– М-да, не перестаралась ли я в этот раз? – баба Тоня задумчиво смотрела на переливающиеся языки пламени в печи, где догорала пахучая скрутка, коей она окуривала ошалевшего и блаженного от случившегося председателя.

– Да ну, бабусь, дядька Григорий не таков, чтобы его легко было перевоспитать, так что, я думаю, ему на пользу, – пожала плечами Варя, сидевшая рядышком.

На их лицах отражались отблески пламени, в избе было темно, Клавдию давно проводили домой, объясняться с Юркой, который ещё ничего не знал, так как гулял где-то у новой зазнобы в селе. Васильев, разомлевший после всех бабтониных процедур, отпоенный наговорной водой, окуренный дымом знахарских трав, мирно спал глубоким сном за перегородкой на высокой пышной перине из гусиного пера.

– Нынче со мной ляжешь, – кивнула баба Тоня внучке, – Пущай Григорий Степаныч отсыпается, беспокоить его нельзя. Завтра видно будет, что с ём. Ох, ужо надеюсь я, что он оклемается. Всё ж таки надо было, наверное, каким-то иным способом его отвадить от девок молодых. Полегшее как-то. Переборщила я.

– Да ничего ему не сделается, ба, что ты так переживаешь. Живой? Живой! Значит, всё наладится.

– Думаешь?

– Уверена!

– Ладно, коли так… Слушай, – Антонина поднялась с табуретки, – Я пойду, дело надо завершить, до ума довести. А ты спать ложись. Степаныча не бойся, его теперича из пушки стреляй – не разбудишь.

– Да чего мне его бояться? – хмыкнула Варя, – А ты куда? Венок русалий забрать?

– Знаешь, что с твоей любопытной тёзкой на базаре приключилося? – щёлкнула бабушка пальцем внучке по носу.

Варя вздохнула, ну вот, опять бабушка с ней, как с маленькой.

– За венком, за венком, – добавила бабушка, увидев Варину обиженную мордочку, – Заберу и отнесу, откуда взяли.

– Он уже высох, небось, за это время.

– Нет. Русалий венок плетётся на всё лето. Только когда холода наступят – тады и завянет, да на дно уйдёт. Потому, ежели видишь, что по воде венок плывёт – в реке ли, в озере – не тронь. Русалочий может оказаться, а от него потом, сама видишь, какой переполох может случиться.

– Да уж вижу… Бабусь, а водяницы тебя не тронут?

– Не тронут. Я слова знаю заговорные.

Бабушка заглянула за загородку, проверив Васильева, и ушла, а Варя легла в постель. За окном, в конце улицы горел одинокий фонарь. Их было два на всю деревню. По стене ползли робкие синие тени, это калина за окнами качалась на ветру. Варя думала, что ей ни за что не уснуть, покуда не вернётся бабушка, и тут же сомлела.

Через два дня вполне пришедший в себя председатель собрал деревенских на собрание в клубе.

– Дверь там поплотнее закройте. Мало ли, шпионы какие… Здравствуйте, товарищи, – прокашлявшись, обвёл он взглядом собравшийся народ, – Тут такое дело. Все вы уже знаете, что приключилось позавчера. Так вот, скажу коротко, а вы, выйдя отсюда, тут же мою речь забудете и вообще, собрания этого у нас не было, ясно?

– Как не ясно, – закивали люди, понимая, к чему Степаныч клонит.

– Не перебивайте только, попрошу. Мне и без того нелегко это вот так перед вами говорить. Многое я в жизни повидал. Но, оказывается, самого главного-то так и не познал до сего дня. Но теперь я понял, что мир наш многогранен и куда шире нашего с вами восприятия. И неважно, верим мы в то или нет, но многие вещи могут существовать в нём и без нашей в них веры. Она им не сдалась. Они просто есть и всё тут. Я в этом убедился. А вы и так знали, верно? Над бабкиными россказнями я смеялся всю жизнь, и на фронте, когда иные товарищи с молитвой в бой шли, тоже, признаться скептически относился. Однажды даже побили меня за то… Было дело. Да я сам, конечно, на рожон полез, с насмешками своими. А вот теперь, видите, как получилось! Пришлось мне и самому повстречаться с потусторонним. А спасла меня молитва. М-да… Не думал никогда, что в таком признаюсь. А вот в критические минуты только молитва и пришла на ум. «Отче Наш, иже еси на Небесех»… Матушка моя так молилась когда-то. И в то мгновение, когда надо мною воды сомкнулись, а эти твари меня всё глубже и глубже тянули, а вода, чем ниже, тем холоднее становилась, такой, что я уже и рук-ног не чуял и их свело судорогой, а сердце через раз билось в груди, вот тогда и полились сами в моём угасающем сознании те слова. И произошло чудо. Твари от меня отпрянули, как от горящего пламени. А я, откуда только силы взялись, руками заработал – и наверх, туда, где солнце медным пятаком блещет – поплыл. И вроде утянули они меня в реку вон где, выше по течению, у развилки, а выплыл я у Мшистого камня. Стало быть, эва на какое расстояние меня проволокли. Как я Богу душу не отдал, не ведаю.

Люди слушали, раскрыв рты от изумления. Уж тот ли это Васильев? Не блажной ли стал?

– Спасибо вам всем, что нашли меня, в деревню привели, да Антонине Никитишне благодарность, что выходила, иначе, право, тронулся бы я рассудком. Так я вам вот что скажу, люди добрые, земляки, – Васильев отпил воды из стакана, что стоял перед ним на столе, – Не стану я больше чинить вам препятствия к вере, живите спокойно – молитесь, причащайтесь, детей крестите, коли желаете. Никуда докладывать не стану. Буду делать вид, что не вижу и не слышу. Только, чур, и вы меня не подводите, делайте всё тихо, чтобы о том нигде не прознали. А то скажут – развёл Васильев в своём колхозе монастырь. Сами понимаете. Тогда ни мне, ни вам добра не видать. Так что, идите с Богом. И про собрание это забудьте. Да! Про то, что было… со мною… уж не распространяйтесь, пожалуйста. Стыдоба такая вышла… Ну, и меня простите, где кого обидел. У меня всё.

– Не переживай, Степаныч, – заговорили разом люди, – Кто прошлое помянет – тому глаз вон. А ты молодец! Главное, что жив остался. А то что же, с фронта вернулся, а тут дома, да в родной реке помереть – несерьёзно это.

Задвигали лавки, зашумели, радостные и одушевлённые, стали расходиться.

– А всё ж таки хорошо вышло, – сказала баба Тоня, выйдя из клуба, и подойдя к поджидающей её под липами Варе, – Васильев-то наш человеком стал.

Максим и Тарас, двоюродные братья двенадцати лет, приехавшие к своей бабке Шуре на лето из города, собрались на утренний клёв затемно. С вечера накопали в огороде жирных, аппетитных червей. Накатали из хлебного мякиша и остатков утрешней манной каши колобков – на прикорм. Достали старые дедовы сапоги из чулана, хоть одному достанутся да всё ж таки можно по очереди надевать, зато сразу солидно выглядит, видно, что настоящий рыбак, а не хухры-мухры! Взяли сачки и удочки, запасные крючки с леской, по куску хлеба с маслом и сахаром, и потопали на берег. Деревня ещё спала. Потухающий тонкий серп полумесяца таял над головами. Тишина стояла кругом такая, что в ушах тоненько звенело. Ребята вышли из избы на цыпочках, чтобы не разбудить бабушку, затворили за собою дверь. Улица встретила их тем пограничным состоянием между тьмой и светом, которое бывает лишь в короткие летние ночи, когда солнце едва успевает уйти за горизонт с одного края небосвода, как почти сразу выкатывается с другого краю робкой утренней зорькой. Ветерок ещё спал. Молчали птицы. Роса медвяными каплями застыла на травах, налитых, сочных, в самом разгаре своего роста. Синий воздух дрожал над крышами, а над Апрашкиным логом клубился густой туман, но уже угадывалась на востоке нежная розовая дымка. Река встретила ребят таким же молочным туманом, что густыми плотными клубами плыл и над логом. Вдали, в ватной глубине, приглушающей звуки, переквакивались цапли, от лягушачьего пения их отличал только более резкий, тонкий выкрик. Накатывались на берег говорливые волны, перешептываясь и мягко оглаживая камешки на песке. Мальчишки приготовили снасти, Максимка обулся в дедовы сапоги, что доходили ему до паха, и вошёл в воду. Кинул пару колобков на приманку.

– Ты пока с берега рыбачь, потом поменяемся, – велел он брату.

– Угу.

Место у ребят было особое, своё. Река делала здесь небольшую петлю, образовывая мыс, уходящий от основного берега метров на десять в воду. Раньше здесь было совсем мелко и можно было перейти вброд, к развалинам монастырских стен, где была деревня Монашенка, состоявшая из десятка изб. Теперь же всё это ушло под воду, и до противоположного берега можно было добраться разве что на лодке. По реке ходили суда и баржи. А где-то там внизу стояла на илистом дне колокольня, которая иногда, как говорят местные, давала о себе знать мерными ударами колокола. Ребята байку эту слыхали, но не особо верили. Мало ли что придумают для важности, мол, и у нас тут легенды водятся! На их памяти никто и никогда этого звона не слышал, а значит, всё это было под большим сомнением. Так думали Максимка с Тарасом до этого утра. Максим, стоявший чуть поодаль от берега, и внимательно следивший за поплавком, внезапно замер, прислушался, а после оглянулся на брата. Тот мирно сидел на берегу и, сжимая в одной руке удочку, второй держал бутерброд и с аппетитом его наяривал.

– Вот ведь прожористый, – выругался Максим, – Не успели прийти, уже жрёт. Тарас!

Тот не отозвался, увлечённый лакомством.

– Тара-а-ас, – зашипел снова Максим.

– Ась?

– Слышишь звук?

Тарас отложил еду, навострил слух:

– Ничего не слышу, а что?

– Да ты сюда подойди, ближе. В воду зайди.

– Ага, сам-то в сапогах стоишь! А я так полезай!

– Да тише ты, тут как будто музыка какая-то, иди скорее, послушай.

Тарас нехотя закатал штаны и вошёл в реку, поёжился. Сделал ещё несколько шагов. Замер. Оба замолчали. Над водой, в клубящейся молочной хмари, гудело что-то монотонно и гулко.

– Бом-бом-бом-м-м-м…

– Это ты делаешь? – сощурился Тарас.

– Дурак что ли? Как я это сделаю?

– Тогда что это?

– А я почём знаю?

– Может баржа идёт?

– Не. Волны бы были, да и увидали бы хоть какой-то силуэт. А тут ничего.

Оба снова замолчали, вслушиваясь.

– Бом-бом-бом-м-м…

– Может на той стороне отдыхает кто-то?

– Кто? Там поросло всё кустами не пролезть.

И вдруг, к гулким ударам добавилось высокое, чистое пение. Так поёт хор в церкви, ребята, правда, были там всего однажды, но представление имели. Только в Лопатьево хор состоял из трёх бабушек да одного деда. А тут голоса были звонкие, сильные, поставленные.

– Э-э-эт-то что – монахи мёртвые поют? – выдавил Тарас.

Максим лишь успел пожать плечами, как вода в реке стала вибрировать и пошла кругами, как если бы нечто собиралось подняться со дна наверх, показаться одиноким рыбакам, решившим в столь ранний час нарушить покой природы. Увидев это, ребята переглянулись, завопили, побросали снасти и, что есть духу, рванули в деревню.