С того дня, как Ванятка впервые увидел в тёмных сенях лик, прошёл почти год. Скоро вновь наступит весна. Когда закапает с крыш звонкая капель, Любавке первые именины справят. И тогда… Ванятка зажмурился от удовольствия. Весь год Сыть, поселившийся в их доме, просил его приносить ему еду – поначалу лишь щенят и котят. И Ванятка с радостью исполнял поручения лика с бездонной жадной пастью и вечно голодным чревом. Его даже не столько привлекала будущая награда, сколько сам процесс того, как божество вкушало добытую им пищу, и в этот миг гордость переполняла Ванюшку. Он с удовольствием и каким-то невыразимым наслаждением наблюдал за тем, как усаженный подле стены, на которой по ночам проступал Сыть, кутёнок медленно начинает таять, будто вода смывает нарисованные на песке каракули. Сначала животное обмирало, удивлённые глазки смотрели в одну точку, застыв и не понимая, что происходит. А тело в это время уже не подчинялось ему. Затем крупная дрожь пробегала от загривка до кончика хвоста и тело несчастного выгибалось в дугу. А уж потом Сыть открывал расщелину рта и очертания животного начинали тускнеть, растворяться, покуда весь он целиком не исчезал, не оставляя после себя ни единой шерстинки. Ванятка сглатывал застывшую в горле слюну, облизывался и смотрел довольно глядевшему на него со стены божеству. Тот жмурился сыто и благосклонно кивал. За лето аппетиты чудовища выросли, щенков уже было недостаточно, и он просил чего крупнее – гусака, большую собаку, ягнёнка. Благо теперь, набравшись сил, Сыть мог появляться не только ночью, но и днём, и Ванюшке не приходилось ломать головку, где спрятать до ночи животное, ведь это тебе не игрушка, оно и пищит, и мяукает, и скребётся. В общем, всячески выдаёт своё присутствие. Теперь же, помимо того, что Сыть окреп, между ним и мальчиком образовалась некая связь. Ванятка стал слышать его голос в любое время, где бы ни находился. И когда Сыть повелевал ему привести козлёнка или собаку, Ванятка тут же бежал и находил искомое, в деревне недостатка в этом не было. А после приводил животное на заклание в баню, в хлев, в тёмные сенцы или к старому колодцу во дворе, засыпанному землёй. И лик проступал. И поглощал в считанные минуты свою пищу. Ванятка млел, краснел от радости, ему нравилось наблюдать за агонией живого существа, которое понимало, что ему пришёл конец.

Однажды Сыть попросил целого телёнка. И Ванятке пришлось потрудиться – он долго выслеживал бабку Марусю, пасшую своего телка у крайней избы, и когда та, наконец, сомлела на полуденном августовском солнце, что в преддверии скорой осени щедро распаляло своё тепло на матушку-землю, прокрался к телёнку, отвязал его от колышка и помчал к своему двору, волоча за собой недоумевающее животное, скоро переставлявшее свои тонкие ножки-ходули.

– Лишь бы никто не приметил, – думал он, часто дыша и боязливо озираясь по сторонам.

Сыть, вмиг проступивший на стене дальнего хлева, впитал телка без следа, жадно и скоро. И Ванятка успокоился. Но спустя час-другой, когда тени от высоких лопухов в углу двора протянулись до самого крыльца, в их калитку, причитая и плача, вошла бабка Маруся. Завидев её, Ванятка струсил, забился между поленниц, сложенных у стены, и превратился в слух.

– Милки, есть ли кто дома? – дрожащим старческим голосом позвала старуха, и постучала в окно.

Почти сразу на крыльце показалась мать, вытирая о рушник, мокрые ладони.

– Здравствуй, баба Маруся, ты чего такая, случилось что?

– Ой, случилосся, случилосся, девонька. Ить Мишанька мой пропал.

– Какой Мишанька? – растерялась мать.

– Дак телёночек-от мой! Я его вот эдакого у Потаповых купила, – и старуха развела руки, показав размер животины, – В их честь и нарекла. Штоб, значится, Михайло Потапыч был. Повела его нынча, как всегда, за околицу пастись да и задремала, вишь ты, на припёке-те. Очнулась, дура старая, а Мишаньки моёво ужо и нет! Беда! Куды пропасть мог? Колышек на месте торчит. Я йово крепко вбила. А верёвки нет. Вместе с ею и увели, супостаты.

При этих словах Ванюшка облился холодным потом, и осторожно выглянул из своего укрытия, устремив взор на землю перед хлевом – не осталась ли там злополучная верёвка, на которой он привёл телка во двор? А ну как бабка признает её, что тогда? Но верёвки не было, видно Сыть впитал её в своё чрево вместе с телёнком, лишь на брёвнах блестели, несмотря на жару, кристаллики льда, и Ванюшка облегчённо выдохнул: «Не прознают».

– Вы не видали ли?

– Нет, баб Марусь, не видели, я-то дома всё была, по хозяйству вот управлялась, а Ванюшка тот бегает, гуляет. Вот он может и приметил чего.

– Ванюшка! – громко позвала она.

Мальчик неохотно выбрался из своего логова, застыл, не двигаясь с места.

– Ну, подойди сюда, чего встал истуканом? – махнула рукою мать, призывая ближе, – Слыхал, бабушка Маруся телёночка потеряла? Не видел ли его, может забрёл куда?

– Нет, – покачал Ванятка головой, а глаза его сурово и хмуро глядели исподлобья на бабку.

Та отчего-то стушевалась, растерялась, побледнела и вдруг, перекрестившись мелко, взялась за перильца:

– Фух, Господи, подурнело мне чтой-то враз.

Мать побежала за водой, вернувшись с ковшом, протянула его старухе.

– Вот, выпей-ка, баб Марусь, это верно оттого, что ты встревожилась. Не переживай так, найдётся Мишанька. Куда ему деться? Свои не уведут, чужих нет в деревне, а волки сейчас сытые, к человеку не выйдут, да ещё посреди бела дня.

Старуха отпила воды, отдышалась. Губы её вытянулись в синюю нить, кожа посерела, будто в лицо ей дунули пеплом.

– И то верно, – прошептала она, подымаясь со ступеней, – Я пойду, поищу, можа где туточки рядом блуждает мой Мишанька. Спасибо за водицу, Апрашенька.

– Да не за что, бабушка.

Мать проводила старуху до ворот, вернувшись, поглядела на сына, затем обвела взглядом двор и взор её застыл на стене хлева.

– Это что же такое? – мать изумлённо тронула пальцами искрящийся иней, облепивший дерево, и ахнула, – Нешто колдовство какое?

Она перевела взгляд на сына, безмятежно пинающего пучок выросшей посреди двора муравы, и испуганно осмотрела его – всё ли в порядке? Ванятка был румян, щекаст и доволен. Женщина вздохнула и пошла в дом, бормоча что-то про чертовщину в деревне.

На тот раз сошло ему с рук исчезновение телёнка, но после того случая Сыть стал просить только крупную добычу. Зато, сожрав крупную плоть, он исчезал на более долгое время, и у Ванятки было достаточно дней, чтобы продумать план следующего обеда. После того, как в августе пропал телёнок бабы Маруси, Сыть не появлялся аж до самого октября. В октябре Ванятка привёл ему козу, выведенную с заднего двора у Туесовых. И опять всё осталось шито-крыто. Кто бы заподозрил в пропаже такого мальца? А в декабре Сыть, глубокой морозной ночью позвав своего верного приспешника к себе, попросил у него… человека.

– Пора уж, Ванятка, мне окончательно набраться силы, – рокотал он с мёрзлой, искрящейся стены, иссушая его огненными очами.

– Когда же ты сожрёшь Любавку? Ты же обещал! – Ванятка притопнул.

– Скоро. Я же говорил тебе, что покуда ей не сполнится год, я не могу принять её.

– Но отчего?!

– До того времени хранят её.

– Кто? Матушка?

– Нет. Те, – Сыть поморщился, – Светлые.

– Ангелы? – догадался Ванятка.

Сыть лишь прикрыл веки.

– Значит, ты тёмный? Раз ты с ними не заодно.

– Мне нужен человек, – Сыть проигнорировал вопрос своего подданного.

– Да где ж я его возьму? Любавку ты есть не хочешь, – Ванятка развёл руками.

– Твоя забота. Найди. А весной я исполню твоё желание – заберу Любавку. И ещё много, много твоих желаний я исполню, дитя, – лик хищно растёкся по стене слащавой ухмылкой, – Ведь мы же друзья. Сначала ты спасёшь меня и поможешь мне выйти в ваш мир, а для этого мне нужны силы, а уж потом я награжу тебя в ответ всеми своими дарами, мой милый.

– А почему ты сам не возьмёшь, кого хочешь? В деревне много народу.

– Я не могу сам сойти со стены, дружочек, не могу пробраться в ваш мир кроме как через тебя. Ты мои очи и мои руки в этом мире. Понимаешь, как я люблю тебя и как ты дорог мне?

Ванятка кивнул.

– Мы настоящие друзья, верно? – прошептал лик, обдав мальчика морозом, так, что кудряшки на его лбу покрылись льдом.

– Да, мы друзья…

В ту ночь Ванятка не спал до зари. Он слушал, как бьётся и воет за стеной метель и размышлял о том, где же ему взять настоящего большого человека для своего друга. Но в голову ничего не приходило. А вьюга за окном стенала и металась, ударяла в окна и грозила расколоть ставни и ворваться внутрь, заморозив их всех, так, чтобы ни одна живая душа не проснулась уже этим утром в их избе. А на другой день всё сложилось само собой и как нельзя лучше. Прошёл день. А когда стало темнеть, в окошко стукнули. Мать отворила. Это был странник. Бедно-одетый, с котомкой и большой бородой, он был ещё не старым, но каким-то уж очень несчастным.

– В Лавру иду, – объяснил он, – Хочу старцу поклониться да вопрос ему задать. Пустите переночевать, люди добрые, а я за вас ужо там помолюсь Богу.

Ночью, когда все уснули, Ванятка тихонько растолкал Гриньку, как он сам представился, и позвал его без долгих объяснений в сенцы.

– Дядя, помоги, только мамку не буди, она заругается.

Сонный, ничего толком не понимающий Гринька, охотно вышел с мальцом в просторные, стылые сени. Когда появился Сыть, кричать уже было поздно. Тёмный бог парализовал свою добычу одним взглядом своих красных горящих очей, а затем вобрал её в себя, не оставив и пряди волос, и клочка рубахи. Утром мать непонимающе смотрела на пустую лавку.

– Да как же он так ушёл-то неслышно? И не поел даже на дорожку-то… А я вот ему сготовила тут с собою, – она вертела в руках узелок, ничего не понимая.

– Он ранысь ушёл, как рассвело, – сказал маленький Ванятка, предусмотрительно отдавший Сытю и котомку.

Он помнил случай с верёвкой и научился быть хитрым и расчётливым.

– Вот как. Ну что ж. С Богом коли так. Всё одно, нехорошо как-то вышло.

Наступил март. И вот Сыть снова проголодался. На этот раз он не просил Ванятку привести жертву к нему, лишь спросил глухим рокотом, будто гром прокатился по небу: «Кого отдашь?». И Ванятка, подумав, ответил:

– Тятьку.

Тятька на днях надрал ему уши за то, что он прищемил их кошке хвост дверью и наблюдал, как бедняга вопит, покуда в избу не вошёл отец и не увидел всё. Ох, и крепко ему досталось! И Ванятка затаил обиду на отца.

– Вот и пущай Сыть его съест, – со злобной радостью думал он, провожая отца на рыбалку и зная, что домой он уже не вернётся.

Так и случилось. И вот минул месяц с того дня, как тятька ушёл под лёд, точнее его утянул в ледяные воды Сыть. Уже наступил апрель. Такой желанный, такой манкий.

– Мама, отчего так стыло в избе? Я замёрз, – четырёхлетний Ванюшка потянул за подол мать, блаженно улыбающуюся и взирающую отстранённым взглядом куда-то в стену. На руках у неё посапывал насытившийся младенец, выглядывающая из приспущенной с плеча рубахи налитая тугая грудь сочилась молоком. Женщина молчала, казалось, она спит с открытыми глазами. Или же замёрзла с улыбкой на устах, ведь стены в их избе теперь всегда были покрыты тонким слоем инея, несмотря на то, что пришла весна. Рот Ванятки расползся в широкой зловещей улыбке:

– Вот и славно, – прошептал он.