– Он не бежал от нас, – усмехнувшись, произнес Аквила, оглядывая позицию, на которой выстроилась армия Митридата. – Он вел нас именно сюда, где ему удобно будет дать нам бой.

– Мой брат никогда ни от кого не бегал. – Котис уже увидел Митридата – крохотную фигурку на вороном коне, неподвижно застывшую на вершине гряды. – Он надеется, что своей тактикой переиграет нас и победит. Отдаю ему должное, место для сражения выбрано удачно. И не исключаю, что он еще удивит нас неожиданными сюрпризами.

– Я даже знаю какими, – продолжая усмехаться, заметил Аквила. – Что мы видим на этом замечательном холме? Только пехоту! Значит, конницу он держит для удара по нашему флангу. И, судя по всему, это будет левый фланг, который занимает твоя новая кавалерия, еще ни разу не участвовавшая в больших… да вообще ни в каких битвах.

– Если ты, префект, все знаешь, зачем тогда мы поставили ее на этот опасный участок? – Котис непонимающе уставился на римлянина, на красивом лице юного царя появилось выражение неудовольствия. – Уж не хочешь ли ты принести моих воинов в жертву своему тайному плану?

– Да хранят нас всех боги! – Аквила воздел глаза к небу. – Твою кавалерию, царь, если понадобится, поддержат всадники трибуна Марциала, которых мы оставили в резерве. Марциал – опытный офицер. И ты знаешь это не хуже меня. Да и ала его состоит не из сопливых юнцов. Все парни прошли обучение в римском военном лагере, а это, поверь мне на слово, лучшая школа в мире.

– Это я понимаю. Но все же, почему на месте моей конницы находятся не твои опытные вифинийцы?

– Потому что я не думаю, что берег Гипаниса остается для нас наиболее безопасным участком.

– И какие у тебя основания так думать?

– Убедись сам. – Префект указал рукой на узкий проход между берегом реки и крутым склоном возвышенности, на которой расположилось пешее войско Митридата. – Как думаешь, светлейший, чего нам ждать с этого направления? – Котис промолчал, и Аквила закончил: – Для конной атаки, как нашей, так и Митридата, коридор узок, но я почти уверен, что он приготовил там ловушки.

– Целая ала кавалерии будет охранять тропинку, где едва поместятся в ряд пять всадников? – Котис продолжал смотреть на префекта с недоумением.

– Пусть Митридат продолжает думать, что переиграл нас. – Аквила перевел взгляд на когорты легионеров, замершие в боевом строю. – Но не один он мастер на хитрости.

– Надеюсь, префект, что увижу сегодня твоих вифинийцев в деле.

– Даже не сомневайся, царь.

Алу кавалерии в тысячу всадников Аквила привел с собой из Вифинии четыре года назад. Она осталась с ним на Боспоре и после того, как основная часть римского войска вернулась с Галлом в Мёзию. В солдатской среде ее стали именовать «алой Аквилы», и старшие офицеры об этом знали. Знал и Котис. Втайне он завидовал префекту, сумевшему быстро завоевать авторитет у простых воинов. Впрочем, зависть эта была обусловлена самыми лучшими побуждениями: юный царь только набирал вес и силу в своем государстве и страстно желал походить на этого сильного, умного мужчину, которого солдаты почитали чуть ли не как самого Юлия Цезаря.

– Не стоит томить бездействием наших воинов, – сказал Аквила, щурясь на яркое солнце, уже начавшее обжигать кожу лица и рук.

Котис кивком головы указал в сторону брата, с высоты гряды наблюдавшего за их войском.

– Вероятно, он ждет, что мы нападем первыми?

Он едва произнес последнее слово, как Митридат поднял руку, и в римские когорты полетели стрелы. Они описали широкую дугу, прошив небо черными иглами, и обрушились на боспорцев и римлян точечным градом. По щитам солдат, как маленькие молоточки, застучали железные наконечники. Там, где щит не был обшит металлом, стрелы с жадным дрожанием впивались в него. За первым залпом сразу же последовал второй, более прицельный и плотный. На этот раз стрелы нашли людскую плоть. Упали первые убитые и раненые. Образовавшиеся прорехи в строю тут же заняли их товарищи из задних рядов.

Котис повернул к Аквиле возбужденное лицо, и тот отдал приказ корницену:

– Два раза!

Горн взревел так, что птицы, еще остававшиеся в округе, унеслись на другой берег Гипаниса. Две сотни сирийцев, изголодавшихся по настоящему делу, спустили тетивы своих луков. И не успели стрелки Митридата опомниться, как многие из них, кувыркаясь и вопя, покатились по склону. За сирийцами выпустила стрелы вторая шеренга, состоявшая из боспорцев Котиса. Но стрелки противника уже успели отойти за щиты своей пехоты.

– У твоих лучников, префект Аквила, вполне заслуженная репутация. – Котис задержал взгляд на неподвижных телах, усеявших склон гряды.

– Именно поэтому я не отправил их домой, а оставил при себе, – отозвался префект и дал сигнальщику новую отмашку.

Но прежде чем когорты двинулись вперед, сирийские, а за ними и боспорские стрелки произвели еще по залпу, вынуждая воинов врага отойти от края плато.

Первая линия центра, состоявшая из легионеров и ауксилариев, сминая калигами траву, подошла к подножию гряды. Три когорты легионеров остались на месте, тогда как легкая пехота бросилась вперед. Склон не был крутым и позволял ауксилариям идти относительно быстро. Видимо, на это и рассчитывал Митридат – что римляне станут штурмовать возвышенность.

Закрываясь щитами, к краю гряды вернулась пехота, и в римлян полетели уже не стрелы, а дротики. Они вонзались в землю у ног ауксилариев, пробивали их скуты, ранили в ноги. Больше десятка воинов остались лежать на склоне за спинами своих товарищей, которые с упорством разъяренного быка продолжали накатываться на гряду. Пригибаясь, выставив перед собой щиты, они словно готовились к решительному броску. И к боевому кличу, рвущемуся наружу из плотно сжатых ртов.

Шаг за шагом римляне преодолели больше половины склона, и тогда первые шеренги Митридата расступились. Из образовавшихся проходов, с дикими криками, вниз хлынули потоки воинов. Они неслись по склону, потрясая оружием и даже не прикрываясь легкими щитами, напоминая обезумевших от собственного страха людей.

В первое мгновение Котису показалось, что ауксилариев сметут, как сносит сильная волна утлые рыбацкие лодки, не успевшие укрыться в гавани. Однако произошло невообразимое. Первые волны безумцев налетели на сомкнутые щиты латинян, разбившись о них, как о волнорез. По склону, уносясь в чистое голубое небо, прокатилось эхо оглушающего треска, как будто под топорами лесорубов рухнул целый лес…

* * *

Теламон не верил своим глазам: их воины бились о римский строй, как о гранитную скалу, и десятками падали на землю, пытаясь прорвать его. Он обернулся к Митридату, но на лице царя не отразилось ни одной эмоции; он с безупречным спокойствием – или так только казалось стратегу – наблюдал за бойней на склоне гряды, словно не его люди гибли сейчас на копьях и щитах римлян.

– Это необходимая жертва, – произнес Митридат, не поворачивая головы, – и я был к ней готов.

Теламона поразил его голос – холодный, отстраненный… как будто мертвый. Он вспомнил, как они вербовали этих пахарей в свою армию, отрывая их от дома, от земли. Местных поселений было не так много, и желающих идти на войну набралось не больше восьми сотен. Всем им было обещано достойное вознаграждение и боевые трофеи, но главное – освобождение от гнета ненавистного Рима. Правда, не все понимали, что это за Рим, где он находится и почему его нужно опасаться. Тем более воевать с ним. Но Митридату, обладавшему даром убеждения, поверили, и за ним пошли. Он создал из пахарей большое подразделение легкой пехоты, соответственно вооружил, а обучение военному искусству доверил ему, Теламону. А на кого, собственно, еще он мог положиться в этих чужих землях?

Стратег смотрел, как гибнут молодые парни, и от бессилия скрипел зубами. Он не отличался сентиментальностью, но сейчас его сердце разрывалось от обиды. Он готовил их к честной битве в открытом поле, а царь послал на заведомую смерть. В чем был смысл?

– Их жертва не будет напрасной. Поверь мне, Теламон. – Митридат словно прочитал его мысли, но теперь в его голосе улавливалась боль.

Трава у стены из щитов покраснела от крови, убитые лежали на раненых, живые с отчаянием обреченных вновь и вновь бросались на римские копья. Ауксиларии кололи из-за скут с холодным расчетом профессионалов, наконечники копий почернели от запекшейся крови, но и они несли потери. В одном месте вчерашним землепашцам удалось прорвать линию защиты, и в нее устремились те, кто оказался впереди. Однако латиняне быстро сомкнули образовавшуюся брешь, отрезав проскочивших смельчаков от соплеменников. Задние шеренги развернулись к ним лицом, и тех, кто еще готов был сражаться, закололи копьями либо изрубили мечами. Бежавшие с места сражения рассыпались по склону беспорядочной толпой, но у подножия гряды наткнулись на новую цепь из щитов, и пилумы легионеров завершили то, что начали копья ауксилариев.

– Время пришло! – сказал Митридат, и Теламон вздрогнул от резкости его голоса, который словно ожил, вновь обретя стальные ноты властителя.

Отправив вестового к сиракам, царь посмотрел в глаза стратегу и наконец улыбнулся.

– Приказывай, мой царь! – Теламон уже понял, что главная часть сражения только начинается. Они обговаривали его план много раз, но предугадать все неожиданности, все мелочи было невозможно. Так вышло с атакой их легкой пехоты, которой не удалось опрокинуть пехоту латинян. Но Митридат всегда держал в запасе нужный ход, который оборачивал вышедшую из-под контроля ситуацию в его пользу. Во всяком случае, стратег надеялся, что так будет и в этот раз.

– Нужно сбросить римскую пехоту обратно в низину и держать ее там до подхода сираков.

– Позволь, государь, мне разобраться с этими ублюдками! – вызвался Теламон, демонстративно опустив ладонь на рукоять меча.

Видя его решительный настрой, Митридат качнул головой.

– Не стану тебя удерживать. Но помни: ты нужен мне живым!

Стратег легко, как в былой юности, спрыгнул с лошади. Какой-то внутренний порыв придал ему сил, наполнил все его существо энергией. Буквально выдернув щит у пешего телохранителя царя, он быстрый твердым шагом направился к выстроившимся по гребню гряды воинам. Это были боспорцы, сохранившие верность своему правителю и безропотно сопровождавшие его все эти два года – проверенные в боях, закаленные лишениями воины, мужество которых не уступало римскому. Они в молчании расступались, когда Теламон шел сквозь их ряды, и приветствовали своего командира ударами копий о щиты. И когда он оказался у самого края плато, они громко выкрикнули его имя. Оно пронеслось над склоном, где уже затухала схватка, и накрыло долину, на которой выстроилась армия врага.

– Да прибудут с нами боги! За Боспор! – выдернув из ножен меч, проорал Теламон и первым шагнул вниз.

Всколыхнувшись, как океан, загремев щитами и тяжелыми подошвами сапог, за ним покатилась лавина из железа и плоти.

* * *

Зеленый жучок, покружив над ухом Аякса, все-таки решился и сел на него. Конь недовольно дернул ухом, сгоняя назойливое насекомое. Жук перелетел на второе. Аякс дернул и этим. Жучок сорвался, расправил крылышки и полетел к полевым ромашкам, приветливо белевшим у самого берега реки.

– Понимаю тебя, трибун, – произнес Луций Пелла, наблюдая, как Лукан похлопывает по лоснящейся гладкой шее своего жеребца, успокаивая его. – Мне самому это бездействие стоит поперек горла. Да что я! – Он хохотнул. – Надоело даже твоему коню!

Квинт Луций Пелла являлся командиром «алы Аквилы» и пользовался у ее кавалеристов заслуженным уважением. Побывав на многих войнах и заработав в них множество шрамов и наград, он тем не менее продолжал относиться к рядовым солдатам, как к своим детям. Так было и когда он командовал, будучи декурионом, турмой, ничего не изменилось и после того, как его повысили до префекта алы. Пелла всегда, где бы его подразделение ни находилось – в походе либо на отдыхе, – лично проверял обмундирование и снаряжение своих парней и зачастую ел с ними из одного котелка. И горе было тому снабженцу, который подсунул бы его детям несвежее мясо или второсортные бобы.

– Аквила не тот командир, который неразумно распоряжается людьми, – высказал свое мнение Лукан. – Видимо, у него есть причина держать нас на этом фланге.

– Вот и я думаю о том же. – Пелла прищурил один глаз, всматриваясь в происходящее на зеленом ковре возвышенности. – Кажется, нашим парням сейчас придется несладко. Митридат спустил на них отборную пехоту, – проговорил он с неприкрытым волнением и ударил себя по бедру. – Могу поспорить на свою спату, что это его бессмертные!

«Бессмертными» Пелла в шутку называл тяжелую пехоту Митридата, с которой ему уже доводилось сталкиваться.

– Можешь оставить свой меч при себе. Это они, – подтвердил Гай, уже рисуя в воображении, что должно произойти. Как прикованный, он не в состоянии был оторвать глаз от склона гряды.

С ее вершины ровным тесным строем, шеренга за шеренгой, скатывались лучшие бойцы Митридата. Они шли, закрывшись щитами и выставив копья, сверкая чешуей наборных панцирей, а островерхие шлемы покачивались в ритм их шагов. Зрелище было завораживающее. Но вместе с тем и пугающее.

– Префект?! – не удержавшись, подал голос горнист, как и многие другие кавалеристы наблюдавший за происходящим на возвышенности. Но, вовремя вспомнив о дисциплине, осекся.

Пелла не подал виду, что услышал его, и обратился к Лукану:

– Что бы дальше ни случилось, без приказа мы не сдвинемся с места. – Ненадолго задумался и прибавил: – Только в самом крайнем случае! И под мою ответственность!

Между тем первую шеренгу противника отделяло от ауксилариев не больше двадцати шагов. И каждый новый шаг приближал столкновение, в котором у римской пехоты практически не было шансов. Внутреннее напряжение Гая достигло предела, он сжал поводья так сильно, что они вмиг пропитались его потом. Аякс повел мордой и всхрапнул. Лошадь Пеллы, покосившись на него, фыркнула в ответ. А вслед за ней в утренний прозрачный воздух вознесся наконец сигнал легионного горниста.

Ауксиларии, сохраняя строй, начали отступать. «Бессмертные» ускорили шаг. Возглавлявший их командир вытянул руку, сжимавшую меч, в направлении римлян и побежал…

Столкновение произвело такой ужасающий грохот, что по водам Гипаниса пошла рябь, а с деревьев дальних рощ взлетели птицы. В последний момент ауксиларии успели остановиться и приготовиться к удару. Их сандалии намертво вжались в землю, а руки поднялись в замахе для броска. Пущенные копья выбили из первой шеренги врага многих воинов, но это уже не могло остановить его движение. Щиты ударились о щиты, из глоток сотен мужчин вырвался крик, подобный извержению вулкана. Копья противника искали бреши в защите латинян, а те рубили мечами – и по копьям, и по конечностям. Уже не один боспорец стонал под ногами своих товарищей, хватаясь за обрубок руки или зажимая рану на горле. Падали и римляне, но никто из них не издал ни звука.

– Почему префект медлит? – задал себе вопрос Пелла.

Лукан задавался этим же вопросом и уже начинал нервничать, наблюдая, как редеют ряды их пехоты. «Где сигнал?» – не переставал повторять он.

Корницен протрубил три раза, и единый строй ауксилариев разомкнулся, разделившись на изначальные три когорты. В образовавшиеся проходы, напирая друг на друга, хлынули боспорские пехотинцы. Они растеклись по склону железными ручьями, подобно воде, нашедшей в своих берегах новые протоки. Но это уже была не единая мощная сила, которую затруднительно остановить.

Сомкнутыми щитами их встретили когорты легионеров и пехоты Котиса. В потерявших строй воинов полетели пилумы и дротики. Однако напор их все еще нес угрозу, и у подножия гряды закипела еще одна схватка, не менее кровавая, чем на склоне.

– А вот теперь начнется настоящая рубка! – отреагировал Пелла на звук кавалерийского горна, долетевший к ним с другой стороны поля.

– Конница Митридата атакует наш левый фланг? – догадался Лукан, машинально опустив пальцы на рукоять спаты.

– Кто бы сомневался! У него только сираков две тысячи! И это помимо своей кавалерии, точное число которой мы не знаем.

– В любом случае, если сигнал подан, значит, успеют встретить.

Пелла вздохнул:

– Было бы кому встречать! В але царя Котиса лишь немногие побывали в настоящих сражениях.

– Но толковые командиры в ней имеются. А это уже немало, не так ли?

Лукан знал, о чем говорит: офицеров для новой кавалерии Боспора по просьбе Котиса подбирал лично он. Ну а как уже подготовленные им командиры обучили своих людей, должна была показать эта битва.