Горная Таврика, два дня спустя

Ночь отступала неохотно, цепляясь за предрассветный сумрак, как за последний рубеж своей власти. Однако утро вползало так напористо, так мощно, что черные тени бежали от него в землю, где могли укрыться до наступления новой ночи; бежали, обнажая теснившиеся в плотном строю столетние деревья и серые камни невысокой, но мощной стены. Зажатая со всех сторон лесом, она напоминали выросший на крутом взгорке неровный ряд зубов, потемневших от времени и мха, темно-зеленые проплешины которого плотно вросли в ее потрескавшееся тело.

– Вот она, застава арихов, – шепотом произнес Никий.

Они с Гаем Туллием Луканом лежали на мокрой от росы траве, укрывшись за густым кустарником. Сзади, в полусотне шагов от них, замерли в напряженном ожидании греки и римляне. Они шли сюда всю ночь, чтобы их приближение не заметил враг. До этого, набираясь сил после первого ночного перехода, провели день под защитой леса. Никий прекрасно ориентировался на местности, и Лукан не без оснований предполагал, что если ему завязать глаза, то и с повязкой их проводник не собьется с пути. Соблюдая все меры предосторожности, передвигаясь в полной тишине (легионерам это давалось особенно непросто из-за большой массы металла на них), к началу утра они вышли к передовой заставе тавров – небольшой крепости на каменистой возвышенности, с которой, судя по всему, превосходно просматривались как подходы к ней, так и окружающая местность.

– Теперь понятно, почему я заставил всех идти ночью? – хищно оскалившись, спросил Никий.

– Теперь понятно, – кивнул Лукан. – Сколько у них людей?

– Не больше полусотни, – продолжал херсонесец, – в основном молодые воины, набирающиеся опыта.

– Какого опыта, сидя здесь, можно набраться? – удивился Гай.

– Э-э, трибун, не скажи! – Никий прищурил один глаз. – Караульная служба приучает к дисциплине, развивает наблюдательность и зоркость. К тому же они каждый день упражняются с оружием.

– Убедил. И что дальше?

– Дальше мы начнем штурм. Прямо сейчас.

– Согласен. Нужно застать их врасплох, пока окончательно не рассвело.

– Погоди, трибун! – остановил Лукана проводник. – Пусть это сделают эллины. Они быстрее преодолеют открытое место, потому что легче твоих тяжеловесов, и, наконец, им нужно выпустить пар, особенно молодежи.

– Моим людям тоже не терпится выпустить этот самый пар, – начал возражать Гай, но должен был признать, что Никий прав. – Хорошо, пусть будет так. Мои солдаты прикроют атаку. В конце концов, мы не знаем наверняка, сколько в крепости воинов.

Никий уполз в рассеивающиеся сумерки бесшумно и быстро, как лесной уж, оставив Лукана наблюдать за крепостью.

– Какой будет приказ, командир? – услышал он приглушенный голос Кассия. Каким образом центуриону, при его росте и весе, удалось бесшумно прилечь рядом, для Гая осталось загадкой.

– Греки пойдут на штурм, – ответил он, не поворачивая головы. – Передай приказ офицеру ауксилариев, чтобы прикрыли их… – Лукан всмотрелся в прилегающую к заставе местность внимательнее, – с левого фланга.

– Почему именно с левого? – попросил уточнить Кассий.

– Там более пологий склон, в лесу которого может скрываться засада.

– Какая засада, командир?! Мы шли сюда, как ночные тени.

– На всякий случай, Кассий, на всякий случай. Это земля тавров, у них везде есть глаза и уши.

Центурион исчез так же тихо, как и появился. Впрочем, отсутствовал он недолго. Устроившись на прежнем месте, доложил по форме:

– Ауксиларии выдвинулись на позицию. Вступят в бой лишь в случае угрозы грекам.

– Хорошо, – выдохнул Лукан. – А теперь посмотрим, на что способны наши добровольцы.

Пригибаясь к земле, херсонесцы бежали по склону тремя растянувшимися шеренгами. Бледная мгла окутывала темные движущиеся фигуры, нехотя отпуская их из своих цепких объятий, но как раз с ее помощью грекам и удалось подойти к заставе почти вплотную. Караульные заметили их в последний момент и подняли тревогу. В эллинов полетели стрелы и копья, несколько человек упали на землю. Но основная масса атакующих уже достигла стен и принялась на них карабкаться. На головы херсонесцев обрушилась новая порция копий, но те подставляли щиты, закрывая ими себя и своих товарищей. Два или три тавра, вскрикнув, поникли на стенах, и Кассий указал Гаю на правый фланг:

– Они, считай, уже в крепости!

Еще одна группа греков подкралась к той части стены, где та была наиболее уязвима. В двух местах виднелись незначительные обрушения, тем не менее позволявшие без особого труда перелезть стену и попасть внутрь заставы. С десяток лучников прикрывали этот скрытый маневр, одновременно помогая атакующим с фланга товарищам. Еще один варвар, схватившись за горло, рухнул со стены на землю. Но его место тут же занял другой. Он-то и заметил угрозу. Прокричав что-то соратникам, вытянул руку в направлении оголенного участка, но было уже поздно – херсонесцы вламывались в крепость в жутком молчании жаждущих крови головорезов.

Отвлеченные на оборону центра стены, арихи с запозданием осознали опасность, и часть воинов была послана навстречу проникшему в их крепость врагу. Однако эллинов было значительно больше, они были лучше вооружены и все без исключения горели жаждой убийства. Именно убийство является высшим проявлением мести. Так Лукану сказал Никий, вскоре после того, как они покинули Херсонес. И сейчас, глядя, как один за другим греки исчезают за стенами таврской заставы, он даже не пытался представить себе, что там происходит.

– Кажется, началась бойня! – озвучил его мысли Кассий.

– Дождемся ее окончания здесь, – отозвался Гай и, поднявшись, направился к выстроившимся для боя легионерам.

Центурион в угрюмом молчании следовал за ним. Видимо, его точила досада, что его парни в первой же схватке остались без дела. Отдав приказ к перестроению для походного марша, он высказался:

– После такого шума, думаю, нам уже нет смысла скрывать свое присутствие.

Никий, когда они вошли в крепость, буквально повторил слова Кассия слово в слово:

– Теперь тавры знают о нас, так что не имеет смысла и дальше двигаться скрытно.

– Что предлагаешь? – поинтересовался у него Лукан.

– До полудня дать людям отдохнуть. Затем выступить, спалив в этом сарае все, что может сгореть. Пусть арихи увидят, как дымит их застава. Это подстегнет их к действию.

– Кто-нибудь из тавров смог покинуть крепость?

– Парочка быстроногих юнцов скрылась в лесу. Мы не стали их преследовать.

– Хорошо. Тогда отдых до полудня.

Лукан подозвал командира ауксилариев и распорядился, чтобы тот выставил часовых. Полагаться в таком ответственном деле на херсонесцев было бы опрометчиво – после сражения они были возбуждены и не в меру разговорчивы, многие залечивали полученные в бою раны и хвастались ими перед своими товарищами. Гай обошел крепость и нашел ее в довольно унылом состоянии. Единственное здание прилепилось к дальней стене и, по всей видимости, служило гарнизону казармой. Стены уже давно не знали ремонта, а деревянные лесенки, ведущие на них, во многих местах подгнили. Погибших арихов снесли к восточной стене, и Гай насчитал их порядка трех десятков. Для пограничного укрепления в две сотни шагов по периметру этого было вполне достаточно. И все же свою заставу тавры не удержали. Лукан присел на лестничную перекладину, которая внушала доверие, и посмотрел на небо. Легкие перистые облака походили на вытянутые лапы орла, оканчивающиеся длинными когтями. Их причудливая форма заставила его усмехнуться: боги определенно посылали знак, что впереди их ждет кровавая схватка с теми, кто не отдаст им и пяди этой земли – прекрасной даже в своем таинственном молчании и непостижимой даже самым острым умом.

* * *

– Тебя позовут, когда скажут свое слово все вожди и старейшины племени, – объясняла Эгла, подавая Манию Марциалу чашку с настоем. – Выпей, это прибавит сил и прояснит разум. А он тебе очень скоро ой как понадобится! – Она тихонько рассмеялась и села у очага, как обычно, высматривать что-то в огне. При этом с губ ее слетела короткая фраза: – Белый орел…

– Ты о чем, Эгла? – спросил он ее.

Она повернула к нему печальное, задумчивое лицо, глядя рассеянным взглядом куда-то в сторону, и заговорила певучим голосом, будто и в самом деле пела ему песню:

– Есть давнее пророчество у нашего народа. Оно старо, как лес, что окружает нас. Орел-охотник белокрылый примчит с высот в недобрый час. Но выйдет барс ему навстречу, владыка гор, ущелий, рек. И будут долго они оба смотреть, как жалок человек. Орел раскроет свои мысли, мол, жаждой крови он томим. Он барса позовет с собою, на свой кровавый, жуткий пир. Но барс надвинется угрюмо, укажет в небо, даст совет: лети обратно, белокрылый, поживы для тебя тут нет. Мои – ущелья, реки, горы. А ты – чужой, лети назад. Орел расправит крылья в злобе…

Эгла осеклась, резко обернувшись на треск огня. И Марциал, зачарованный красивой легендой, нетерпеливо попросил:

– Скажи, чем закончилась их встреча, Эгла?

Женщина, не отрываясь, смотрела в огонь, и в глазах ее отражались сполохи пламени. Она ответила ему, не поворачивая головы, голосом, наполненным ужасом и болью:

– Они пришли за тобой. Они ищут тебя, сын мой. И ведет их белый орел, жаждущий крови тавров.

Пламя очага вновь затрещало, словно подтверждая ее слова. Маний глянул в него, надеясь понять, что увидела в нем Эгла. Но рассмотрел лишь пляшущие оранжевые язычки огня да мелкие искры, взлетающие от пожираемых им веток. Неожиданно, в самой глубине костерка, ему будто явилась гладкая голова орла с хищно загнутым черным клювом. Глаза птицы впились в него, точно живые, и Марциал непроизвольно отшатнулся.

В этот неподходящий момент в дом вошел Гебр.

Какое-то время он стоял, с недоумением глядя на замершего в нелепой позе брата. Но, заметив отстраненное состояние Эглы, все понял и как ни в чем не бывало объявил:

– Тебя ждут на Большом Совете, брат!

По такому торжественному случаю он надел греческий хитон, когда-то имевший глубокий синий цвет, но выцветший от времени и сейчас выглядевший бледно-голубым. Тем не менее Гебр определенно гордился своим нарядом и вышагивал впереди с гордым видом. Они прошли к дому вождя под молчаливые взгляды жителей деревни. В этих взглядах Марциал уловил настороженность и немой вопрос, возможно, адресованный ему. Но не они заставили его содрогнуться всем телом, а те, в которых застыли неприкрытое горе и ужас. В поселке уже знали о нападении греков на передовую заставу племени и гибели тридцати его сыновей. Потеря такого количества молодых воинов была для арихов большим ударом, и они искренне и глубоко скорбели о смерти юношей. Выжившие караульные, добравшиеся до деревни накануне вечером, рассказывали страшные вещи: о жестокости, с которой херсонесцы убивали их братьев, и об одетых в железо воинах, со щитами почти в рост человека. Эти воины не участвовали в штурме, но юноши хорошо рассмотрели их, спрятавшись в зарослях после того, как их не стали преследовать.

– Говори только тогда, когда тебя спросят, – посоветовал Манию младший брат Коры, отходя в сторону.

В просторном доме Темпея собрались все главы родов племени. Вместе с самим Темпеем, верховным вождем арихов, Марциал насчитал двенадцать мужчин, уже далеко не молодых, но все еще крепких, как вековые дубы, с густыми светлыми бородами и жесткими глазами привыкших повелевать людей. Присутствовали также седобородые старцы – по одному от каждого рода. Как догадался Марциал, это были представители от советов старейшин, делегированные на Большой Совет племени вместе с вождями. Но больше всего его заинтересовала высокая и тощая, словно высушенное пожаром дерево, старуха с морщинистым остроносым лицом. Она одна стояла в центре круга, тогда как остальные присутствующие сидели на деревянных чурбанах, заменявших стулья. Старуха, видимо, собиралась выступить, и только появление Мания не дало ей начать. Она бросила на него короткий злой взгляд и уставилась на Темпея.

– Теперь, братья мои, мы должны выслушать верховную жрицу нашей Девы-Праматери, – неспешно кивнул он, давая старухе слово.

«И эта кикимора – верховная жрица богини?!» – разочарованно подумал Марциал, представлявший служительницу Девы куда более симпатичной.

– Вы много и правильно говорили, отцы и вожди моего народа, – между тем начала та, – но не сказали о главном. О том, с чего все началось! – Старуха повысила голос, воздев к крыше дома длинный костлявый палец. – Я напомню вам, как жители Херсонеса, чужаки, прибывшие на нашу святую землю и захватившие ее хитростью и подлостью, похитили наш кумир Девы, завещанный нам предками, а им дарованный небесами! Они обагрили священный алтарь богини кровью тавров, убив ее жрицу и тех, кто его защищал! Они забрали ксоан в свой город, поставили его в своем храме и сделали главным божеством. Нашей Деве они приносят дары и молятся ей, а она одаривает их удачей! От нас же удача с тех самых пор отвернулась, закончились дни благоденствия тавров. – Жрица обвела собравшихся мужей долгим, пронзительным взглядом, спросив: – Так кто же виновен во всех наших бедах? – указала на Мания пальцем и почти выкрикнула: – Только не этот юноша, по собственной воле ставший одним из нас! В наших несчастьях виновны те, кто ограбил нас, присвоив себе наше счастье! Эллины – причина преследующих нас бедствий. На них мы должны обратить весь свой гнев! Вы спорите здесь, как поступить, как совладать с врагом. И стоит ли вообще выходить с ним на битву сейчас. Вы думаете, эллины ограничатся одной нашей крепостью? Я вижу, как они уже идут по нашей земле, разоряя деревни и убивая арихов. Я вижу, как они вновь, как и сотни лет назад, проливают кровь тавров на святом для них капище!

Последние слова жрицы возымели на мужчин магическое действие: они зашевелились, загалдели, даже старцы принялись громко переговариваться между собой. Марциал был потрясен всем услышанным и происходящим. И уж чего он точно не ждал от неприятной старухи, так это заступничества в отношении своей персоны.

– Призываю вас к молчанию, достойные мужи! – Темпей вскинул руку, и в доме мгновенно воцарилась полная тишина. – Мы благодарны тебе, Лагида, за мудрые слова. Они дошли до наших сердец, – обратился он к жрице, но тут же перевел взгляд на Мания. – Но мы должны выслушать и своего нового сына, поскольку не только эллины пришли на нашу землю. С ними идут и его бывшие сородичи – те, кого херсонесцы называют римлянами.

– Мне тоже любопытно будет его послушать, – прищурилась старуха, но во взгляде ее больше не было злобы, скорее искренний интерес.

Она отошла в сторонку и присела на свободный пенек, устроив на острых коленках длинные, как веревки, руки. Подождав, пока она устроится на своем месте, Темпей заговорил снова, обращаясь уже исключительно к Марциалу:

– Сын мой, ты уже доказал свою смелость, убив горного барса, хищника, с которым не каждый арих отважится вступить в схватку. – Старейшины и вожди одобрительно закивали головами, а жрица подалась вперед, словно хотела рассмотреть героя получше; меж тем Темпей невозмутимо продолжал: – Будь так же смел и в своих словах. Поведай нам, как воевать с теми, кто был твоим народом прежде. Можем ли мы одолеть римлян своими силами?

Чего-то подобного Марциал ждал и к подобному вопросу подготовился. Встав в центр круга, где до него стояла жрица, он обвел взором собравшихся мужей, почтительным кивком обозначив уважение каждому, и прямо взглянул в глаза Темпею.

– В открытом бою, на равнине, нам их не победить. – Его подчеркнутое «нам» пришлось верховному вождю по душе, в глазах Темпея вспыхнули теплые огоньки. – Но римляне не привыкли воевать в горах, – спокойным голосом говорил Маний, – их не обучают ведению боя в таких условиях. Они сильны в плотном пешем строю на ровной местности, но горы и ущелья лишают возможности такого построения. Арихи должны использовать преимущества своей земли и нападать внезапно, из засады. Такими беспрерывными налетами они измотают врага, нанесут ему урон, не понеся при этом потерь сами, и вынудят его повернуть назад.

– Когда-то давно, много-много столетий назад, – заговорила Лагида, воспользовавшись паузой в речи Марциала, – наши соседи-скифы такой же хитростью заставили бежать из своих земель огромное войско персидского царя Дария. Они не вступили с персами в открытое сражение, но сделали их пребывание в степях невыносимым. Они лишили врага пищи, воды и отдыха, досаждая ему внезапными налетами. Они жалили, как осы, и исчезали в своих бескрайних степях, как призраки, несущие персам смерть. И те ушли, понеся большие потери. А скифы не потеряли ни одного воина.

– То, о чем рассказала Лагида, правда, – сказал один из седобородых старцев. – Мы все знаем эту историю, и жрица Девы вовремя напомнила нам ее. Я вижу здравый ум в словах нашего сына. Но он еще не закончил. Пусть скажет, как, по его разумению, нам следует поступить сейчас.

– Узнать, куда именно движется отряд, и найти на его пути удобное место для засады, – не задумываясь, ответил Марциал и, помешкав всего один миг, добавил: – Возможно, они повернут обратно сразу же.

– А как же месть за наших погибших сынов?! За старые обиды?! – сжав в кулаки дряблые ладошки, вскричала старуха; она обращалась к членам Совета, и достойные мужи племени пришли в смятение. Единственный, кто остался невозмутим, был Темпей.

– Мы будем насмерть разить врагов, – произнес он ровным голосом, – до тех пор, пока ноги их ступают по нашей земле.

Лагида успокоилась, а вожди и старейшины, напротив, оживились. Темпей опять призвал их к тишине и обратился к Манию:

– Найти место для первой засады я поручаю тебе, сын мой. Возьми в помощь проводника, и сегодня же отправляйтесь в путь.

* * *

Гебр ждал Марциала у выхода. Подступив к нему, он не решился задавать вопросы и ждал, когда его брат сам сообщит решение Совета.

– Пойдешь со мной в горы проводником? – с ходу предложил ему Маний.

Гебр был проворным смекалистым парнем, превосходно владел копьем и не хуже Коры знал горы. Казалось, он совсем не удивился такому неожиданному предложению.

– С большой охотой, Маний. Не могу больше сидеть без дела.

– Превосходно! – улыбнулся Марциал, не ждавший от него другого ответа, и посмотрел на небо. – Время есть. Уходим прямо сейчас, но сначала заглянем к Эгле.

В домике Эглы они застали Кору. Девушка сидела у очага и беседовала с хозяйкой. Когда мужчины вошли, она вскочила и вперила в Мания свои большие глаза, в которых, как две серо-голубые капли, застыл немой вопрос.

– Темпей отправил нас в горы, искать место для засады, – ответил на него Маний, уже предугадывая, что сейчас произойдет.

– Я иду с вами! – решительно заявила Кора, всем своим видом давая понять, что любые возражения со стороны Марциала или старшего брата не имеют смысла.

– Признаться, я сам хотел предложить тебе присоединиться к нам, – заверил он ее и попросил Эглу: – Соберешь нам что-нибудь из еды? Хотя не думаю, что мы будем отсутствовать долго.

– Недолго, сын мой, недолго. Я подскажу вам, где найти то, что вам нужно.

Марциал переглянулся с Гебром и перевел взгляд на Кору. Та развела руки, мол, сама не понимаю, что имеет в виду знахарка. Эгла же подбросила в очаг веточку и подняла голову.

– Чужаки идут к святилищу Девы, чтобы осквернить его, – сказала она так, как будто видела это своими очами. – Ищите ложбину на пути к нему. Она станет надежной могилой для всех чужаков, и настоящих, и будущих.

– Спасибо, Эгла. Мы обязательно отыщем это место, – поблагодарил ее Маний и в очередной раз изумился, когда она протянула ему небольшую дорожную сумку.

– Тут лепешки, вяленое мясо и сыр. Идите, скоро будет темнеть, а у вас мало времени… Чужаки уже недалеко…

Они добрались до капища Девы к утру следующего дня, позволив себе лишь несколько часов сна. На гладкой каменной площадке, тщательно очищенной ото мха, высился большой валун с плоской верхушкой. На ней, молчаливо взирая на явившихся к нему людей, стоял деревянный истукан. Размером он не превышал человеческий рост, выглядел довольно древним, но главное – в нем явно угадывались женские формы. И хотя вырезан он был довольно примитивно, это не помешало Манию ощутить благоговейный трепет при виде сурового лица богини, черты которого чем-то напомнили ему Кору. Неподвижные глаза идола словно следили за каждым его движением, каждым жестом, и этот немой «контроль» вызывал состояние полной беспомощности пред ликом Великой Девы-Праматери.

Маний пришел в себя, только когда Кора легонько дернула его за руку.

– Идем! – позвала она его. – Ты увидишь бездну!

Площадка святилища, как оказалось, оканчивалась крутым утесом, обрывавшимся прямо в море. Кора подвела Марциала к самому краю и рассмеялась – громко, легко, радостно.

– Видишь свободу?! Чувствуешь жизнь?! – Ее голос полетел над пропастью, ударился об утесы и, отскочив от них, взмыл вверх, рассеявшись где-то далеко над морем. Следом за ним вспорхнули со скал птицы, сорвались и покатились вниз мелкие камешки.

Маний смотрел в бездну и не мог оторвать от нее глаз. Она притягивала его и отталкивала одновременно, она словно пыталась вобрать его в себя, с его мыслями, желаниями, чувствами. Отвесная, изрезанная трещинами скала обрывалась так резко, что у него начала кружиться голова. Ее основание, погруженное в пену волн, выглядело зловеще и вместе с тем прекрасно. И будто нежная колыбельная, очаровывал слух размеренный шум прибоя…

– Не упади! – крепче ухватила его за руку Кора и прошептала так, чтобы не услышал Гебр: – Как я тогда без тебя?

Маний словно очнулся от внезапного сна, посмотрел на нее, не понимая, что произошло. Он будто вынырнул из небытия, в которое неизвестно как попал и неизвестно как долго пробыл в нем.

– Этого никто не может объяснить, – догадалась о его смятении Кора. – Это волшебство богини. И этого места.

– Я вижу ложбину, о которой говорила Эгла! – прокричал Гебр, забравшийся на один из валунов у входа в святилище.

Они побежали к нему, не заметив, что все еще держатся за руки. И только у камня опомнились и разняли пальцы. Гебр тянул руку на запад, где тропка, петляя и уходя вниз, терялась в густой листве леса. Место, на которое он указывал, было похоже на узкую рогатину: зеленые склоны полого, а затем круто смыкались у основания, по которому, должно быть, и проходила тропа. Кора приставила ко лбу руку, изобразив козырек, и после недолгих наблюдений сообщила:

– Полдня пути до нее, не больше.

– И чего вы замерли? – непонимающе уставился на них Гебр.

Как и сказала Кора, в ложбину они вошли, когда солнце перевалило за полдень. Его лучи с трудом пробивались сквозь темно-зеленую крышу леса, лишь немного разгоняя царивший внизу сумрак. Тропинка в этом месте расширялась, на ней свободно могли разъехаться два всадника, но с обеих сторон, как каменные тиски, над ней нависали практически голые скалы. Они вздымались на высоту в два человеческих роста, а уже дальше, точно живой пояс, тянулась густая стена из деревьев и кустарника.

– Да это больше похоже на ущелье, – высказался Марциал, задрав голову и осматривая местность.

– Замечательное место, лучше не придумаешь! – оживился Гебр. – Вернемся, обязательно отблагодарю Эглу!

– Лучшим подарком для нее будет, если мы не пропустим чужаков до капища, – вставила Кора и попробовала взобраться по скале к деревьям. У нее ничего не вышло, и она удовлетворенно выдохнула: – Для большого отряда это идеальная ловушка. В них можно, как в диких зверей, метать стрелы, бросать копья и камни; им останется только закрываться щитами и бежать назад.

– Но можно бежать и вперед, к святилищу, – заметил Маний и поймал на себе две пары растерянных глаз. – Поэтому мы соорудим на тропе завал, – поспешил он пояснить свою мысль спутникам, поскольку обеспокоенность на их лицах была достаточно явной. – И соорудим его дальше от того места, где нападем, чтобы с тропы его не было видно.

– А за завалом поставим еще воинов! – догадался Гебр.

– Да, на тот случай, если среди врага найдутся отчаянные головы, которые побегут не назад, а вперед.

– Мне нравится твой план, брат!

– И мне он нравится, но… – произнесла Кора с тревогой в голосе, – успеем ли мы сообщить о нем в племя?!

Вот тут пришлось занервничать уже Марциалу, но Гебр отреагировал почти мгновенно:

– В племя вернусь я! Один я домчусь быстрее ветра. А вы за это время осмотритесь здесь основательнее.

Он даже не дал им возразить, растворился в сумраке ущелья так быстро, как только может быстроногий олень. Оставшись наедине, они какое-то время молчали, не решаясь заговорить, затем в едином порыве бросились в объятия друг друга. Сердца колотись так, что, наверное, их биение слышали даже насекомые, занятые своими делами на камнях и в траве, слышали замершие на деревьях птицы и лес, сомкнувший над ними свои вековые лапы. Густой воздух ущелья стал вдруг невыносимо горячим, и Кора, чуть отстранившись, зашептала Марциалу в лицо:

– В этом сражении я хочу быть рядом с тобой.

– Но тогда я буду думать не о битве, а о твоей безопасности, – ответил он, накрывая ее зовущие губы поцелуем.

Она приникла к нему, отвечая так страстно и жадно, словно уже прощалась с ним навсегда. Даже сквозь мягкую ткань охотничьего костюма Марциал чувствовал, как напряжено ее гибкое тело, как пульсирует в нем ее закипающая кровь.

– Пока не стемнело, нам нужно выбрать позиции для воинов, – тяжело дыша, произнес он, с трудом оторвавшись от губ девушки. Еще немного – и он бы окончательно потерял голову, забыв о том, зачем они здесь. Но это приятное безумство не просто поглощало его разум, поглощало его всего. Оно вдыхало в него желание жить… и наслаждаться этой жизнью…

Им пришлось вернуться к тому месту, где тропа спускалась в ложбину. Решив, что здесь удобнее всего соорудить завал, они продолжили осмотр территории, пройдя по краю скалы, за которым уже громоздился лес. Найти подходящие позиции для засады не составило труда – ландшафт местности будто был создан для этого. Опираясь о дерево, Кора посмотрела вниз и сказала:

– Враг будет как на ладони, а наши воины – в безопасности! – Рассмеявшись, она легко, как кошка, отпрянула от дерева и обвила его шею руками. – Но они смогут убедиться в этом только завтра, – заговорила тихо и быстро, словно вовлекая его в свою игру. – А что, если этот день станет для нас последним?

– Кора, завтра ты вернешься в поселок! – В голосе Мания звучала не просьба, это было осмысленное, твердое решение, и на несколько биений сердца она растерялась.

– Я подчинюсь твоей воле, – произнесла наконец серьезно, вновь став той рассудительной девушкой, какой Марциал ее знал. Взяла его за руку и увлекла к небольшой поляне, на ходу заявив: – Но до завтра ты полностью мой! И только мой!