Конница сираков неслась на римский фланг подобно туче саранчи, готовой пожрать все, что станет у нее на пути. Расстояние между всадниками Зорсина и Котиса сокращалось так стремительно, что у Марциала замерло сердце. Понимание, что новоиспеченных кавалеристов Боспора обучали римские офицеры, облегчения не приносило, и он с надеждой смотрел в сторону префекта и царя.

Сираки врезались в боспорцев, едва те успели перестроиться для атаки. Но все-таки короткий встречный бросок был совершен, что не позволило сарматам с налета расстроить ряды врага, превратив его в беспорядочную и неуправляемую массу. Всадники перемешались, зазвенели мечи, дико заржали кони. Однако численное преимущество было очевидно, и сираки заметно теснили противника к центру его войска. Еще немного – и крупы боспорских лошадей упрутся в своих же пехотинцев.

Наблюдая за ходом сражения – и на фланге, и на склоне возвышенности, – Маний Марциал от собственного бездействия сжимал и разжимал пальцы. Его нетерпение начало перерастать в покалывающий кожу зуд, когда он увидел наконец отделившегося от группы царя всадника.

Примчавшийся вестовой на ходу выкрикнул:

– Приказ префекта атаковать фланг неприятеля! – Не останавливая, развернул коня и ускакал обратно

– За дело, ребята! Нашим братьям нужна помощь! – призвал Маний с такой радостью, что его рыжая кобыла встала на дыбы, и он с ходу послала ее в галоп.

Пять сотен кавалеристов пронеслись за ним вдоль рощи, сминая траву, цветы и мелкий кустарник. Затем повернулись к правому флангу неприятеля лицом и, выстроившись большим клином, ринулись на него единым телом. Земля гудела под копытами лошадей, но еще громче, стуком в висках, отдавался шум приближающейся битвы.

Они ударили в конницу сарматов легко, даже не встретив сопротивления, и проделали в ней широкую брешь. Поглощенные сражением, сираки их просто-напросто не заметили, а когда поняли, что их атаковали с фланга, пришли в смятение. Впрочем, длилось оно недолго. Вожди где криком, а где ударом плетки привели своих диких всадников в чувство, и рукопашная схватка закипела с ужесточенной силой. Марциал не успел оглянуться, как оказался зажатым чужими воинами.

Он рубился, раздавая удары направо и налево, а вокруг бурлило море из человеческих и лошадиных тел; звон металла, крики боли и ярости сплелись в один густой клубок, и он давил на мозг так, что рассудок был на пределе безумства. К нему пробились два его кавалериста, и один тотчас пал от удара длинного сарматского меча. Марциал взмахнул спатой, и непокрытая голова сирака улетела куда-то в гущу боя. А на него уже летел бородатый великан с перекошенным злобой лицом. В воздухе мелькнуло лезвие топора и, описав сверкающую дугу, пронеслось в пяди от плеча Мания. Его кобыла не преминула воспользоваться моментом и укусила коня сирака за щеку. Тот бешено заржал и шарахнулся в сторону, едва не сбросив седока. Но сирак задержался на коне лишь на мгновение. Меч кавалериста Мания прошелся по его шее, и великан, выронив топор, свалился на землю.

Столкновение приобретало форму хаоса, медленно, но неуклонно движущегося к центру римского войска. Еще четыре воина из алы Марциала выскочили из-за вражеских спин, как демоны смерти, жаждущие крови. Вокруг них быстро вырастала гора мертвых тел. Но, вовлеченные в общую массу, они откатывались вместе с ней все ближе и ближе к кавалеристам Котиса, которые уже вплотную напирали на пехоту.

– Их значительно больше, – шептал, стиснув зубы, Марциал и продолжал наносить удары. Его спата давно потемнела от крови, на шлеме и нагруднике появились глубокие царапины. А сердце рвалось из груди так, словно обезумело от творящегося вокруг ужаса.

– Командир! – прорвался сквозь гул схватки голос одного из его парней.

Маний нашел его глазами. Кавалерист указывал рукой на север, откуда выкатилась конница царя Зорсина. Улучив момент, Марциал привстал в седле, и рвущееся наружу сердце вернулось на место, сжавшись от ледяного холода…

* * *

Вступление в сражение резерва брата на какое-то время остановило напор сарматов, но существенно повлиять на ход битвы не могло. Тем не менее Митридат пришел в восхищение от проявленной римлянами отваги. Но еще раньше – от стойкости кавалеристов Котиса. Он не ожидал, что схватка конников так затянется, но чтобы ускорить победу, ему самому требовалось ввести в бой свежие силы.

Он подозвал вестового и, передав приказ, отправил его к командиру кавалерии дандариев, которая стояла у того самого оврага, которым воспользовались сираки. «Еще одна волна моих всадников сметет вас окончательно», – убеждал он себя, пытаясь высмотреть на поле боя Теламона. Стратег исчез в гуще сражения, как будто оно проглотило его целиком, и Митридат начал испытывать чувство тревоги за жизнь единственного друга. Это чувство нарастало по мере того, как шло время, а шлем Теламона с белым плюмажем по-прежнему не был виден. Наконец он не выдержал и приказал наемникам-фракийцам отыскать стратега на склоне гряды и доставить к нему живым или мертвым.

Между тем события на поле сражения продолжали нарастать как снежный ком. Дандарии вкатились в самую гущу свалки настолько мощно и неожиданно, что вся пульсирующая масса всадников, еще живых и полуживых, прогнулась, точно мягкая глина, и навалилась на центр римского войска. Всадники резерва Котиса растворились в ней окончательно, а его пехотинцам пришлось срочно отходить. Митридат прищурил глаза, всматриваясь в маленькую фигурку брата, и попытался представить, о чем тот думает в этот момент. Котис же словно прочитал его мысли и вскинул руку. А вслед за ним вскинул руку и находившийся рядом «черный» офицер.

Появившаяся было улыбка начала медленно сползать с лица Митридата, когда он увидел, а затем и понял, что происходит.

Звук римского горна еще звучал у него в ушах, а римские когорты уже отходили назад. Отходили организованно, отбиваясь от наседавшего на них противника. Причем отступила и легкая пехота, по пути подмяв под себя тех, кто оказался зажатым между когортами латинян. Митридат сжал кулаки, когда увидел, как больше сотни его отборных пехотинцев были уничтожены буквально за мгновения. Но на этом сюрпризы римлян не закончились.

Большая часть кавалерии, занимавшей фланг у реки, развернулась и тесной колонной устремилась к подножию гряды. Она прошлась по его воинам, как снаряд катапульты, раздавив и покалечив всех, кто еще бился с когортами. Уцелевшие стали карабкаться по склону, пытаясь спастись. Их настигали дротики и стрелы римлян. К телам, уже усеявшим зеленую траву, добавились новые, в сверкающей на солнце чешуйчатой броне.

– О, боги! – взмолился Митридат, со всей отчетливостью осознавая, что его собственной коннице не избежать участия в битве. Но, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, ее необходимо было вводить. Тем более что брат уже исчерпал все резервы.

Он отправил очередного вестового с приказом своим командирам зайти противнику в тыл и тем самым оттеснить его к реке. Прошли долгие томительные минуты, прежде чем он узрел великолепие своих всадников. Они вынеслись из второго оврага, гремя оружием и трубя в боевые горны; от грохота сотен копыт, казалось, вздрогнули и воздух, и земля под ногами царя. Не рассыпаясь, плотной лавиной прошлись они у самого края бурлящего потока смерти, свернули у рощи, от которой начал атаку римский конный отряд, и, промчавшись вдоль нее, развернулись «крылом».

– Именно так! Так, как я учил! – повторял Митридат, завороженно наблюдая за атакой своей кавалерии.

Широким полукругом, сотня за сотней его всадники накатывали на вражеский тыл, оставшийся, казалось бы, без защиты. Однако прежде, чем они преодолели половину расстояния, отделявшего их от римлян, на пути у них выстроились шеренги лучников. Рой черных иголок устремился им навстречу. Длинные стрелы выбивали из седел воинов, разили в грудь коней, и те падали на передние ноги, а наездники с криками и проклятиями летели через лошадиные головы. Но расстояние было не так велико, а всадников – достаточно много…

– Сейчас! – Митридат задержал дыхание, глядя, как первые цепи его кавалерии вот-вот разорвут, растопчут, рассеют по полю жалкий заслон Котиса.

– Государь! – услышал он голос одного из своих фракийцев. – Мы нашли стратега Теламона.

Митридат вздрогнул, как от удара плетью, и повернул голову. Перед ним, поверх снятого кем-то из фракийцев плаща, лежал его друг. Лежал без движения, с устремленными в синее небо остекленевшими глазами. На пробитом доспехе, в самом центре груди, запеклась кровь. Правая щека, словно в насмешку, рассечена жуткой кривой раной – точной копией старого рубца на левой щеке стратега. Спазмы сдавили горло Митридата, и, чтобы не дать подчиненным увидеть его горе, он склонил голову, опустился на колено и закрыл единственному верному другу глаза.

* * *

– Вот это дело! – Пелла натянул поводья, взбадривая лошадь, и обернулся к Гаю Туллию Лукану. – Оставляю тебе три сотни, трибун. На тебе эта дорога, провались она в Аид!

Поданный горнистом сигнал словно вдохнул в кавалеристов алы свежие силы. Они умчались, возглавляемые своим префектом, на ходу выставляя копья, будто уже видели перед собой неприятеля. Вытянув шеи и привстав в седлах, наблюдали оставшиеся с Луканом бойцы, как их товарищи прошлись по вражеской пехоте, точно жернова по зерну, разбросав в стороны тех, кому посчастливилось не попасть под копыта лошадей. Оставив после себя раздавленные, искалеченные тела, они врезались во фланг сарматов так мощно, что варвары, уже оравшие победные песни, захлебнулись истошным воплем, в котором были и удивление, и ненависть, и боль. Рукопашная закипела с удвоенной яростью. И тем не менее, натиск сираков и дандариев был ослаблен.

«Надолго ли?» – спросил себя Гай, прислушиваясь к непонятному гулу, возникшему в их тылу.

– Трибун! Нас обошли! – с дрожью в голосе проговорил декурион первой сотни. Он потянулся к спате, осторожно вынул ее из ножен. – И это уже не варвары-сарматы!

– Вижу! – Лукан напряг зрение, пытаясь определить примерное количество появившихся в их тылу всадников. Их было не больше тысячи, но и этого вполне хватало, чтобы зажать их армию в железные тиски. А потом…

Память откопала в своих закромах текст из истории Рима, когда под Каннами карфагенянин Ганнибал наголову разбил римскую армию. Вначале он взял ее в полукольцо, а затем наглухо захлопнул его. Ситуация, в которую попало их войско сейчас, очень напоминала ту, седую и древнюю. С той лишь разницей, что кольцо не было замкнуто, – оставался еще выход к реке.

«Мы все в ней утонем. Митридату даже не потребуется нас добивать, достаточно будет столкнуть в воду», – с горечью подумал Лукан, вспоминая зеленые, как трава этого поля, глаза жены, ее по-детски невинную улыбку и пахнущие цветами мягкие каштановые волосы. Образ Гликерии настолько отчетливо возник перед глазами, что он испугался собственного безумства. Однако истинное безумство в этот самый момент грозило начаться в их тылу.

– Турмы, к бою! – прокричал Гай, стряхнув с себя минутную слабость. Решение пришло мгновенно, он выдернул из ножен меч и указал им в сторону вражеской конницы. – Парни, нас меньше, но каждый из вас стоит троих! Слава и честь! Слава и Рим!

Он пустил Аякса в галоп под вырвавшийся из трех сотен глоток единый рев: «Слава и честь!» Земля под копытами коня задрожала, словно в нее ударяли тысячи молотков; они стучали по ней все чаще и все сильнее, и все сильнее обжигал лицо встречный горячий воздух. За спиной, как пропитанный кровью флаг, трепетал плащ, а ветер уже запевал боевую песню…

Они налетели на всадников Митридата, когда лошади врага были в одном прыжке от укрывшихся за щитами пехоты лучников. Кони сталкивались на полном скаку и с диким ржанием валились друг на друга, падали на землю люди. Кто остался в седле, тут же вступал в рукопашную схватку. Смешанные с травой комья земли разлетались из-под копыт черным дождем; звенело железо, трещали сломанные копья. Латинская речь смешалась с эллинской; проклятия, стоны и брань слились в один невообразимый гул, словно тысячи чаек дрались над беснующимся океаном за право обладать кромкой суши.

Сильный удар в шлем оглушил, заставил покачнуться, и на какой-то миг Лукан потерял равновесие. Если бы не декурион, срубивший боспорцу кисть, кавалерийский меч проткнул бы трибуну горло.

– Заявимся в Тартар с новыми друзьями! – рассмеялся офицер, наскакивая на нового противника.

Выпятив грудь, Аякс рванулся вперед и сшиб вороного жеребца. Не устояв, тот попятился и завалился на бок, придавив своего наездника. Мелькнуло искаженное болью лицо, и копыта пронесшегося мимо коня превратили его в кровавое месиво. Над головой Гая вспыхнул голубой свет, и он едва успел отбить рубящий удар. Клинок спаты звякнул, заскользил по лезвию чужого меча, и Лукан вонзил его в открывшуюся подмышку. Всадник выронил меч, взмахнул руками и исчез в водовороте тел. Давка становилась невыносимой. Лошади сталкивались, ржали. Орали убивающие друг друга люди. Оставшись без оружия, они дрались голыми руками, прыгали на врага, чтобы свалить того с лошади на землю. Пот лился из-под шлема густым потоком, застил глаза, и, как ядовитая змея, горьким комком подбиралось к горлу Лукана ощущение безнадежности. Их было значительно меньше, и все, что они могли сделать, они уже сделали – задержали, насколько смогли, удар противника. Но всадники Митридата продолжали напирать сзади, обходили их, как островок, оставляя в круговороте схватки, чтобы потом уничтожить окончательно. Еще немного – и волна вражеской кавалерии сметет пехоту, а выживших погонит к Гипанису. И это уж будет полный разгром!

– Трибун, я не понял… – Декурион, все это время прикрывавший Гая, увернулся от копья и рубанул по древку. – Они отступают?!

Кавалеристы Митридата откатывались назад, и Лукан не верил своим глазам. Однако, что было особенно странно, они не отходили к левому флангу, где еще шло сражение, а спешили укрыться в роще, будто всю эту массу воинов, опьяневших от крови, находившихся в одном шаге от победы, привел в ужас сам Аид, поднявшийся из недр земли.

– Кажется, к нам подоспела помощь, – сказал декурион, зажимая рану на правом плече.

Но Лукан уже увидел этих всадников, тремя длинными колоннами вливающихся на равнину. Сираки и дандарии покидали поле битвы, присоединяясь к кавалеристам Митридата. По склону гряды, сверкая броней, отходила тяжелая пехота. А на ее вершине застыла неподвижная фигура. Но и она вскоре исчезла, точно растворилась в дрожащем от зноя воздухе.