Как пережила она эту жуткую ночь, Апраксинья наутро и не ведала. Очнулась она, когда за окнами уже дрожала серая рассветная дымка. Метель улеглась. В избе, как и всегда в последнее время, было стыло, и ледяное крошево расползалось костлявыми пальцами по стенам. У её бока, зарывшись в материн подол, спала Любавка, всхлипывая во сне и посасывая большой палец на ручке. Ванятки нигде не было видно. Апраксинья обвела взглядом избу, ища глазами сына. Он нашёлся у самой двери, так и дремал, обхватив ухват, которым ночью Апраксинья подперла дверь – то ли желал удержать врага, не впустить в дом, то ли… наоборот. События нынешней полуночи вновь встали перед глазами женщины, и она содрогнулась, и поглядела на сына. Тот свернулся в неудобной, вывороченной позе. Лицо его, насупленное и не по-детски суровое, застыло маской. Кожа приобрела какой-то нездоровый пепельный оттенок.

– Отдай ему Любавку. Отдай ему Любавку, – молотом застучало в висках, и Апраксинья сжала голову ладонями, ей казалось, что вот-вот, ещё немного, и она разлетится вдребезги, расколется, как спелая тыква.

– Господи милостивый, что же деется? – она с ужасом отвела ладони от лица, судорожно вздохнула, заключила решительно, – Батюшку звать надобно. Нынче же и пойду в Лопатьево.

Она подняла с пола дочь, лобик той пылал (захворала-таки, с усталостью подумала мать, надо травок запарить), уложила её в колыбель, закутала плотнее в одеяло и укрыла сверху своим тулупом. Потоптавшись на месте, нерешительно подошла к сыну, взяла на руки, и поразилась тому, какой он сделался тяжёлый, и какой-то… твёрдый будто. Уж не было в нём той приятной детской пухлости, что сродни опаре – воздушной, податливой, тёплой и мягкой. Мальчик её стал словно деревянный. А ещё – холодный. Такой, что мурашки побежали по её коже, почудилось ей, что держит она неживое дитя в своих объятиях и сердце зашлось исступленно, заколотилось в груди.

– Господи помилуй, отведи беду от нас грешных, спаси и сохрани, – по щекам Апраксиньи струились слёзы, оставляя блестящие дорожки в уголках глаз, мгновенно замерзая леднями каплями. Она уложила сына на лавку, укрыла отцовским полушубком, самым ценным, что было в их доме. Полушубок этот подарил Алексею когда-то сам помещик, будучи в добром расположении духа, за многолетнюю службу да жирный улов. Ванятка даже ухом не повёл, как мать его уложила – так и продолжил спать. Апраксинья, пошатываясь, отошла от сына, задумавшись села к столу, подперла кулаком подбородок.

– Что за несчастье свалилось на них разом? Пропал Алексей, заболела Любавка, с Ванюшкой неладное творится. В избе холод лютый, сколь ни топи печь. И голова… голова какая-то дурная всё время, мочи нет. Али тоже занедужила?

Апраксинья прикоснулась к своему лбу – да вроде не горячий. Встала. Растопила печь по привычке. Поставила воды греться. Отворила ставни. Вышла во двор, стараясь скорее пробежать сквозь тёмные сенцы, в которых отчего-то пахло мокрой собачьей шерстью. Там вновь ждало её нечто невероятное. Кругом царила весна – на дороге блестели зеркальной гладью лужи, влажные ветви деревьев раскачивались под дуновением тёплого ветра, соседские крыши были вовсе просохшими, и только возле их избы лежали сугробы и мёрзлые комья вывороченной земли рассыпались по двору потрохами из распоротого чрева – бугристые, вздувшиеся, мёртвые. Апраксинья постояла у плетня, держась, чтобы не упасть, поглядела на улицу и поковыляла в дом. С каждым днём после пропажи мужа (она даже в мыслях запретила себе говорить слово «смерть») ей становилось всё хуже. Она ощущала бесконечную слабость, постоянно мёрзла, хотела спать, а мысли её путались и копошились в уме клубком сплетённых между собою на зиму змей – вяло, сонно и лениво.

– Печь истопить, липовый цвет с малиновым листом да мать-и-мачехой запарить для Любавки, похлёбку сварить и в село… в село надо идти. Апраксинья поднялась по ступеням крыльца, вошла в избу. Ванятка сидел за столом и смотрел на неё ровным взглядом голубых глаз. Только в них ничего не было уже от её сына.

В Лопатьево Апраксинья так и не пошла. Вновь завьюжило, избу окружило белой круговертью так, что и думать нечего было куда-то идти.

– Как же такое может быть? – привалившись к стене, держа у груди Любавку, думала Апраксинья, – Нешто люди не видят того, что кругом весна, а у нашей избы зима лютует?

Внезапная мысль кольнула сердце – а и пущай не замечают! Так-то лучше. А не то, не ровен час, сожгут её вместе с детьми в доме, решат, что ведьма она или же проклятье через них на деревню пришло какое. Ванятка, так и не поевший похлёбки, стоял рядом, и тормошил её, потягивая за подол:

– Маменька, маменька-а-а-а…

Голос его звучал как механический – ровно и холодно.

– Маменька, отчего так холодно? Я озяб! – повторял он как заведённый.

А у Апраксиньи не было и сил, чтобы ответить ему. Неожиданно сменившийся тон мальчика вывел её из тумана.

– Надо Любавку отдать Сытю. Он поест, насытится и уйдёт по миру. А меня отблагодарит. Я ему закажу избу новую, хоромы, как у помещика, и денег много, и коня ещё, и повозку баскую. А ещё Сыть сказал, что я буду жить вечно и никогда не помру.

Апраксинья слушала и не верила своим ушам. Сомнений не осталось – кто-то навёл на них чёрную порчу. Надо идти к батюшке. Только как? Ноги нейдут, подняться с лавки нету моченьки.

– У Любавки завтра именины! – вспышкой озарило сознание, – Пирогов бы испечь, да причастить её. Аккурат завтра воскресенье. Да и Ванятку в храм отвести. Да. Завтра прямо на заре и пойдём в село. Непременно пойдём. Уж точно…

Но на следующее утро Апраксинья не смогла подняться с постели. Точнее было даже не утро, а так – зачинающаяся зорька. Она пробудилась от какого-то бормотания. Ничего не понимая, открыла глаза, вновь ощутив пронзительный холод, уже ставший привычным по утрам. Огляделась, и тут же резко села – детей в избе не было. Она вскочила на ноги и покачнулась, осела, сползла по стене, голова кружилась, ноги не слушались, липкий, кислый комок тошноты подступал к горлу.

– Ванятка? – позвала она хрипло и не услышала ответа.

Любавкина зыбка зияла пустотой, как чёрная дыра. Апраксинья застонала, поползла к двери. И чем ближе она подползала, тем отчётливее слышала речь. Это был голос её сына. И ещё чей-то – глубокий, утробный, неистовый. Они беседовали промеж собою и Апраксинья с ужасом вспомнила морду на стене подпола, а затем и увиденную ей в сенцах. Это ОН говорил сейчас с её сыном. С трудом отталкиваясь онемевшими руками от пола, Апраксинья добралась до выхода, толкнула дверь, навалившись всем весом, застонала, из глаз хлынули слёзы. Тело не слушалось её, словно чужое, с каждой минутой всё более обращаясь в камень. Вывалившись в сени, Апраксинья подняла голову и увидела то, от чего кровь застыла в её жилах. На стене чётко видна была козлиная морда. Это уже был не тот лик, что она видела в подполе. Длинные волосы оборотились шерстью, голову венчали рога, куцая борода клинышком упиралась в венец избы. Но страшнее всего были два красных глаза, пылающие огнём преисподней, они освещали сенцы кровавым светом, заливали всё багряной пеленой.

– Гос-по-ди, – заикаясь, непослушными губами выдавила из себя Апраксинья и попыталась перекреститься, но не смогла даже сложить пальцев.

Ванятка стоял перед козлом и смотрел на него с улыбкой, а у его ног лежала Любавка.

– Т-ты ч-что, сынок?

Он даже не обернулся.

– Вот. Я принёс тебе то, что ты просил, – сказал он козлу.

Тот кивнул довольно:

– Ты настоящий друг, Ванятка. А что? Не отдашь ли и матушку тоже? Она вон какая хворая, всё одно помрёт не сегодня, так завтра. А уж я тебе за то вдвойне награду дам.

Мальчик обернулся, бросил взгляд на мать. Ни единой эмоции не отразилось на его челе.

– Нет, нет, Ванятка, что ты? Ведь она сестричка твоя, – слёзы текли ручьём по бледному лицу несчастной матери, – Не отвечай ему. Замолчи. Иди ко мне. Ведь я же люблю тебя.

Морда на стене ухмыльнулась, сощурилась.

– Что, жалко тебе своих детушек?

Женщина с ненавистью плюнула в его сторону:

– Проклятый! Убирайся прочь!

Козёл расхохотался:

– Глупая. Да все вы люди таковы. Жадность и тупость – вот ваши слабости. Скудоумные.

Он разинул рот и Любавка стала таять, растворяться прямо в воздухе. Тонкие голубые нити потекли изо рта её и глаз в сторону дьявольской образины.

– Нет! Нет! – заорала дурниной Апраксинья, – Возьми меня, коли нужно! Оставь её! Обоих оставь!

Ниточки затрепетали, растаяли тут же. Козёл с интересом воззрился на женщину.

– Так стало быть, отдаёшь мне свою душу в обмен на их?

– Отдаю.

– Но их-то двое, а ты одна, – озабоченно заметил тот.

– Зато уже взрослая, мудрая душа. От меня тебе больше толку будет. Забирай. А их не трожь. Пущай живут.

– Хм, дай-ка подумать малость. А что, давай меняться. Согласен.

– Отпусти детей.

– Я их не держу, – равнодушно заметила морда.

– Ванятка, возьми Любавку, иди в избу, – обратилась мать к сыну.

Тот стоял соляным столбом.

– Иди в избу! – дикий вопль заставил содрогнуться стены. Ванятка медленно наклонился, взял на руки Любавку, сделал шаг в сторону, не сводя глаз с матери.

Козёл с интересом наблюдал за происходящим. Апраксинья долго глядела на своих детей, губы её дрожали, наконец она отмерла и подползла к стене.

– Забирай, гад, – прошептала она.

Из стены протянулись багровые нити, опутали её, ощупали, как добрая хозяйка ощупывает гусаков, выбирая, кого из них пустить под нож, а с кем повременить. Апраксинья почувствовала, как жизнь начинает утекать из неё. С тоской вспоминала она их прежнюю жизнь – такую добрую и славную, свадьбу, рождение детей, свёкров, что так любили её и не обижали никогда. И вдруг морда расхохоталась:

– Дурная баба! Думала спасти детей? Неужто ты не заметила, что сын твой давно уже мёртв? И лишь моей силой ходил он ещё по земле, дабы добывать мне пропитание.

Апраксинья, ослабевшая и плохо понимающая, что ей толкуют, перевела взгляд на сына и увидела его настоящее лицо. Черви копошились в его глазницах, выползая на щёки, и ныряя обратно в отверстия, усыпавшие их, внутрь тела. Пальцы с костяшками, проглядывающими сквозь разложившуюся плоть, сжимали Любавку. Кожа, покрытая пятнами, свисала лоскутами. Апраксинья замотала головой.

– Нет, нет… Отпусти хоть Любавку! Её оставь…

Козёл заблеял, широко раскрывая зубастую пасть:

– Не могу! Ванятка уж пообещал мне её.

– Тварь проклятая, – прошептала Апраксинья, – Именем Господа…

Она не успела договорить. Всё кругом завертелось, закружилось, раздался оглушительный треск и грохот и всё померкло.

Наутро изумлённые люди увидели на месте избы Алексея и Апраксиньи глубокий лог, земля раскололась за одну ночь расщелиной. Там, внизу, на самом дне виднелся дом. Спустившись вниз, мужики обнаружили дом целым, лишь чуть покосившимся, а войдя внутрь нашли там три тела – Апрашки и её детей. Изба вся выстыла, похоже, не топили здесь давно, стены покрылись толстым слоем льда. Ванятка уже разложился, Любавка померла, видать, чуть позже брата. «Свежее» всех была сама Апраксинья, она, по всему похоже, померла только нынешней ночью.

– С ума сошла Апрашка. Детей уморила голодом и холодом. За то, видать, и проклял её Бог, что даже изба иха ушла в землю, – мужики сняли шапки и перекрестились.

Всех троих похоронили на погосте. И едва их погребли, как изба в логе рухнула. Люди стороной обходили отныне то место. Но только с той поры стали все подмечать, что творится тут неладное. Нет-нет, да выползал из лога колючий, ледяной холод, наползал на деревню туман. И в такие ночи пропадали в селении люди.