Минул месяц с той поры, как Апраксинья увидела в тёмном и пахнущим землёю чреве подпола лик на стене. В тот вечер, когда она с нетерпением и страхом ждала возвращения мужа, чтобы скорее поведать ему о том ужасе, что поселился в их доме, с робкой надеждой, что то была лишь блазь, лишь игра воображения, она ещё и не догадывалась, что её ждёт, и как давно на самом-то деле под их крышей существует зло. Мужики принесли весть, что Алексея не стало, что утянуло его под лёд неведомой силой. Но она верила, что супруг жив, так было легче. Легче вставать по утрам, топить печь, чтобы обогреть выстудившуюся за ночь избу, готовить обед для себя и сына Ванюшки. Благо пока ещё было из чего сварить похлёбку или кашу.

– Ну, а как снег сойдёт, пойду в наймички к помещику, – так думала Апраксинья, – Авось, по доброй мужниной памяти даст он мне какую-никакую работёнку. Бог не выдаст, свинья не съест. Ничего. Проживём.

А меж тем с каждым утром в избе становилось всё холоднее, как бы ни старалась Апраксинья подтапливать печь ещё и днём, чтобы не заморозить детей, как бы ни переживала она, что расход дров превышает задуманную, как бы ни кутала детей в связанные ею тёплые безрукавки да носки. Ледяные узоры покрывали стены каждый раз, как Апраксинья поднималась на заре с постели. Да и то, не спала вроде, так, вздремнула малость, а глаза откроешь – и изба родная, такая тёплая и уютная с вечера, вовсе не та: чужая она, дикая, злобная. Стало ещё чудиться Апраксинье, что есть кто-то в доме помимо них – некто жуткий, опасный, таящийся хищником то в углу, то в сенцах, то в бане. Нервная стала Апраксинья, дёрганая, тени своей бояться стала. И ведь не расскажешь никому о таком. Молитвы читала, да только всё одно – едва опускались сумерки, накрывало с головой липким, туманным пологом, так, что руки-ноги дрожмя дрожали, думы путались. Как ни берегла Апраксинья картошку, поднятую с подпола в тот вечер, а всё ж таки однажды она закончилась. Нужно снова полезать, а как, ежели там «этот» на стене? Но на неё глядят голодными глазами ребятишки. Молока для Любавки почти не стало, вся грудь, пышная доселе, от горюшка у Апраксиньи ссохлась. Да и большенькая уж девчоночка, мало ей молока, уж и картошечки бы намять мягенькой, подкормить дитё. Перекрестившись, и взяв с собою лучину, полезла Апраксинья в подпол, глаза старалась не поднимать, вниз глядела, а сердце бешено колотилось в рёбра. Не удержалась, уже идя обратно, обернулась – а на стене пусто, нет ничего. Земля, как земля, где-то корешок сухой из неё выглядывает, где-то ямка осыпалась, вон лучина торчит ровно корявый палец, та, которую она в прошлый раз в стену ткнула. И Апраксинья выдохнула шумно, расправила скованные хваткой ужаса плечи: знать почудилось всё тогда, напрасно она себя накрутила. А то, что изба выстужается сильно, так весна-то нынче эва какая – поздняя, никак не желает уходить, борется с зимушкой, что есть мочи. Тяжёлое время, тёмное…

И как-то она, Апрашка, теперь жить-поживать станет, детушек растить малых? Горько на сердце у молодой вдовы. Глянет она на своих ребятишек и думы, одна другой мрачнее, ложатся на душеньку. Да что поделать, жить надо. Соседки-кумушки заглядывали каждый день, проведывали, пособляли, кто словом добрым, кто делом – пирогов занесут, капустки квашеной, а кто мужа пришлёт – снег на дворе убрать, дров наколоть. Поначалу и Ванюшку брали к себе, с детками поиграть, Апраксинье дать малость передышку. Да только отчего-то всё реже и реже стали женщины зазывать мальца к себе в гости. Они и не обязаны, конечно, да всё ж таки любопытно и странно, поначалу тетёшкались с ним, а после вмиг будто отрезало. Когда в дом к ним заходили, так будто бы даже с опаской косились в его сторону. Не понимала Апраксинья этого, а спросить неловко, а ну как показалось ей снова, зря людей обидишь? А в одну из ночей и сама она испугалась собственного сына.

Любавка в ту ночь спала плохо, пугалась теней, мечущихся по стенам, плакала, канючила, просилась на руки. Вьюжило. И не скажешь, что апрель на подходе. Через несколько дней у доченьки именины. Ветер выл на улице голодным зверем. В избе вовсе стало холодно, хотя и подтапливала Апраксинья к вечеру. Ванятка спал крепко, даже скидывал одеяльце во сне, которое мать несколько раз подтыкала поплотнее. Ему, словно, даже жарко было. В последнее время заметила Апраксинья, что руки у сына сделались вечно ледяными, прикоснётся он к ней, и аж судорогой сведёт от того касания, до того пальчики его мёрзлые были.

– Ровно как у упокойника, – пришло раз на ум сравнение, и Апраксинья сама себя отругала за такие думки и сплюнула три раза через левое плечо.

Она только что уложила, наконец, девочку и прилегла сама. Усталую, её тут же сморил сон. Но сквозь дрёму она внезапно ощутила, что холод усилился. Чуть приоткрыв веки, она вздрогнула – Ванятка стоял прямо перед её лавкой и заглядывал ей в лицо прозрачными, почти белыми глазами. Непонятно было, то ли мальчик спал, то ли ходил осознанно. Едва только Апраксинья хотела спросить: «До ведра тебя проводить, сыночек?», как Ванятка развернулся и направился в сенцы. Чуть помедлив, женщина встала и пошла вслед за сыном, уж больно тёмная нынче ночь, самой-то жутковато, где уж дитю. «Провожу мальца».

Выйдя же в сенцы, Апраксинья ополоумела от ужаса. Сын, не замечая её, стоял, раскачиваясь перед стеной, и улыбался широкой улыбкой, такой широкой, что и не мог бы человек так растянуть свои губы, чтобы только не порвать их. Апраксинья охнула, отшатнулась, но решив, что сын на луну ходит (аккурат полнолуние было), вспомнила рассказы людей, что де нельзя в такое время будить спящего, иначе испужать можно так, что тот навеки дурачком останется. Ласково и бережно взяла она сына за плечико, повернула к себе, прошептала:

– Ванюшка, сынок, идём в избу спатеньки.

И отпрянула тут же. Глаза сына закатились куда-то вверх, хищный оскал от уха до уха казался бездонным провалом, а маленький пальчик его указывал на что-то за её спиной. Апраксинья, предчувствуя дурное, неестественное, медленно обернулась и закричала, не сдержавшись, во весь голос. В избе дурниной заорала с ней в унисон Любавка. И лишь Ванятка стоял, таращась на стену, улыбаясь и кивая. А со стены глядели на Апраксинью такие знакомые два красных огненных ока. Схватив под мышку сына, она кинулась в избу, захлопнула дверь, затворила на засов, придвинула лавку, зажгла лучину и, затормошила сына.

– Ванюшка, проснись!

Тот не прекращал глядеть безумными белышами и скалиться. Оставив сына, мать кинулась к зыбке, схватила дочь, прижала к себе, качая, успокаивая. Обняв застывшего соляным столбом Ванюшку, Апраксинья разрыдалась от страха и беспомощности.

– Отче Наш, Отче Наш, – повторяла она, стоя на коленях на полу и прижимая к себе детей, а в дверь застучали, поначалу робко, будто мышь заскреблась, а после всё сильнее и настойчивее, так, что тяжёлая, крепкая дверь задрожала, как хлипкая дощечка, грозя разлететься в щепки.

– Господи, да что же это такое творится?! – воскликнула в отчаянии несчастная женщина.

– Это Сыть, мама, – вкрадчиво донеслось из-под мышки. Апраксинья перестала рыдать и перевела изумлённый взгляд на сына.

– Он хочет нашу Любавку, мама, – глаза сына стали знакомыми, голубенькими, но то, что он говорил, вызывало безотчётный ужас, до тошноты, до боли в кишках.

– Что?… Как отдать?… Какой Сыть? – пробормотала Апраксинья.

– Ты знаешь какой, маменька, – спокойно ответил Ванятка, – Тот, что тятеньку съел. А теперь он хочет Любавку. Отдай ему Любавку, он и успокоится.

– Да что ты такое говоришь? – вскричала Апраксинья.

– Отдай Любавку. Отдай Любавку. Отдай Любавку, – упрямо твердил, как заведённая шарманка, мальчик, глядя на дверь, за которой грохотало и выло.

Прижав к себе девочку, Апраксинья закрыла голову платком и забилась в угол, не в силах более слышать этого. Она сходила с ума. Какофония звуков сотрясала избу: вой метели, грохот и стуки чудовища, исступленный хохот её сына и плач Любавки смешались воедино. Апраксинья уронила голову на грудь и потеряла сознание.