Пантикапей, семь дней спустя

Туллия бежала по коридору дворца, приподняв подол туники. Ее лицо раскраснелось, глаза сияли от счастья. Мягкие подошвы сандалий едва касались мраморного пола, она словно парила над ним, как невесомое облачко, оставляя за собой легкий шлейф из аромата благовоний. Свернув на женскую половину, она промчалась мимо стражников, даже не кивнув им, как обычно. Стражи с улыбкой переглянулись и пожали плечами. Туллию во дворце любили как охранявшие его воины, так и простая прислуга. Не были исключением и приближенные царя. Хотя, возможно, они-то как раз и видели в ней в первую очередь сестру римского офицера и родственника Котиса, а не бедную сироту, потерявшую родителей. Как бы то ни было, но недостатка в благосклонном внимании девушка не испытывала.

Она вбежала в покой Гликерии и застыла на пороге, переводя дух.

Жена брата сидела на ложе, погрузившись в чтение какого-то свитка, но, заметив ее возбужденно-радостное состояние, отложила его в сторону и поинтересовалась:

– Что случилось, дорогая? В нашу гавань вошли корабли Флакка?

На лице Туллии, сменяя друг друга, промелькнули растерянность и печаль, но в конце концов оно опять засияло, как утреннее солнце.

– Прибыл гонец от царя Котиса! Я только что говорила с Лисандром! – выпалила она, расплывшись в широкой улыбке. – Они разбили Митридата у Гипаниса и преследуют его!

– Разбили? Преследуют? – переспросила молодая женщина.

– Да! Котис и Гай. Скоро, очень скоро все закончится.

– Ты так думаешь? – Гликерия хлопнула ладошкой по ложу, приглашая подругу сесть, и, когда та расположилась рядышком, поделилась своими мыслями: – Я знаю Митридата давно. Так же давно, как и Котиса. Он упрям, как рыночный осел, и смел, как горный барс. А еще он умен, как никто другой в нашем царстве.

– Умнее Котиса? – уточнила Туллия.

– Я, конечно, люблю Котиса, – улыбнулась Гликерия, – но он молод и еще многому должен научиться. Митридат же подобен волку, учуявшему добычу. Он будет ждать, ходить кругами, если нужно, таиться в зарослях… до того момента, когда можно будет напасть. Он даже сделает вид, что бежит от охотника, но все равно вернется к месту поживы.

– Не хочешь ли ты сказать, что его отступление – всего лишь уловка?

– Да нет же! Если он проиграл сражение, то действительно бежит.

– В чем тогда опасность? – все еще не понимала Туллия.

Гликерия вздохнула и посмотрела на отложенный свиток. Затем повернула к подруге серьезное лицо.

– Я хочу сказать, что Митридат от своей цели просто так не отступится. Он будет драться за нее до конца. И либо победит, либо умрет. Даже не знаю, что может заставить его остановиться.

– Предложение мира… переговоры.

– О чем?! Митридату нужен трон Боспора, который ни Котис, ни Рим миром ему не вернут. Ты сама это знаешь не хуже меня.

– Да, это так, – вздохнула Туллия. – Просто очень хочется, чтобы эта война быстрее закончилась.

– Этого, милая, хотят все. – Гликерия обняла ее за плечо, заглянула в глаза. – Рано или поздно все заканчивается. А нам, женщинам, остается ждать, когда мужчины уладят свои дела.

– Корабль одного такого мужчины как раз входит в гавань, – услышали они знакомый бархатный голос.

Царица-мать стояла у входа в покой и с улыбкой наблюдала за ними. Как долго она находится здесь, как много услышала, было неясно. Гипепирия сама разрешила застывший на их лицах вопрос.

– Я уже говорила с навархом Лисандром, – сказала она, подходя к ложу. – Победа в этой битве досталась Котису, это правда. Но он был в шаге от поражения. Если бы не конница аорсов, которая вмешалась в ход сражения в самый критический момент, Котис мог и не победить.

– Царица, ты что-то говорила о входящем в гавань корабле, – помявшись, напомнила Туллия.

Гипепирия улыбнулась ей, но произнесла с наигранной серьезностью:

– Дозорные сообщили, что это корабль трибуна Флакка. Он привел в Пантикапей трофеи, взятые им в морском бою. – Посмотрела на племянницу и улыбнулась снова: – Отважный юноша и толковый офицер.

Туллия поднялась с ложа, взглянула на Гликерию, на царицу.

– Пожалуй, я оставлю вас.

Ей стоило больших усилий, чтобы тут же не броситься к выходу, однако за ней наблюдали две пары внимательных глаз, а достоинство римлянки требовало соответствующего поведения. Она неспешно пересекла комнату и только в коридоре позволила себе ускорить шаг. И, конечно, не могла слышать, как в покинутом ею покое негромко рассмеялись две любящие ее женщины.

* * *

Гипепирии не пришлось посылать за Клеоном слугу, он ждал ее у покоя царицы и, по всей видимости, уже давно. Сложив руки на могучей, как у олимпийского атлета, груди, смотрел на плиты пола у своих ног и как будто о чем-то глубоко размышлял.

– Идем, – бросила она ему, проходя в покой.

Клеон вошел следом и замер у входа, как верный страж, готовый исполнить любой приказ своей госпожи. Она рукой указала ему подойти ближе.

– Знаю, ты уже слышал о битве, – заговорила быстро, словно боялась упустить самое важное, – и знаешь, что исход ее в пользу моего младшего сына был решен в последний момент, когда вмешались аорсы. Не Котис и не Митридат поставили последнюю точку на поле сражения, а конница царя Эвнона.

– Да, моя госпожа, я осведомлен об этом, – подтвердил Клеон, не отводя глаз от бледного лица царицы.

Гипепирия задумалась, будто собирала воедино разбросанные в голове мысли, коснулась его предплечья, твердого, как камень, с проступающими буграми мышц, и неожиданно поинтересовалась:

– У тебя есть надежный человек, который сможет доставить послание царю Зорсину?

– Его могу доставить я, госпожа, – не раздумывая, ответил телохранитель.

– Я не требую этого от тебя. Это небезопасно.

– Опасности нас подстерегают везде. А сарматские степи – не самое большое зло в этом мире, тем более я немного знаю их язык. Но главное – в таком щепетильном деле лишние глаза и уши не нужны.

Клеон уже понял, что задумала царица, а отговаривать Гипепирию не имело смысла, поскольку он сам поступил бы подобным образом, окажись на ее месте.

– Хорошо, пусть это будешь ты, – сдалась она наконец, разглядывая своего защитника, как собственного сына, с которым предстоит нелегкая разлука. Затем повернула голову к маленькому столику с письменными приборами. – Подожди здесь, я напишу письмо.

– Когда мне отправляться в путь? – спросил Клеон, прежде чем она взяла в руки стило.

Гипепирия обернулась к нему, и лицо ее уже не было бледным, оно источало ту непреклонную решимость, какую обретает человек, уверенный в своем поступке.

– На рассвете трибун Флакк отплывает к Танаису. Я переговорю с ним по поводу тебя. Это, пожалуй, самый короткий путь к пастбищам сираков.

– Именно так, моя госпожа, – согласно кивнул Клеон.

* * *

Марк Гавий Флакк несколько удивился странной услуге, о которой попросила Гипепирия. Одно дело, когда его корабль доставил в Танаис Кезона. Этого человека Марк знал давно, знал и то, что Туллия была обязана ему своей жизнью. Но главное – Кезон выполнял поручение царя Боспора, от успешности его миссии во многом зависел исход войны! А что задумала царица, какие тайные помыслы двигали ею? На эти вопросы ответов не было, и пожелание Гипепирии, чтобы личность ее человека оставалась нераскрытой, только напускало тумана, если не сказать больше: настораживало. Тем не менее отказать ей Флакк не мог. К тому же царица-мать заверила его, что никакой измены в ее действиях нет, напротив, она всем сердцем стремится к благополучному и наискорейшему завершению боевых действий.

Появление Туллии отвлекло Марка от невеселых мыслей, продолжавших сеять в нем семена сомнений. Девушка подошла так тихо, что он не сразу услышал ее шаги. Улыбнувшись и выбросив из головы царицу с ее человеком, он взял Туллию за руки и увлек на скамью. Это была их скамья, в их уголке дворцового сада, где никто не мешал им наслаждаться обществом друг друга.

– Ты отплываешь этим утром? – печальным голосом произнесла Туллия.

Флакк посмотрел на густую синеву вечернего неба, вздохнул:

– Да, дорогая, с рассветом. Ты знаешь, как бы я хотел задержаться здесь, только чтобы видеть тебя. Но служба ждать не будет.

– И знаю, и верю! – Туллия уронила голову ему на грудь, в густых золотистых волосах заплясали искорки уходящего солнца.

Марк коснулся губами этих волос, вдохнул их запах, надеясь унести его с собой в море. Они уже виделись днем и успели поговорить о Лукане и Марциале, о битве у Гипаниса и морском сражении самого Флакка. Теперь же наступил час расставания, и одни боги знали, как долго оно продлится. Отчего-то Марку вспомнились слова Гипепирии, в которых она выражала надежду на скорое окончание войны. Но ведь и он сам не меньше царицы желал именно этого. Мир позволил бы ему уже никогда не расставаться с Туллией, позволил бы осуществить все то, о чем они вместе мечтали.

– Марк, о чем ты думаешь? – спросила она, не отрывая от его плеча головы.

– О тебе. О нас, – признался он.

Туллия подняла на него глаза, голубые, как небо Таврики, и большие, как весь океан. Уголки губ приподнялись в улыбке.

– И что именно?

– Вспомнил, что когда увидел тебя в Томах первый раз, то решил, что с корабля сошла сама богиня Венера.

Туллия хихикнула:

– Надеюсь, поцелуй богини тебя не слишком удивит.

Она потянулась к нему, приоткрыв губы, и Флакк ощутил, как вздрагивает в его руках ее хрупкое тело. Она прижалась к нему, словно хотела унять эту дрожь, словно стеснялась ее; обвила руками его шею, прошептав:

– Я сойду с ума без тебя…

Сквозь тонкую ткань туники он чувствовал, как часто бьется ее сердце, как напряжен вжавшийся в него плоский живот. Никогда еще за время их знакомства они не были так близки, так откровенны в своих чувствах. Мягкие горячие губы Туллии пьянили и обжигали, и этот огонь разливался по всему телу Марка, заставляя его забыть обо всем и обо всех. Кроме девушки, которую он сжимал сейчас в своих объятиях и которая доверчиво льнула к нему, как к единственному островку жизни в этих затихших стенах царского дворца…

Когда с первыми лучами солнца на септирему Флакка поднялся высокий, атлетически сложенный человек, он уже знал, что выполнит просьбу Гипепирии хотя бы потому, что так же, как и она, жаждет приблизить мир.