Когда в дом Антонины заколотили сразу в четыре руки, хозяйка уже не спала. Дурной сон снился ей нынче. Беда зависла над Прокопьевкой, застыла в воздухе ледяной крупкой, осыпающейся с высоты небес на землю, покрывая всё искристыми кристалликами инея. Только вот был он не белоснежным, радующим глаз, а серым, словно пепел. Всё кругом заволокло предчувствием чего-то недоброго. Даже во сне Никитишна ощущала эту крадущуюся поступь невидимого зла. Она стояла одна-одинёшенька посреди поля, а к ней со всех сторон с неумолимой быстротой приближалась, окружая в кольцо, волна прожигающего до костей мороза. Там, где она проплывала, трава мгновенно скукоживалась, покрывалась траурным, как погребальный саван мертвеца, кружевом. Птица замерла на лету, упала обледеневшим комочком к ногам Антонины, её глаз свинцовым застывшим шариком смотрел на человека, словно вопрошая: «За что?». Где-то в стороне, со стороны леса, завыли протяжно волки. Несколько пар горящих в сумраке глаз уставились на неё, Никитишна хотела сделать шаг назад, но не смогла – ноги окоченели, превратились в ледяные столпы. Глаза приближались, и вот уже Антонина смогла разобрать идущих к ней из леса существ. Только это были не волки. Младенцы с серой скукоженной кожей, покрытой складками, с раззявленными ртами, из которых стекала слюна, медленно ползли к ней, и в их глазах читалась радость и предвкушение голодного хищника при виде добычи. Баба Тоня закричала и проснулась.

На улице было ещё темно. В избе стоял жуткий холод, хотя накануне печь была протоплена и на дворе цвёл июль. На окне, у которого расположилась её кровать, образовались морозные узоры, как в зимнюю стужу. Вот только вместо дивной затейливой вязи на стекле отпечатались несколько детских ладошек, чьи сплетения пальчиков, сложившись в подобие древней шумерской клинописи, образовали некое письмо. Антонина всмотрелась в знаки, зашевелила губами, пытаясь унять сердце, мячиком прыгающее в груди, но глаза заволокло спросонья сонной пеленой и какой-то мутью, и она не могла разобрать смысла послания. Да и послание ли это? Никитишна поднялась с постели, дошла до Вариной кровати, укрыла девочку своим одеялом поверх внучкиного. Сама, зябко поёжившись, надела платье, повязала платок на волосы, накинула на плечи шаль, вернулась к окну. Узоры на стекле быстро таяли, исчезали, и вдруг, с необыкновенной ясностью, будто внезапно прозрев, Антонина сложила из чёрточек и штрихов слово «Апраксинья» и похолодела…

– Мама, отчего так стыло в избе? Я замёрз, – четырёхлетний Ванюшка потянул за подол мать, блаженно улыбающуюся и взирающую отстранённым взглядом куда-то в стену. На руках у неё посапывал насытившийся младенец, выглядывающая из приспущенной с плеча рубахи налитая тугая грудь сочилась молоком. Ванюшка заворожённо поглядел на то, что совсем недавно ещё всецело принадлежало ему, а прошлой весной появилась в их доме сморщенная, всё время орущая, девчонка, наречённая Любавой, и все привилегии Ванятки перешли ей. В то время он ещё нет-нет да и прикладывался к материнской груди, но стоило появиться Любавке, как матушка перестала допускать старшего до лакомства.

– Ещё чего, большой ужо, сколько можно титьку просить? – строго говаривала она, и Ванюшка обиженно сопя, отходил.

Да и не только в этом было дело, матушка и вовсе теперь про него будто забыла, всё с малой тетёшкается, с ним разве что перед сном перемолвится ласково, а так цельной день покрикивает, а то и подзатыльник отвесит, ежели сын капризничать вздумает. Тятька тот дома и не бывает почти, всё на реке пропадает, рыбу удит, на помещика трудится, поставляет тому к столу свежую рыбку круглый год. Матушка говорит, что то большая удача, ибо тятьке платили копеечку, у других и того нет. А они, де, не голодают. Вот только хозяйство всё на ней, на мамке, Ванюшка и рад бы помочь, да мал ещё, в руках силы нет. Раз решил он на стол накрыть, матушку порадовать, да пока та до хлева вышла, взял ухват и потянул из печи чугунок с кашей. Разве мог он предположить, что тот таким тяжёлым окажется? Матушка-то всегда с лёгкостью вынимала посудину. Уронил он, в общем, тот чугунок, всю кашу по половикам размазал. Мать в избу, а он на полу сидит, ревёт, сопли размазывает, горячая каша дымится. Отругала его мать крепко, до вечера голодными сидеть пришлось, покуда она похлёбку не сготовила. Ванюшка сидел в углу, куда его отправила матушка, и, посасывая сухарик, исподлобья глядел, как кормит мать Любавку, взяв её из зыбки и уложив себе на колени. Любавка жадно, с наслаждением чмокала и кряхтела, уплетая его молоко, и Ванятка с каждой минутой ощущал в груди всё сильнее разгоравшуюся неприязнь. Он наблюдал за тем, как мать смотрит на младенца, как бережно прижимает к себе, баюкая и тетёшкая, и сердечко его сковывало злобой.

– Лучше б она не родилась! Или померла скорее! – воскликнул он в чувствах.

– Да что ты такое говоришь? – всплеснула мать свободной рукой, – Да разве можно эдак? Она же сестрёнка твоя! А ну, проси прощенья за такие слова!

Но Ванятка, стиснув крепче зубы, насупившись молчал, испепеляя взором и мать и Любавку.

– У, смотрит, как василиск, – сказала мать, – Да чего ж ты сердитый такой?

– Ты её больше любишь! – выкрикнул мальчик.

– Неправда. Я вас обоих крепко люблю. Просто Любавушка маленькая, вот и вожусь с ней больше, а ты у нас уже вон какой мужичок, помощник мне.

Но слова матери не смягчили Ванятку. Он отвернулся к стене и продолжил грызть ржаную корочку, отдающую кислым, а в светлой курчавой его головке зарождалась неясная пока, но явно ощутимая им, мысль – не надо им эту Любавку. Апраксинья, а по простому Апрашка, уложила сомлевшую дочь в зыбку, улыбнулась, скоро ей исполнится первый годик, вот и весна уже недалече. Она подошла к сыну, поцеловала его в макушку, но тот только обиженно отпихнул мать острым локтем.

– Выходи уж из угла-то, постоял и будет, айда похлёбку готовить, поможешь мне, – позвала Апраксинья.

Сын не отвечал, упершись лбом в стену и глядя себе под ноги. Женщина вздохнула и направилась к печи. Набрав воды и поставив чугунок в печь, где ещё пылал хороший жар, она обнаружила, что картопля в корзине совсем вышла, а значит надобно лезть в погреб.

– Ванюшка, пособишь мне?

Тот продолжал молчать.

– Вот ить какой упёртый, – вздохнула мать, – С карактером растёт мужик. Можа оно и к лучшему.

Она взяла с лавки плетёнку и, откинув крышку подпола в углу избы, заглянула вниз. Тёмно уже, солнце на другую половину избы перешло, свет в подпол не попадает, надо бы лучину зажечь. Женщина подожгла от углей в печи деревянную щепу и, держа палочку в руке, полезла вниз.

Подпол был добротный, глубокий, высотой в два человеческих роста. Ещё мужнин тятька, ейный свёкор его делал. Вниз вела лестница. Апраксинья спустилась и воткнула лучину в земляную стену. Блики пламени тут же заплясали повсюду, рисуя неровные тени. Вдоль стен стояли разгороженные плетнём (свекровь сама плела из тонких ивовых прутьев) отсеки. В каждом хранилось что-то: репа, морковь, свекла, картоха… Хозяйственные люди были её свёкры, царствие им небесное, избу добротную отстроили, всё продумали, чтобы жить было ладно. Жаль померли рано, обоим лишь пятый десяток и пошёл. Скосила их три года назад чёрная немочь, что гуляла об тот год по деревне. Чудом не захворал годовалый Ванятка и сама Апрашка. Муж Алексей переболел легко, быстро на ноги поднялся, а вот свёкры сгорели, истаяли свечкой. Похоронили их на погосте, и стали жить своим умом. Никто теперича совет не даст, не пособит. Апрашка свёкров любила, радовалась, что в добрый дом попала. Не обижали они её, не попрекали, хотя и была она вовсе из бедной семьи, с бабкой воспитывалась. Мать её родами померла, а отца на охоте кабан задрал. Свёкры ей заменили родителей. Что ж, на всё воля Божья, хоть внука успели повидать и то радость. Апраксинья вздохнула, взяла плетёнку, склонилась к отсеку с картохой, накидала несколько корнеплодов в корзинку, и тут внимание её привлекла противоположная стена. Что-то было в ней не так, как обычно. Она будто бы покрылась некими пятнами, выпуклостями. Женщина разогнула спину, взяла лучину, поднесла ближе, вгляделась и зажала ладонью рот. С земляной стены на неё смотрел лик. Глаза, большие и тёмные, вперились в неё буравчиками. Рот резкой полосой рассёк лицо пополам. Длинные волосы обрамляли образ. Нос, острый и чуть более длинный, чем бывает обычно, спускался хищным клювом почти до губ. Апрашка прищурилась, разглядывая доселе невиданный образ, после оглянулась назад и наверх, на светлеющий квадрат люка, не подглядывает ли Ванятка. Но нет, проём был пуст. Она вновь повернулась к лику. Откуда он здесь? Как он возник? Может Алексей намалевал?

– Да ну же, – тут же отмела она эту мысль, – Он и в подполе-то бывает два раза в году, когда картоху сажаем по весне, да когда по осени урожай спускаем. Да и не замечала она за мужем таких талантов и способностей к художеству. – Откуда же это здесь?

Апрашка поднесла лучину ещё ближе, протянула ладонь, коснулась лика, и тут же отпрянула. Руку обожгло калёным железом, только не горячее оно было, а холоднее всякого льда. Она охнула, затрясла рукой. И тут рот на стене приоткрылся беззубым чёрным провалом и сама бездна, казалось, дохнула из него на Апрашку – смрадно, стыло, влажно. Она схватила корзину и кинулась прочь, воткнув лучину в стену горящим концом. Подпол погрузился в кромешную тьму. Крышка с глухим стуком захлопнулась и Апраксинья выдохнула, унимая колотящееся сердце. А внизу, под полом, вспыхнули на стене двумя красными угольками очи.