Весь оставшийся день работа валилась из рук Апраксиньи, она вздрагивала от каждого звука и шороха, косилась на крышку подпола, подпёртую для надёжности лавкой, и с опаской ходила по половицам, ей всё чудилось, что сейчас промеж щелей появятся тонкие пальцы и схватят её или Ванятку за щиколотку. Любанька в зыбке играла деревянным петушком да куклой мотанкой, улыбалась безмятежно, а вот думки Апраксиньи были, ох, как невеселы.

– Что же это за диво такое, страх страшный завелось в нашем доме? – думала она, поджаривая золотистые кольца лука для похлёбки, – А может, почудилось мне вовсе? Мало ли, в подполе темень, от лучины тени пляшут, всякое могло привидеться. Да вроде никогда я не боялась ничего, чтобы приблазнилось мне.

Ванятка всё стоял в углу, хотя мать давно уже позволила ему выйти. Апраксинья и сулила ему сладкую морковку, и протягивала любимого его коня, вырезанного покойным свёкром из дерева, но ребёнок продолжал с каким-то злобным упрямством, словно желая досадить ей, сделать больно, стоять, насупившись, в своём углу и ковырять пальцем паклю.

– Вот сделаешь дырку, и станет ветер задувать в избу, всё тепло выстудит, – с укором сказала она сыну, но тот молчал и продолжал исподтишка тянуть по ниточке.

Апраксинья уже почти совсем убедила себя, что всё увиденное ею ныне, было не более, чем игрой воображения, как вдруг в крышку подпола постучали – размеренно и неторопливо. Тук. Тук. Тук. Ванюшка вскинул на мать обеспокоенный взгляд, Любавка в колыбели замерла с куклёнышем в ручке, уставившись на пол голубыми глазёнками.

– Маменька, а это кто там? – спросил мальчик, показывая пальчиком на пол.

Апраксинья сглотнула, похолодев, и ничего не ответила. Ноги её стали вмиг тяжёлыми, такими, что, казалось, приросли к полу.

– Сквозит, небось, – одними губами вымолвила она, силясь улыбнуться, чтобы не испугать детей, – Вот, толковала я тебе – не дёргать паклю, вот и впустил холод. Брёвна трещат от мороза.

– Я знаю, кто это, – неожиданно спокойно ответил вдруг её маленький сын, – Это Сыть.

– Что за Сыть? – Апраксинья говорила, не задумываясь над смыслом, всё нутро её приковано было к подполу.

– Я его сам придумал, – гордо заявил тем временем Ванятка.

– Вот как, – Апраксинья подошла к зыбке, взяла на руки Любавку, прошла к лавке, убедилась, что та стоит на месте, и подтащила ещё и тяжёлую корзину с поленьями, припасёнными впрок для печи.

– Да. Сыть приходит в дом, где живут плохие ребятки и ест их.

Апраксинья подняла на сына глаза:

– Да ведь у нас нет плохих детишек. Только хорошие ребятки.

– Нет, – Ванятка яростно затряс кудряшками, – Есть. Любавка плохая!

Апраксинья вздохнула, еле удержавшись, чтобы не сказать сыну пару крепких словцов, но сдержалась. Сейчас её волновало нечто более важное.

– Поди сюда, – мать мягко положила ладонь на плечико мальчика, – Давай поиграем. Скоро тятя придёт, вечерять станем.

Но мальчик вдруг снова замотал головой:

– Он не придёт. Его Сыть поймал.

– Да что ты болтаешь?! – не сдержавшись, крикнула Апраксинья.

Напряжение от неизвестности происходящего вылилось в приступ безотчётного страха.

– Не придёт, не придёт, не придёт, – издеваясь запрыгал на одной ножке несносный мальчишка, корча ужимки и рожицы.

Звонкая оплеуха заставила его охнуть и замолчать. Апраксинья с потемневшим лицом нависла над ним грозовой тучей.

– Что за несносный ребёнок?… Что ты мелешь? Нет никакого Сытя! Нет! И тятя скоро придёт.

– Ты злая! – закричал Ванятка и мать отпрянула от него, в глазах мальчика, прежде голубеньких, вдруг проявилась та же бездна, которую она видела нынче в провалах чёрных глазниц лика там, в подполе.

– Замолчи!

– Вы все плохие! И Сыть вас всех съест! – кричал мальчик.

Апраксинья в изнеможении закрыла глаза.

– Скорее бы вернулся Алексей, – думала она, стараясь привести в порядок чувства и успокоиться, Любавка на руках ревела, перекрывая вопли Ванятки, таращась испуганно то на старшего брата, то на мать.

Внезапный стук повторился. Все смолкли разом. Но на этот раз стучали не из-под пола, а на крыльце.

– Вот, тятя пришёл, – обрадовалась Апраксинья, – Вот он ужо тебе покажет, бесстыдник.

Она погрозила пальцем сыну, и поспешила к двери. Когда она отворила, улыбка сошла с её лица. На пороге стояли мужики и, пряча глаза, старались говорить в сторону.

– Апраксинья, с дурными вестями мы к тебе.

– Что стряслось? – женщина прижала к себе Любавку, опухшую от слёз, спрятала её под наброшенную на плечи шаль.

– Беда. Алексея… под лёд утянуло.

Апраксинья попятилась, замотала головой, прижала к губам ладонь. Мужики ввалились в избу, толкаясь встали у порога – большие, неуклюжие, что таёжные медведи в своих тулупах. Они мяли в руках шапки и глядели на хозяйку. Наконец, один из них заговорил:

– Ты сядь, сядь, ещё чего доброго дитё-то уронишь.

Он подошёл ближе, потянул Апраксинью за руку, та послушно села, прижимая к себе дочь.

– Василиса на полынью пошла по воду. И аккурат на её глазах лёд проломился, и Алексей в воду ушёл. Он неподалёку от берега рыбачил. Она хорошо всё видала.

– Лёд проломился, – повторила Апраксинья, – А как же он может проломиться, когда зима на дворе и он ещё крепок?…

– Того не знаем, только Василиса тут же за подмогой кинулась. Пока то да сё… В общем, не сумели мы Алексея найти, Кондрат нырял даже, теперича вон, дома сидит, на печи, отогревается. Жена уж его там обихаживат, и стопку подала, и салом нутряным растёрла… А Алексея нет…

– Алексея нет, – вновь послушно повторила Апраксинья и вдруг вскочила с лавки, закричала жутко, так, что мужики бывалые отступили назад, к двери, – Как это нет? Как нет? У нас же вот – детки малые. Да что же это? Это неправда! Вам почудилось! Врёте вы всё!

Она кричала и кричала, а мужики ждали, покуда женщина, обезумевшая от горя, сможет слышать и понимать. Её снова усадили на лавку, забрали голосящую, обмочившуюся от ужаса Любавку, поднесли воды.

Когда Апраксинья уже не рыдала, а лишь дрожала всем телом, крупно и порывисто, они протянули ей корзину, полную рыбы.

– Вот. Последний его улов. Снастей-то не осталось. Вместе с ним на дно уволокло. И…

– Что «и»? – Апраксинья, качаясь, как пьяная, подняла на мужиков красные глаза.

– Василиса ещё кой-чего сказала. Такое дело… Может сом какой живёт в реке, которого мы до сей поры не приметили. Только видела Василиса, что лёд не сам проломился. Его будто снизу чем пробили, а потом со всей силы и Алексея дёрнули и потянули вниз.

Апраксинья молчала.

– Мы это… Пойдём. Сейчас бабы наши к тебе придут. Прости, Апраксинья, коли что не так, – мужики попятились к двери, один за другим вышли прочь, а Апраксинья продолжала сидеть на лавке, вздрагивая всем телом и качаясь из стороны в сторону.

Вцепившись в её подол визжала на одной ноте Любавка в мокрой рубашонке, всё так же продолжал стоять в углу Ванятка.

Вдруг он улыбнулся (или же ей снова показалось сквозь слёзы, преломляющие всё вокруг?) и произнёс с чувством какой-то дикой радости в своей правоте:

– Я же сказал, что тятька не придёт. Его Сыть утащил.

Апраксинья подняла на сына мутный взгляд, и её передёрнуло от внезапно накатившего холода.

– Как же так? Нешто это взаправду? Что он такое несёт? Так не должно быть, не должно… Откуда в нём эта ярость?

Она не слышала, как в избу вошли бабы, обступили её кругом. Кто-то поднял на руки Любавку, понёс менять рубаху. Кто-то подошёл к Ванятке. Кто-то поднёс к её губам отвар в крынке, пахнущий горько и крепко, заставил выпить. Кто-то укутал плечи шалью, повели под руки к постели. Она послушно, как малое дитё, исполняла всё, что просят. Её уговаривали, тетёшкали, баюкали. Апраксинья легла. Улыбнулась чему-то. Отвернулась к стене. И прежде, чем свет померк в её глазах, ей снова почудилось что-то странное – по стенам избы поползли морозные узоры.