к чёрту весь овраг, чтобы одна земля осталась, давно пора там порядок навести! – с жаром затряс кулаком скорый на расправу Мишка Звягинцев, горячий парень, то и дело попадавший в ситуации.

– А толку? Кустарник спалим, а колдуну что с того? Он давно уже мёртвый, – рассудил Фёдор Микулин.

Антонина молчала, не вступая в разговор, думала.

– Баб Тоня, ты-то чего молчишь? – подступились к ней земляки, – Ты только слово скажи, мы всё сделаем!

– Спасибо вам, мои вы родные, – облизав сухие потрескавшиеся губы, вымолвила через силу Антонина, – А только вот что я думаю, наскоком тут не взять. Надо с умом и хитростью дело делать. Ступайте-ка вы по домам, а я ночь думать стану, есть у меня мысли. Покуда не скажу, чтобы не услыхал кто.

Она оглянулась на тёмный лес, стоящий стеной.

– У чащи тоже глаза и уши есть. Надобно настороже быть. С утра встретимся у моего дома. А покуда идите отдыхать. Спасибо вам за помощь, я всем вам очень благодарна и низко кланяюсь!

Антонина поднялась с коряги, поклонилась землякам. Те смущённо забормотали про «наш долг», и «все мы родные». Спустя некоторое время, потолковав ещё немного, люди стали расходиться. Пошла к дому и Антонина. Васильев шёл следом за нею, перекладывая с плеча на плечо мешок. Тот был не увесистый, лёгкий вовсе, просто руки затекли таскать его за собою добрую половину суток.

– В избу мне его занеси да отдыхать ступай, – не оборачиваясь, бросила через плечо Антонина.

– Что делать-то собираешься? – Васильев хмуро кашлянул, шлёпнул себя по щеке, – Ишь, осень уже, а всё кусаются. Кровопийцы.

– К погостнику пойду на поклон, – не сразу ответила Антонина.

– К кому-у-у? – не понял председатель.

– К Хозяину кладбища. Коли уж мы дело с мертвяком имеем, дык надобно у мёртвых и помощи искать. Авось пособит мне погостник, не откажет. Давно я у него не была. Зазря никогда не беспокоила. В войну только вот ходила часто…

– Да? И чего же просила?

– А ты сам подумай, – отрезала Антонина.

Васильев замолчал.

– Не просто так в нашей деревне меньше всего похоронок было. Глянь-ко, сколь мужиков домой воротились, кто-то пущай и калекой, а всё ж таки живой, и женились ишшо, и работают наравне с остальными. Вон хоть Пашка-тракторист, без одной руки, а каков! Орёл!

– Антонина…

Васильев осёкся.

– Знаю, знаю о чём спросить хочешь! – она махнула рукой, голос её сделался холоднее стали, – Отчего же тогда своих не вымолила, не уберегла?

Председатель кивнул, пряча глаза, хотя Антонина и так шла впереди и на него не оглядывалась.

– Да всё просто. Ведающие чужим помочь могут, людям служить, а себе – нет. Боле того, чем шибче твой дар, тем боле испытаний на твою судьбу выпадет. У кого поменьше сил-то, тому и плата поменьше. А кому больше дано, с того и спрос больше. Чаще самое дорогое отбирают.

– Да на что он нужен тогда, дар-то этот, коли от него столько бед? – возмутился Степаныч.

– А ты думаешь, человек сам выбирает брать или не брать? Не-е-ет. Тут всё решено за тебя. Ты только одно и можешь выбрать – на чьей стороне служить. Можно во благо, а можно и пакостить. Добро и зло – вещи относительные. Можно их и так и эдак повернуть. Как по мне, так добро – это когда от твоего поступка никому вреда нет. Вот, к примеру, захотела девка парня приворожить. Она его и любит, и женой будет хорошей, вроде как всё ладом, а всё-таки добро ли это? Парню-то мы волю подавим, станет он чужим умом жить. Значит, не добро это. А если муж жёнин горькую пьёт, скажем, и жинку поколачивает, и ребятишкам от него достаётся, вся семья мается с ём, и пришла жена к ведунье просить помощи, тогда что?

– Что?

– Даст ей ведунья воды наговорной, али яйцом станет выкатывать пьяницу, али на дерево сухое сведёт болезь, вреда-то никому нет, одна польза. Стало быть, это добро?

– Выходит, что так, – согласился Васильев.

– Так что, видишь, Степаныч, сила она всегда силой и остаётся. А вот куды ты её применишь – вопрос. Это и есть добро и зло.

– Думаешь, поможет нам в этом деле погостник?

– Надеюсь, ничего знать наверняка не могу, – Никитишна открыла ворота и вошла во двор, – Но других дорог я не вижу.

– И когда ты к нему пойдёшь?

– Нынче и пойду.

– Ночью?! На погост?!

– Ну, не днём же туда идти за таким делом.

– Так может того… проводить тебя?

– Думаешь, испугаюсь? – Антонина усмехнулась криво, – Я, Степаныч, ничего уже не боюсь, кроме того, как за Варвару. Всё уже прожила я, горюшка всласть хлебнула. Одно я теперь знаю. На этом свете одна ценность есть, сокровище, выше которого нет ничего – человеческая жизнь. Остальное всё поправимо.

– Твоя правда. Так что, одна отправишься?

Антонина кивнула.

– Я утром, как рассветёт, сразу к тебе, – пообещал Васильев, – А как ты думаешь, где сейчас Варюха? В логу?

– Не знаю, мог и на болотах её упырь спрятать, знает, что в лог я могу прийти. Ему сейчас от меня её укрыть надо, чтобы козырь весомый иметь в руках. Давай сюды мешок. Ставь вот.

– А может мне его с собой забрать, раз ты уйдёшь ночью? Я постерегу.

– Нет, ни к чему тебя опасности подвергать. Если упырь придёт, тебе плохо может быть. Пущай у меня будет. Да и так надёжнее.

– Ну, как скажешь. Я пойду тогда?

– Ступай.

Закрыв дверь, Антонина тяжело присела на табурет. Задумалась. Прошла к ведру с водой, зачерпнула ковшом, отпила.

– Кто там нынеча на погосте дежурный? – вслух проговорила она, припоминая, – Ага, точно… Валентина у нас последняя померла десятого июня. Стало быть, её мне и звать.

И Антонина направилась к платяному шкафу, горбатым медведем притулившимся в углу.