На укрытом от дороги густыми кронами осин, тополей и берёз берегу, возле самых ив, полощущих в воде зелёные свои косы, столпился народ. Все в изумлении глядели на открывшуюся их глазам картину. А посмотреть было на что. На большом валуне, что возвышался серой глыбою над водами реки, метрах в пяти от берега, на самой его верхушке, подобно древнегреческой сирене, завлекающей моряков своим сладкоголосым пением, восседал председатель. Голышом. Матери, пригрозив ребятишкам, увязавшимся за ними, кулаком, и скорёхонько отвернув их от сего зрелища, сами вовсю таращились на Васильева. Мужики переминались с ноги на ногу, не решаясь на действия, старики чесали головы. Председатель же, прижав колени к подбородку, обнимая руками своё дебелое тело, бледное и отдающее уже синевой, трясся и бормотал себе под нос без передышки какие-то слова. Но самое причудливое – смешное и одновременно пробирающее своей нелепостью до мурашек – был пышный ляпистый венок из полевых цветов, украшающий его голову. Берег окутала тишина, и лишь шорох набегающих на песок волн и неразборчивый бубнёж Степаныча нарушали наступившее молчание.

– Ну что же вы стоите-то, глядите, ить человек продрог вовсе! – донеслось вдруг с пригорка.

Люди оглянулись и увидели, как навстречу им катится шустро колобком невысокая сухонькая бабка Тоня, а за ней вослед скачет, пыхтя, Варя. Антонина поравнялась с земляками и обвела собравшихся взглядом:

– Чего глаза пялите? Нешто непонятно что делать? Видите, плохо человеку совсем! Тащите его сюда. Ить он помрёт тама сердцем чичас.

Но никто не сдвинулся с места, а из толпы раздался голос:

– Дак ведь там эти… как их…

– Кто? Нет тут окромя рыбы да лягушат никого, самой что ли мне лезть? – Антонина притопнула ногой.

– Баб Тонь, не надо самой. Я за ним сейчас метнусь, – бодро ответил Костя, молодой парнишка, в этом году поступивший в училище на тракториста.

– Я помогу, – выступил следом за ним Демьян, невысокий, коренастый, крепкий мужичок.

– Давайте, ребятушки, с Богом, – баба Тоня перекрестила их и махнула рукой.

Мужчины скинули рубахи и вошли в воду. Дно здесь резко уходило по косой, и потому буквально в паре метров от берега глубина была уже приличной. Спасатели доплыли до валуна, выбрались на мшистую, бугристую поверхность, скользкую у основания от налипших водорослей, и Демьян, знаком показав Косте «жди», вскарабкался наверх. Потормошив председателя за плечо, окликнув его пару раз, и не получив никакого ответа, Демьян аккуратно взял его под локоть, и потянул за собой. Тут же Васильева подхватил Костя, и спустив грузное тело в воду, мужчины, взявшись с двух сторон, поплыли к берегу, где всё в том же молчании, напряжённо ждали их деревенские. Едва троица ступила на берег, Антонина подбежала к ним навстречу и, сняв с себя передник, подвязала председателю на срамное место, укрыв от любопытных взглядов. Тут же подхватила мужа Клавдия, она ощупывала его руки-ноги и голову, спрашивала о чём-то и всё плакала. А тот стоял послушный, как большой ребёнок, и лишь беспрерывно твердил, как школьник повторяет перед уроком стихотворение, чтобы не забыть ни слова, свою фразу.

– Что это он бормочет всё? – всхлипнула Клавдия, приблизив ухо к самым губам мужа.

– Молитву читает, – изрекла баба Тоня.

– М-м-молитву? – заикаясь, повторила Клавдия.

– Ну, а что же ишшо? Ты сама послухай.

Клавдия вновь прислонила ухо, а вокруг наступила и вовсе мёртвая тишина.

– Отче Наш, иже Еси на Небесех, Отче Наш, Отче Наш… – донеслось до слуха.

Клавдия прижала ладони к щекам и ахнула, зарыдав теперь уже в голос:

– Умом тронулся… Как есть чокнулся! Как же жить теперь станем? Что же будет-то?

В это время Васильев, будто бы немного осознав реальность, огляделся затравленно по сторонам, и остановил блуждающий взгляд на бабе Тоне. С минуту он глядел на неё, будто бы припоминая что-то, и вдруг расплылся в улыбке.

– Никитишна! Ты…

– Я, я, Степаныч, давай-ко, идём ко мне в избу, я тебе пособлю, ишь чего откаблучил, – баба Тоня взяла Васильева за руку, как малого.

Тот охотно дал ей ладонь и зашептал, озираясь:

– Антонина, а ведь меня русалки чуть было не уволокли под воду. Да я им не дался. Не одолели они меня. А знаешь почему?

– Почему, милок?

– А я молитву вспомнил, знаешь, ведь матушка-то моя её всегда читала. И вот я тоже вспомнил, ну, чуть-чуть, начало самое. И вот, едва я её читать-то стал, как эти твари зашипели, поползли, что змеи, и в воду с камня нырнули. О как… А прошлый раз, когда я в бане-то эту курву перекрестил, она не ушла, посмеялась только, веры, говорит, у тебя, председатель, нет.

– Знать, появилась теперича вера-то, коли сумел противостоять водяницам, – изрекла баба Тоня.

Васильев кивал, послушно следуя за нею, и всё говорил и говорил:

– Никитишна, а ведь матушка-то моя всегда в церковь ходила. Я, когда с войны воротился, она мне знаешь как сказала? Мол, Николай Чудотворец тебя от смерти уберёг, оттого ни одна пуля тебя не взяла. А я ей, знаешь как сказал?

– Как, милок?

– Да посмеялся над ней, дремучая ты, мать, говорю, отсталая вовсе. Нет Бога-то! Так и померла она, всё за меня молясь тайком, а я всегда смеялся над этим ей мракобесием, обижал её крепко. Как теперь прощения просить? – и Васильев тонко, на одной ноте, завыл.

Люди, следующие за ними по дороге, переглядывались и молчали, никто не проронил ни слова. А председатель будто и не видел никого, окромя бабы Тони, даже жену свою Клавдию, что семенила рядом, не замечал вовсе.

– Не реви, – строго сказала Никитишна, сжимая крепче руку Васильева, – Матушка твоя добрая была женщина, она тебя и оттуда видит, и жизнь твою знает – все твои радости и скорби. Вот оклемаешься и пойдёшь к ней на могилку, цветов принесёшь, побаишь с нею. Она тебя услышит. Ты скажи, как есть, не мудрствуя. Поговори, как с живой.

– А она меня простит?

– Да уж давно простила, ить ты дитё её. Материнская любовь, бают, со дна моря достанет. Эх, Степаныч, Степаныч…

Баба Тоня замолчала, шагая вдоль палисадов к родимому дому. Толпа дошла с ними до ворот.

– Вот что, – повернулась к ним Антонина, прежде чем войти во двор, – Чтоб никто ничего не болтал, поняли меня? Ни кумовьям, ни свахам, ни братьям. Чтобы из нашей деревни ничего никуда не ушло. Все меня слыхали?

– Слыхали, слыхали, Никитишна, – закивали люди.

– То-то же. Неча сор из избы выносить. В жизни всяко бываит. А Григорий Степаныч наш воевал. Нас с вами защищал. Так?

– Так, – закивали вновь земляки, соглашаясь с нею.

– Дак нешто мы звери? Зверь и тот добро помнит и благодарным быть умеет. Человек в беду попал. Неча теперь старое поминать. На то мы и земляки, чтоб помогать друг дружке.

– Верно говоришь, Никитишна! – поддержали её бабы.

– Ступайте, коли, по домам и чтоб никаких про то разговоров. А уж я всё налажу, – и баба Тоня, подхватив стоявшего покорно и безучастно председателя под локоть, скрылась с ним за воротами.

Следом скользнула и Варюха, а за нею вошла зарёванная, опухшая от слёз, Клавдия. Люди стали расходиться. На деревню опускались сумерки и с полей потянуло прохладой и ночной свежестью.