Ванятка сидел у печи и вертел в руках соломинку, что подобрал в углу избы. В щели между половицами шебуршал какой-то жучок, отчего-то не уснувший на зиму. Он забавно перебирал крохотными лапками, волоча за собой большую хлебную крошку и, наверное, будь он крупнее размером, сейчас можно было бы услышать его старательное пыхтение. Но жучок был махоньким и шёл себе по своим жучьим делам, не обращая внимания на огромный большой мир вокруг. Ванятка внимательно наблюдал, как насекомое пересекает пространство перед печью, обитое жестянкой, на случай, если вылетит ненароком из устья уголёк. Любавка спала в своей зыбке, а матушка штопала отцову рубаху, сидя у окна, из которого падал предвечерний свет – розовато-холодный, с голубыми всполохами. Скоро уже солнце скроется за холмом и наступит тьма. Ванятка покосился на мать – шепчет что-то одними губами, время от времени украдкой утирает уголки глаз, плачет, небось, по тятьке молится. И на что она его рубаху латает? Умер он. Ванятка сжал губы. Тятька пропал третьего дня, а мать всё надеялась, что он жив и его вынесло в какую-нибудь полынью ниже по течению, и там подобрали его сердобольные люди и скоро будет им весточка от него. Речка возле Прокопьевки была не шибко широка, в иных местах и вовсе курам на смех, но в том месте, где удил рыбу тятька, река доходила в разливе боле ста аршин. Достаточно, чтобы утопнуть. Но матушка упрямо твердила, что отец жив. Молилась своему Богу. Ванятка сжал зубы так, что они чуть хрустнули. Скудоумная! Её Бог и не бог вовсе. Он-то знает теперь, кто на самом деле самый главный в этом мире. Тот, чей образ явился ему однажды в тёмных сенях, когда он ночью поднялся до ветру. Тот, кто забрал их тятьку.

Мамка ставила ему отхожее ведро в сенцах, чтобы ночью не бегать на двор. Как из избы в сенцы шагнёшь, так тут аккурат сразу и ведро, сбоку. В ту ночь Ванятка тоже поднялся по нужде и, поглядев на спящую мать с огромным брюхатым животом, в котором зрело дитё, его братишка или сестрёнка, затопал в сенцы. Тятька тогда в село уехал с ночевой, рыбой торговать. А Ванятка мамку не будил, он ничего не боялся, никогда. Один пошёл. В сенцах было прохладнее, чем в избе, но всё равно не стыло. За дверью, на улице, звенела капель, хозяйствовал апрель-снегогон и даже ночью не замерзали уже большие лужи. Вода капала в бочку, стоявшую у крыльца с покатой крыши амбара. Мохнатые крупные звёзды висели над избой, глядели в маленькое оконце под самым потолком. Небо было светлое, от земли поднималось испарение, просыпалась природа от зимней спячки, нагревалась днём под лучами солнца. Мальчишка уже сделал своё дело, когда внезапно услышал сквозь звон капели примешивающийся к песне воды посторонний звук. Это было что-то похожее на тихое, монотонное пение, только без слов, одним только горлом.

– А-э-м-м-м-м-м…

Ванятка заинтересованно прислушался, звук доносился, казалось из самой стены. Он приложил ухо к холодному бревну. Оно вибрировало, дышало. Ванятка прислонил к стене ладошки, внутри что-то дрожало, ворочалось. Мальчик хотел уже было разбудить мать, чтобы поведать ей о странном певуне, что завёлся у них в избе, как вдруг услышал вздох:

– Сы-ы-ть…

– Ты кто? – громким шёпотом спросил Ванятка, крутя головой, – Где ты?

– Здес-с-сь, – пронеслось сквозняком мимо, едва коснувшись щеки ледяными пальцами.

Ванятка схватился за щёку – не порезался ли? Нет. А больно как. Два красных уголька, будто из печи, моргнули на стене, приблизились к Ванятке, став огромными, всепоглощающими, бездонными. Ему почудилось, что стена разверзлась тёмной жадной расщелиной, грозя засосать его в себя, переварить в своём чреве, чтобы он послужил питанием для кого-то древнего хтонического.

– Ты что ли наша изба? Ты живая? – спросил Ванятка.

– Я Сыть, – проурчала пасть, – Ты хочешь послужить мне, дитя? Помочь мне немного? А за то я награжу тебя великой наградой.

– Как в сказке?

– Лучше. Я сделаю тебе царский подарок.

– А какой?

– Ты будешь жить вечно.

Ванятка задумался. Жизнь его была пока ещё маленькой, недолгой, но жить ему определённо нравилось. Пожалуй, хорошо жить всегда-всегда. Но скучно.

– Я так не хочу.

– А что ты хочешь?

Ванятка подумал про того, кто ворочался в чреве матери, когда живот её то выбухал колом, то начинал ходить волнами. Некто, живущий в матушке, рос с каждым днём, крепчал, просился на волю. И вот-вот уже должен был появиться на свет. Ванятка знал, как появляются новые ребятишки. Баба уходила в баню, надолго, на целый день почти, а после возвращалась в избу уже не брюхатая, с дитём – красным, голосящим и пахнущим чем-то странным.

– Хочу, чтобы у мамки никто не родился, чтоб он помер! – выпалил он, глядя в пылающие, переливающиеся волнами огня, очи во тьме.

Он уже начал различать очертания лика, проступившего на брёвнах, ещё днём бывших совершенно обычными, с сучочками, впадинками, с шершавыми бочинами и торчащими клоками пакли. Сейчас же он ясно видел острый хищный нос под покатым лбом, горящие глаза над ланитами, кинжальный разрез огромного рта – ненасытного, голодного, жаждущего. Чего? «Крови», – вдруг чётко осознал Ванятка и эта мысль его позабавила. Он засмеялся. Лик пошёл рябью, зыбко заколыхался, казалось, он был доволен им.

– Можно сделать и это. Только ты сам должен мне его отдать. Отдашь?

– Отдам, отдам! – закивал Ванятка, – Не надо мне братика, и сестричку не надо. Я один хочу быть!

– Ты умный мальчик, – проурчал лик, – Я давно за тобой слежу, присматриваюсь. Теперь вот вижу, пора. Ты готов.

– Давно? – эхом повторил мальчик.

– Да. Помнишь, как ты тем летом придушил всех котят у вашей Мурки? Я всё видел. Уж я похохотал, когда ты рыдал потом перед матушкой, делая вид, что тебе их жалко, и что будто бы кошка сама передушила котят. Матушка тогда выбросила кошку во двор и целый день не впускала в избу, осерчав на неё. А тебя ещё и тетёшкала, утешая. А-ха-хах!

Лик затрясся в исступленном смехе.

– А как ты смотрел в разверстое чрево свиньи, которую зарезал тятька на Рождество? Я тоже видел. Ты подошёл и разглядывал, как она устроена внутри, а потом, пока взрослые не видят, обмакнул пальчик в её нутро и облизал кровь. Тебе она понравилась, верно?

– Она сладкая, – ответил Ванятка, ноги его уже озябли.

Отчего-то в сенцах стало гораздо холоднее, чем было, словно снова вернулся январь, и даже в углах стало потрескивать.

– Вот видишь, Ванятка, а я тоже люблю кровь. Мы с тобой подружимся, станем добрыми приятелями. А друзья во всём помогают друг другу. Правда?

– Ага. А что ты хочешь?

– Я хочу есть, друг. Я голоден, очень голоден. Я давно уже ничего не ел и потому ослаб. Корми меня, и потихоньку я наберусь сил, и тогда смогу сделать для тебя много подарков. Дай мне пищу.

– А что ты ешь? – Ванятка задрал голову кверху.

– Я ем плоть и кровь. Тёплую, свежую, такую желанную. Меня и зовут Сыть, а значит я должен всегда быть сытым, иначе худо.

– А кто ты таков?

– Я бог. Настоящий и древний.

– Так я тебя видал, в храме, куда мы с маменькой ходим.

– В храме лгут! Самозванцы! Что дал тебе тот Бог? Он и себя-то не смог спасти, Его распяли на кресте, как позорного раба. Если бы Он был истинно Богом, то уж, пожалуй, сошёл бы с креста и показал всем этим людишкам, верно?

– Да.

– Он бессилен. А я всемогущ! Дай мне поесть, и я сделаю тебя самым богатым и счастливым человеком на свете. А что тебе дарил твой Бог? Он стал твоим другом, как я? Нет! Он слишком высокомерен для этого, Он и зовёт-то вас всех своими рабами. Ведь так тебя называл батюшка?

– Да.

– А ты знаешь, кто такой раб? Это холоп, прислуга, ничтожество, не смеющее вякнуть перед господином. Разве это честная дружба? Я же стану твоим настоящим другом, Ванятка.

– Я согласен.

– Я в тебе не сомневался, ты славный мальчишка, – лик пошёл снова зыбью, стал рассыпаться, – Ступай, мы скоро увидимся. Принеси мне щенка, для начала этого хватит. Завтра ночью я буду ждать тебя здесь. До встречи.

Ванятка смотрел, как стена вновь становится обычной, как исчезает лик, как колышется звёздный свет на выпуклостях брёвен. Воздух кругом искрил от инея, осыпался вниз на его плечи и волосы снежной крупкой. Ванятка понял, что он не чует ни ног, ни рук, а влажная от пота рубаха застыла на нём колом. Он отворил дверь и бросился в избу. Утром мать дивилась тому, что ночь нынче выдалась такой холодной, что оконце в сенях покрылось морозными узорами. На следующий день мать родила Любавку. Едва увидев её, Ванятка сразу понял, кого он хотел бы скормить своему новому другу. Но ничего, всему своё время. А покамест он будет приносить для Сытя щенят и котят, благо этого добра в деревне хватает.

Ванятка очнулся от воспоминаний. Мать всё также штопала. Любавка спала. Жучок дополз до противоположного края жестянки и пытался протащить хлебный мякиш в щель. Ванятка оглянулся на мать, а затем поддел острым концом соломинки насекомое, прижал его к половице, и с силой всадил соломинку в хитиновые крылышки. С тихим хрустом та проткнула преграду и вошла в мягкое тельце. Ванятка ухмыльнулся и приподнял жука, поднеся его к глазам. Тот сучил лапками и пытался освободиться. Жёлтая, клейкая капля выступила на его брюшке и стекла по соломинке. Ванятка встал, приблизился к устью печи и, протянув руку с соломинкой к огню, с жадностью стал наблюдать, как вспыхнуло крохотное тельце и тут же скукожилось. Искорки в глазах мальчика погасли и он, теперь уже с равнодушием, потеряв всякий интерес, бросил соломинку в огонь и отошёл прочь.