Поселок тавров выглядел покинутым, однако Лукан, помня о варварской хитрости врага, отдал приказ двигаться в боевом строю. Легионеры вошли в деревню, сомкнув щиты и выставив пилумы, чеканя тяжелый шаг, от которого вздрагивали земляные крыши неказистых домов. Командующий ими Кассий против обыкновения сосредоточенно молчал. Война с азиатскими племенами дандариев и сарматов научила его многому, в том числе всегда быть начеку. Греки шли следом тесной гурьбой, но прикрываясь щитами и обнажив мечи. Гай Туллий Лукан оставил ауксилариев за каменной оградой поселка на случай атаки с тыла или флангов. Сам шел за легионерами, рядом с Никием.

– Это деревня одного из родов арихов, – охрипшим от волнения голосом рассказывал проводник, – не самого большого и не самого сильного. Но расположена она как раз на дороге к капищу их богини.

– Как далеко до него? – осведомился Гай.

– Деревня находится на середине пути между заставой, которую мы взяли, и капищем Девы.

– Значит, не так уж и далеко!

– Именно, трибун. Поэтому я предлагаю заночевать тут, где имеется крыша над головой и готовый очаг для огня.

– Кассий! – окликнул Лукан центуриона. – Лагерь разобьем в селении!

Кассий отрядил легионеров прочесать поселок и найти подходящие для ночлега дома. Херсонесцы занялись тем же, попутно выискивая в жилищах тавров что-нибудь ценное. К их глубокому разочарованию, все, что было у них ценного, арихи забрали с собой, оставив чужакам обглоданные кости и потухшие очаги. Два-три глиняных горшка и десяток деревянных мисок – все, что удалось найти грекам.

Ауксилариев Лукан оставил за внешней стороной ограды нести караул, напомнив их командиру, что ночью тавры видят так же зорко, как днем; горы – их дом, а покинутая деревня может оказаться обычной ловушкой.

– Ты и впрямь допускаешь, что нас сюда заманили? – спросил его Кассий, когда они сидели у огня, пережевывая подсохшие лепешки.

– Допускаю, – ответил Гай, глядя на пляшущие огоньки пламени, – но не для того, чтобы напасть.

– Вот как! – заинтересовался великан и хлопнул своей лапищей по рукояти гладия. – Зачем же тогда?

– Чтобы задержать, пока они собираются с силами.

– Звучит правдоподобно. Но тогда получается, что нам предстоит хороший бой! Правда, в не совсем подходящей для моих парней местности.

– Вот это меня и тревожит, мой друг, – признался Лукан. – Место для боя будет нам навязано как ни крути. Одна надежда, что Никий сможет заранее разглядеть их ловушки, он превосходный следопыт.

– Не нравится мне этот тип, – в свою очередь разоткровенничался Кассий. – Скользкий, как уж. Глаза хитрющие, а улыбка мерзкая, как у ночного вора. И друзья его на вид – отпетые головорезы.

– В нашей ситуации такие «головорезы» – лучшие союзники, – напомнил приятелю Гай и вскинул руку, прислушиваясь.

Напрягся и центурион, отработанным движением чуть обнажив клинок меча. В потрескивание огня вплелись новые звуки: характерный скрежет вынимаемой из ножен стали, шорох пришедшего в движение плаща… едва уловимый топот человеческих ног.

– Тавры! – прорезал молчание ночи обезумевший голос грека.

Командиры выбежали из дома, натолкнувшись на часового.

– Ну-ну, не падать! – Кассий придержал легионера, которого чуть не сшиб, за плечи и посмотрел тому в лицо. – Докладывай, что за шум!

Часовой, совсем еще юный парень, мотнув головой, чтобы прийти в себя от столкновения с горой мяса и мышц, выпалил:

– У херсонесцев вырезали два караула! Кто-то увидел варваров на краю поселка!

– Ни шагу от нас! – приказал ему Лукан и обратился к центуриону: – Эллины отвечают за южную часть селения, которая выходит к дороге на капище.

– Думаешь, это предупреждение, чтобы мы не шли дальше? – предположил Кассий, вглядываясь в черноту ночи.

– Даже не сомневайся, – усмехнулся Гай, – оно самое!

Он кивнул в сторону домов, которые заняли греки, приглашая пройтись к ним. Отделения легионеров, в полной амуниции и с оружием наготове, одно за другим присоединялись к их движению, и когда они приблизились к южной стене деревни, за их спинами выстроилась половина когорты (других солдат Кассий вернул в помощь ауксилариям, часть из них – удерживать центр поселка).

Из темноты, как рассвирепевший демон Аида, вынырнул Никий.

– Мы потеряли шесть человек! Трое из них – мои люди! – зашипел он в пустоту ночи и погрозил ей факелом. – Я доберусь до вас, грязные псы!

– Как это случилось? – невозмутимо поинтересовался у него Лукан.

– Напали на караульные посты, одновременно в двух местах. – Никий начал успокаиваться и заставлял себя говорить ровно: – Что могут три человека против целой своры?! К тому же в такой тьме! Нам оставили только их головы, и те без ушей. – Он указал факелом на два мешка с потеками темных пятен, приваленные к каменной ограде.

Собравшиеся вокруг него херсонесцы грозно загудели, кто-то выкрикнул проклятия в сторону черной стены леса, кто-то в том направлении плюнул. Лукан призвал их к тишине, подняв руку.

– Вы собрались здесь все, оставив свою часть поселка без защиты?!

Его вопрос заставил эллинов не только умолкнуть, но и устыдиться. Они бестолково переглядывались, вероятно, ища того, на кого можно было свалить вину за призыв бежать всем за ограду. Выручил их душераздирающий крик, донесшийся откуда-то из глубины деревни, – как будто с еще живого человека сдирали кожу. К херсонесцам мгновенно вернулось воинственное состояние и, ведомые Никием, они устремились на крик. Кассий своих легионеров придержал:

– Первая центурия – занять оборону! Вторая и третья – за мной!

Они шли длинной колонной, вглядываясь в выступающие из темноты черные силуэты домов, за каждым из которых могла таиться опасность. Калиги сотрясали землю, выбивая из нее осевшую за день пыль, бряцало оружие, гремели плотно сомкнутые щиты. И чем ближе подходили к центру поселка, тем тяжелее становился воздух, в котором, как снежный ком, нарастали знакомые каждому солдату звуки.

На небольшой круглой площади шло сражение. Греки отчаянно рубились с таврами, но и те не уступали им в своей неудержимой ярости. Грязные тени людей, с горящими, как угли, глазами метались и между прилегающими к площади домами, но всех объединяло одно – животное желание убить; звенели мечи и топоры, мелькали, как молнии, наконечники копий, гулко валились на землю бездыханные тела. При этом никто из них не кричал, не стонал, не проклинал своего врага. Тавры и греки словно договорились хранить гробовое молчание, пока последний из них не падет, и от этого открывшаяся легионерам картина выглядела особенно жутко.

Топот тяжелых сандалий и звон железа с другой стороны площади оповестили, что подошла оставшаяся в поселке центурия. Кассий хмыкнул, довольный своей прозорливостью, посмотрел на трибуна и разорвал воздух громоподобным ревом:

– Легионеры, сомкнуть кольцо! Пленных не брать!

Две стены из щитов, всколыхнувшись, точно морской прибой, начали сходиться вместе, сомкнувшись краями на свободном от битвы участке площади. На оставшейся ее части херсонесцы продолжали напирать на тавров, не замечая ничего и никого вокруг, кроме своего заклятого врага. Пожалуй, они и обнаружили появление союзников лишь потому, что арихи, наткнувшись на щиты римлян, открыли наконец рты, призывая друг друга к бегству. Однако бежать было уже некуда. Самые отчаянные бросились на копья легионеров в безнадежной попытке пробиться, и были тут же убиты. Их товарищи вновь повернулись к грекам, но те, воспрянув духом, усилили натиск и последних тавров закололи у ног римских солдат.

Никий, с запекшейся на разодранной одежде кровью, подошел к шеренге легионеров с видом человека, закончившего важное и приятное для него дело. За его спиной два парня держали факелы, и в отсветах трепещущего пламени его лицо выглядело безумным, в горящих, широко открытых глазах стояла такая дикая радость, какая бывает только у тех, кто получает от убийства удовольствие. Он тяжело дышал, с трудом держал в дрожащей руке окровавленный меч, но был счастлив.

– Вы подоспели как раз вовремя, – сказал он, разглядев в строю Лукана и Кассия, – не то многие из этих смельчаков сбежали бы в лес.

Он с презрением посмотрел на трупы тавров, что лежали у римских щитов, и вновь обратился к командирам:

– Их было совсем немного. Видимо, воины этой деревни, пожелавшие нам отомстить.

– Сосчитайте всех убитых! – распорядился, выходя из строя, Лукан. – Мне нужно знать их число. Немедленно!

– Зачем, трибун?! – одновременно спросили Никий и Кассий.

– Затем, мои командиры, – Лукан повысил голос, буравя их глазами, – чтобы знать, какое количество горцев может поднять такой переполох в наших славных рядах. И что будет, когда против нас их выйдет тысяча!

Проводник и центурион пристыжено молчали, воинственный пыл с их разгоряченных лиц начал спадать. Обстановку накалил один из херсонесцев, вразвалку подошедший к ним с факелом в руке.

– Мы насчитали семьдесят восемь трупов, – доложил он равнодушным голосом, словно говорил о гибели стаи ворон, а не о смерти людей.

Лукан перевел взгляд на обоих командиров, указав мечом на тела арихов:

– Их не было и сотни! Тем не менее они заставили схватиться за оружие… без малого тысячу бойцов!

– Но бились только мы! – попробовал возразить Никий.

– Те, что стоят за оградой деревни, держат в руках не палки, – с иронией ответил ему Гай и, покачав головой, выдохнул: – Тавров сложить в одном месте, караулы усилить, позаботиться о раненых. Утром выступаем.

Погибших арихов свалили в общую кучу прямо тут, на площади. Глядя на внушительную гору из мертвых тел, Лукан невольно перенесся к берегам Гипаниса. Картины того памятного сражения с Митридатом, кровавые, жуткие, возникли так явственно, что он зажмурил глаза. Тогда полегло много воинов с обеих сторон, сейчас же пред ним высилась груда исключительно из трупов поверженных врагов. Римляне в этой короткой схватке не потеряли ни одного человека. Херсонесцы не досчитались двух дюжин. Еще два десятка греков были ранены, но вполне могли продолжать поход.

Похороны павших товарищей заняли все утро, и только в середине дня они походным маршем выступили из поселка. Сзади трещало и ревело пламя, в синее небо поднимались черные столпы дыма – эллины все-таки подожгли селение. Так они справляли тризну по убитым согражданам.

* * *

Кора первой увидела дым далекого пожара. Соскользнув с груди Мания Марциала, она с быстротой и легкостью кошки пересекла полянку и запрыгнула на большой, поросший мхом камень. Став на цыпочки, она замерла, всматриваясь в тянувшиеся к небу зловещие знаки беды, а легкий ветерок безвинно играл ее волосами, рассыпавшимися по гладкой спине и округлым плечам. Маний смотрел на обнаженное тело девушки, обласканное мягким утренним солнцем, и ему казалось, что он видит юную богиню, заставшую его в своем лесу и в наказание взявшую его в плен. Сильная и гибкая, как истинная дочь леса, и в то же время прекрасная, как Афродита, она полностью завладела его мыслями, желаниями… телом. Он даже не заметил, как пролетели эта восхитительная ночь и не менее жаркое утро. На это короткое время он позабыл обо всем – о таврах, эллинах, римлянах; он пребывал в мире, в котором существовали только они и их чувства. Рим, Британия, предгорья Танаиса и равнины Меотиды – все это казалось таким далеким и уже нереальным, что Марциал начинал верить в свое перерождение…

– Маний, это горит селение арихов! – позвала его Кора. – Оно в одном дневном переходе от нас! Так близко!

Он взобрался на камень и встал рядом с ней. Она не ошибалась: дым расползался по небу грязно-серой клубящейся массой, но источник его был хорошо виден – черное пятно в соседней череде гор.

– Один день – не так уж и мало! – Он попытался ее подбодрить.

– Но наших воинов все еще нет! – заметила Кора и, взглянув на солнце, воскликнула: – Прошла уже половина дня!

Они посмотрели друг на друга… и ужаснулись: отдавшись чувствам, они потеряли счет времени, непростительно забыв о том, что по их земле идет враг, безжалостный и алчный, готовый жечь и убивать только за то, что они – тавры, истинные хозяева этих гор.

Где-то не так далеко хрустнула ветка, послышался едва уловимый шорох, как будто по земле волокли тяжелое бревно. Кора птицей слетела с камня и бросилась к своей одежде. Марциал, не раздумывая, последовал за ней, решив довериться ее слуху и интуиции.

– Наконец-то, не прошло и суток! – бросила она, затягивая на охотничьей куртке поясок.

Он не стал уточнять – и так все было ясно.

Они едва успели спуститься к тропе, когда появились передовые отряды арихов. Вел их Гебр. Выглядел он изрядно измотанным, но высоко нес взлохмаченную голову с прилипшими ко лбу светлыми волосами. Ему доверили провести к месту засады самых опытных воинов рода, и такое важное поручение не могло не наполнять его гордостью.

– Почему так долго, Гебр? – подступила к нему Кора, требуя объяснений.

– По дороге сюда мы встретили наших братьев из рода Красной Лисицы, – начал объяснять юноша, откидывая со лба мокрые волосы. – Их воины решили напасть на чужаков, занявших поселок рода. И никто из них не вернулся назад, на временное стойбище.

– Так это их селение горит? – Кора вытянула руку в том направлении, где наблюдала дым пожара, хотя из лощины его видно не было.

– Оно, – подтвердил за Гебра высокий бородатый воин, в наброшенном на плечи плаще из шкуры горного козла. – Я Патан, глава рода. И я в ответе за то, что произошло.

– Но почему ты отпустил их, как было решено на Совете, а не привел сразу к нам?! – не сдержал своего удивления Маний.

– Я отправил только часть воинов, меньше сотни. Они должны были следить за врагом и по возможности тревожить его. Нападать и вступать в сражение я не велел. Они ослушались меня.

– И теперь у нас стало меньше воинов.

– Думаю, и у врага их число убавилось, – хмыкнул Патан. – К тому же со мной достаточно арихов, чтобы отомстить нашим обидчикам.

– Ты не сказал, вождь, каково их число.

– Десять дюжин, и каждый из них не единожды пускал эллинам кровь.

– Сколько всего с тобой воинов? – кивнув вождю, спросил Марциал у Гебра.

– Без Красных Лисиц две сотни, – ответил тот и обернулся, словно хотел удостовериться, что все, кого он привел, на месте.

– А как много еще придет?

– Если поспеют все роды, то наберется больше тысячи.

– Если поспеют, – повторил за парнем Марциал и вскинул голову, обращаясь ко всем, кто стоял в лощине: – У нас остается мало времени! Очень скоро тут будут враги! Но до того как мы займем позиции на склонах ущелья, нужно подготовить завал на тропе. – Он указал на место, где стояла Кора. – Вот здесь!

Тавры принялись за работу с таким рвением, какого от этих рассудительных и неторопливых с виду людей Маний никак не ожидал. Одни искали на склонах ущелья большие камни и сносили их вниз, другие рубили боевыми топорами небольшие деревца. По ходу работы в лощину прибывали воины других родов. Первым привел своих бойцов отец Коры, Темпей. В основном это были молодые парни, еще не побывавшие в сражениях, вооруженные луками и метательными копьями. Все эти мужчины и юноши, горевшие ненавистью к захватчикам, сразу включались в работу, и к вечеру завал был готов. Он получился основательным: выше человеческого роста, захватывал пологие в этом месте склоны и позволял тем, кто был за ним, легко взбираться на его вершину, чтобы вести бой.

– Нет еще двух родов, – сообщил Марциалу Темпей, когда они осматривали сооруженное ими укрепление.

– Не придут? – поинтересовался Маний, отмечая про себя, что арихи потрудились на славу.

– Придут. Просто опаздывают, – спокойным голосом ответил вождь и удовлетворенно крякнул: – Такая стена – надежная преграда! В тяжелых доспехах на нее не влезть.

– До нее еще нужно добежать, – напомнил ему Марциал, тут же предложив: – Я бы оставил здесь небольшой отряд опытных воинов. Они смогут без особых усилий удерживать позицию, пока не подоспеет подкрепление.

Темпей одобрительно кивнул, взглянув на него с той загадкой в глазах, что обычно присутствовала в его взоре.

– Тебе ее и удерживать. Сотню воинов отберешь себе сам.

– Можешь на меня положиться, вождь! – заверил его Маний, удивившись тому доверию, которое он, по его мнению, еще не успел заслужить.

В ущелье, без трех десятков, собралась тысяча арихов, и, учитывая рассказы выживших при штурме заставы парней, силы их с противником были почти равны. Разница заключалась в вооружении, которое у греков и римлян, вне всяких сомнений, было лучше. Однако в выбранной позиции тавры имели над ними неоспоримое превосходство, что уравновешивало силы обеих сторон. Марциал отобрал сто воинов из своего селения и предложил остаться с ними Патану. Вождь Красных Лисиц согласился, не раздумывая.

– Мои воины жаждут пустить эллинам кровь! – заявил он, глядя на склоны ущелья, где Темпей уже расставлял людей. – Но не стрелами и копьями, а лезвиями своих топоров. – И потряс внушительным оружием над головой.

Гебр изъявил желание остаться в отряде, защищавшем завал, но старшие браться поддержали Марциала, и он, понурив голову, отправился на склон. Закончив с этим, Маний нашел Кору. Вместе с безусыми юношами она плела веревки из мягкой коры молодых деревьев, на тот случай, если воинам понадобится быстро спуститься на дно ущелья.

– Кора, тебе пора возвращаться в поселок, – произнес он негромко, но как можно настойчивее.

– Я помню. – Она посмотрела на него с такой грустью, что у Марциала защемило сердце, но тотчас изменилась в лице, гордо вскинув светловолосую голову. – Я горжусь тобой, Маний! И буду ждать с победой! Дева-Праматерь не оставит своих детей. Я знаю это точно!

Она ушла в сопровождении десятка совсем еще юных арихов, которых Марциал, с согласия Темпея, отправил домой. Оглянулась у поворота тропы и хотела помахать рукой (он понял это по ее порыву, по напрягшемуся, как струна, телу), но сдержалась и просто улыбнулась ему. Никогда еще Манию не было так тепло на душе и так уютно даже в этом сыром, полутемном ущелье, как теперь, когда он знал, ради чего и ради кого он живет…

* * *

Задержка в поселке тавров забрала драгоценное время, и после непродолжительного, но быстрого марша Лукан приказал разбить лагерь.

– До капища варваров осталось совсем немного, – заверил его Никий, когда легионеры и греки принялись готовиться к ночлегу. – К середине следующего дня мы будем в этом проклятом месте.

– Почему «проклятом»? – попросил уточнить Лукан.

– Ну, как же! – Никий закатил глаза, вздохнул. – Разве могут наши боги благоволить месту, где приносятся кровавые жертвы?! Разве могут они считать равной себе ту, что требует эти мерзкие подношения?!

Лукан уже не раз слышал байки херсонесцев о кровожадной богине тавров Деве. И чем чаще он их слышал, тем больше его одолевали сомнения в их правдивости. Уж чересчур жестоким преподносили греки иностранцам загадочное божество тавров да и самих горцев. Не было ли это оправданием перед самими собой и остальным миром в прошлых и будущих злодействах, какие цивилизованные эллины позволяли себе в отношении «диких» племен?! Гай терялся в догадках, сомнениях и симпатиях. Но одно он знал точно – убийцы Марциала и других римских солдат должны понести наказание. Какое именно – это уже второй вопрос. Хотя сам он склонялся к крайней мере – смерти.

– Удвойте караулы, – напомнил он Никию и пошел искать Кассия.

Центурион беседовал с командиром ауксилариев у небольшого костерка, на котором варилась бобовая похлебка. Увидев трибуна, они расступились, пропуская его к огню, не забыв доложить, что караулы удвоены и проверены.

– Слышите, как молчит лес? – спросил их Лукан, протягивая к пламени руки.

Офицеры переглянулись, и Кассий неуверенно переспросил:

– Разве можно услышать лес, когда он молчит?

– Вот и я до недавнего времени думал, что нельзя, – усмехнувшись, ответил ему Гай, – и только сейчас понял, что лес никогда не молчит в том смысле, в каком мы это понимаем. Его молчание – особый способ общения с теми, кто его чувствует. Мы здесь чужие, и мы не слышим, как он предупреждает об опасности. Зато горцы, которым знаком в этих горах каждый куст, каждое дерево, осведомлены даже о том шаге, который мы еще не сделали.

– К чему это ты, командир?

– К тому, что завтра вы должны быть готовы к любым неожиданностям. Кто знает, что ожидает нас на камнях этого святого для варваров места, которое они, бесспорно, будут защищать.

– Но проводник уверял, что они и раньше совершали рейды в глубь территории тавров, – заметил командир ауксилариев, еще молодой мужчина с красивым подвижным лицом. – И всякий раз безнаказанно.

– Не слишком я верю в эти хвастливые истории, – помедлив, сказал Лукан. – Херсонесцам соврать – что воды испить. Но мы не греки и должны быть готовы ко всему. Я ясно выразился?

Оба командира кивнули, а в руке центуриона возник небольшой кожаный бурдюк. Он протянул его трибуну.

– Вино так себе. Но другого не имеем…

Едва рассвело, они свернули лагерь и выступили к узкому ущелью, которое, со слов Никия, прямиком вело к святилищу тавров. Греки возглавляли колонну и, хотя все находились в приподнятом настроении, шли с опаской, поглядывая по сторонам и сомкнув рты. Ауксиларии замыкали марш, им Лукан приказал быть особенно внимательным, поскольку оказаться в окружении – в их случае означало неизбежную и бесславную смерть. Кассий, шагавший рядом с трибуном, по этому поводу высказался:

– У меня еще с вечера плохие предчувствия, порази их молнии Юпитера. Нагнал ты вчера страха, командир!

– Если этот страх сохранит тебе жизнь, дружище, поблагодаришь меня, – посоветовал ему Лукан.

Колонна вошла в ущелье поздним утром и словно попала в другой мир. Солнечный свет уступил место прохладной тени леса, который подступал к тропе так плотно, что в его чаще невозможно было что-либо разглядеть и на расстоянии вытянутой руки. Спустя два или три стадия тропа начала расширяться и забирать вверх, лес отступил и поредел. Однако вместо него, будто выползая из земли, появились голые скалы, которые по мере продвижения отряда вперед становились все выше и все отвеснее. Легионеры задирали головы, настороженно выискивая в серых камнях признаки жизни. Но она словно покинула это мрачное место. И только узкая голубая полоска неба, протянувшаяся над всем ущельем, немного оживляла этот однообразный, унылый пейзаж. Его унылость заразила людей: херсонесцы замедлили шаг, под них вынуждены были подстраиваться римляне; если кто-то и перебрасывался с товарищем негромким словцом, то теперь все молчали, как рыбы. Наконец тропа стала настолько широкой, что по ней свободно могла идти шеренга в пять человек. Кого-то это порадовало, но только не трибуна.

Лукан шарил глазами по стене леса, что нависала с голых утесов, практически закрывая собой неестественно чистые небеса. Ему показалось, что в густой листве блеснула сталь, но это оказалась сорвавшаяся с ветки птица. Не успел он выдохнуть, как с другого дерева взлетела еще одна птаха и унеслась к веселой полоске неба.

«Птицы…» – подумал Лукан и услышал тревожный голос Кассия.

– Командир! – прохрипел центурион, кивком головы указывая влево и вверх.

Гай взглянул на утес и на самом его краю увидел человека. Высокий и крепкий, как дерево, на которое он опирался, он явно выставлял себя напоказ. В свободной правой руке он сжимал короткое копье с широким охотничьим наконечником. И, прежде чем греки успели наложить на тетивы луков стрелы, он вскинул копье к небу.

Рассеянный свет, что еще робко пробивался в ущелье, в одно мгновение закрыла черная туча из камней, копий и стрел. Они летели в эллинов и римлян с двух сторон, летели так густо, что спасения от них, казалось, нет нигде. Легионерам даже не понадобилась команда. Как только командиры нырнули в глубину строя, они закрылись щитами, выстроившись «черепахой». Ауксиларии построились так же. А вот херсонесцы, не обученные римскому военному делу, заметались, как попавшие в западню зверьки. К тому моменту, когда самые сообразительные последовали примеру латинян и, сгрудившись, накрыли свои головы щитами, дно ущелья усеяло не меньше полусотни мертвых греков. Еще с десяток ползали по земле с торчащими из конечностей стрелами и взывали о помощи к богам. Однако богам, очевидно, было сейчас не до них. Новые стрелы и копья впивались в спины раненых, и они навсегда замолкали. Несколько человек, не выдержав смертоносного града, выбежали из строя и попытались найти спасение под отвесными скалами. Сброшенные на них камни превратили их головы в кровавое месиво. Сквозь узкую щель в скутах Лукан наблюдал, как один за другим, хватаясь за размозженные черепа, херсонесцы валились навзничь. Последний из них, с вываливающимися мозгами, в предсмертном порыве безумия бросился к своим товарищам, но натолкнулся на сомкнутые щиты и рухнул в пыль тропы. Возможно, эта смерть оборвала и без того тонкую нить греческого самообладания.

– Сограждане, вперед! – услышал Гай срывающийся на хрип крик Никия.

Херсонесцы, продолжая закрываться щитами и соблюдая строй, побежали. Но по мере этого бега тесный строй их распадался на отдельные части, и вскоре бежал уже каждый сам по себе. Стрелы, копья и камни сыпались им на головы, летели вслед. Те, кому не повезло, падали замертво. Раненые, хромая и воя, пытались бежать дальше, бросив щиты и оружие, проклиная равнодушных богов. Они становились отличными мишенями для таврских стрелков, и те выложили из трупов эллинов длинную дорожку.

– Пора бы и нам размять ноги, – скорее подсказал, чем намекнул Кассий, и Лукан благодарно кивнул.

– Командуй!

– А ну-ка, ребята, не бросим в беде наших отважных союзников! – проревел центурион, и по рядам легионеров, сквозь грохот ударяющихся о скуты камней и копий, прошелестел смех.

«Черепаха» медленно, будто просыпаясь, двинулась вперед. Калиги солдат тяжело и четко впечатывались в каменистую почву, выбивая из нее пыль и мелкие камешки. Шаг за шагом, выдерживая на своем «панцире» удары снарядов, они «догоняли» греков. За первым поворотом тропы плотность обстрела пошла на убыль, и Гай позволил себе выдохнуть. Однако уже через сто шагов он понял, что все только начинается.

Основательно поредевший отряд херсонесцев замер в нескольких шагах от преграждавшего тропу завала. Взбираться на него никто не решался, и греки напоминали сбившуюся в кучу отару овец, которые не знают, куда идти и что вообще делать. Предупредить их о возможной ловушке ни Гай, ни Кассий не успели. Вперед выбежал Никий и патриотичным возгласом «За Херсонес!» увлек за собой остальных. Он первым вскарабкался к вершине завала, но путь ему преградил громила с взлохмаченной бородой, неожиданно появившийся с обратной стороны преграды. Он словно вырос из нее, как мифический великан, в наброшенном на плечи несуразном кожаном плаще. Никий замахнулся мечом. Громила – топором… и лезвие его раскроило череп проводника надвое. Херсонесцы взвыли от ярости и, наплевав на благоразумие, полезли на стену. На ее вершине, рядом с бородачом, возникли другие воины, и в эллинов полетели копья и дротики. Глядя на это сумасшествие, Лукан едва не застонал. Отвагу он ценил, научился ценить за долгие годы войны в Таврике. Но глупость…

– Их нужно остановить! – со скрипом зубов произнес Кассий.

– Вижу! – бросил ему Гай и начал выбираться из строя.

Легионеры, гремя скутами, заняли обычный боевой порядок. Ширина прохода позволяла им выстроиться в шеренги по восемь человек. С тыла их прикрыли подтянувшиеся ауксиларии. Тем временем боевой пыл херсонесцев потух, как вспыхнувшее и ту же погасшее пламя. Они отступили, но на стенах завала осталось лежать не меньше десятка человек. Тавры, выскочившие на его вершину, ликовали: потрясали копьями и топорами, смеялись, посылали врагу насмешки и угрозы.

Прикрываясь щитом, Лукан уже сделал два шага в направлении греков, но застыл, как вкопанный. С вершины оборонительного завала тавров кто-то прокричал его имя, и прозвучало оно на его родном языке…

* * *

Лежа у края завала, Маний и Патан наблюдали, как первыми из-за поворота тропы выбежали греки. Бежали они беспорядочно, прикрывая головы щитами, хотя никто уже не осыпал их камнями, стрелами и копьями. Увидев на своем пути преграду, херсонесцы в замешательстве остановились. Пока они совещались, сзади показались римляне. Эти не бежали, двигались неспешно, плотным строем, закрывшись со всех сторон щитами.

– Вот это воины! – восхищенно выдохнул Патан и с уважением посмотрел на Мания. – И ты был одним из них?

– Был, – подтвердил Марциал, толкая вождя локтем в бок. – Смотри!

Из толпы греков выдвинулся поджарый, как гончая, воин, с заостренным лицом хищника. Вскинул к небу меч и, обращаясь к соратникам, прокричал:

– За Херсонес!

Он первым бросился на укрепление, за ним ринулись остальные – вопящая нестройная толпа отчаявшихся людей.

– Пришло и наше время! – произнес Патан, злорадно скривив полные губы, и крепче сжал длинную рукоять боевого топора.

Он выжидал, когда заводила херсонесцев подберется к самой вершине, и как только тот достиг ее края, встал во весь свой огромный рост. От неожиданности грек замешкался, но быстро пришел в себя и замахнулся мечом. Однако топор вождя уже описывал над его головой стремительную смертоносную дугу. И с хрустом опустился на голову эллина, покрытую лишь кожаной шапочкой. Молодые тавры из отряда Красных Лисиц взвыли от возбуждения, точно голодные волки. И даже Марциал, начавший спускаться к своим воинам, услышал этот жуткий звук.

Основное укрепление, перегораживающее тропу, он доверил Патану, отряд которого насчитывал сто двадцать человек. Свою сотню разбил на два равных подразделения и поставил их за фланговыми завалами, защищавшими пологие в этом месте скалы. Взбешенные смертью предводителя греки взбирались на завал, как безумные. Воины Патана метали в них дротики и копья, но те продолжали упорно лезть наверх, цепляясь на ветки деревьев, прикрываясь щитами, пыхтя и ругаясь. Когда на покатую стену завала их втянулось достаточно много, Маний наконец отдал приказ стрелять. Стрелы его лучников наполнили пространство новой звенящей мелодией. Словно осы, пронзали они воздух и впивались в незащищенные бока херсонесцев, а те падали, не понимая, откуда пришла смерть. И когда в ход сражения вступили его копейщики, греки побежали, подставив Красным Лисицам свои спины…

Увидев, что Патан собирается возглавить погоню за отступающим противником, Марциал бросился к нему и буквально поймал за край плаща.

– Ты хочешь биться и с ними? – Он указал вождю на боевую железную колонну римлян. – Они убьют всех твоих воинов. Поверь, я знаю, что говорю!

– Что же нам делать? – Патан лег рядом, мрачно постукивая окровавленным лезвием топора о ветки завала.

– Даже если все тавры, что собрались в этом ущелье, – продолжал объяснять ему Марциал, – окружат их, чтобы истребить, римляне дорого продадут свои жизни. Много сотен арихов не вернется домой, много матерей и жен будут оплакивать своих сыновей и мужей.

Его слова возымели на вождя нужное действие, он стал успокаиваться и не терзал более ветви завала лезвием топора.

– Что же нам делать? – повторил свой вопрос.

– Я знаю вождя римлян и попробую с ним договориться, – ответил Маний, поднимаясь над завалом во весь рост.

Лукана он узнал сразу, как только тот вышел из строя легионеров…

* * *

– Гай! – услышал Лукан свое имя и, словно пригвожденный к земле, застыл на месте.

Он узнал этот голос! Но не верил своим ушам. И узнал этого «тавра»! Но не верил своим глазам.

– Ты погиб! – выкрикнул он, направляя острие меча на человека с лицом его друга. – Ты убит этими варварами!

– Как видишь, Гай, я жив! – Марциал рассмеялся. – И вполне здоров!

Он начал спускаться по завалу, легко преодолевая его неровности, и Лукан узнал его движения – легкие, пружинистые, слегка размашистые. Он поспешил ему навстречу, все еще не веря своим глазам и своему разуму, свыкшемуся с мыслью, что Маний мертв. Такого не могло быть! Но глаза уверяли, что в этом мире возможно все, даже такое нежданное чудо.

И лишь когда их руки соединились в крепком пожатии и он заглянул в глаза этому человеку, Лукан окончательно поверил, что перед ним его боевой товарищ, за смерть которого он пришел сюда отомстить. Какое-то время они стояли, рассматривая друг друга на расстоянии вытянутых рук, осознавая случившееся. Затем обнялись так крепко, будто не виделись целую вечность.

Меж тем сбившиеся в кучку херсонесцы пребывали в полной растерянности, но мечи и копья держали наготове, опасливо поглядывая в сторону арихов, как муравьи, усеявших вершину заграждения. Тавры выглядели не менее удивленными, чем греки: мужчины, еще несколько мгновений назад готовые сражаться насмерть, сжимали один другого в объятиях! Пожалуй, только римляне поняли суть происходящего. Многие из легионеров знали Марциала в лицо, не говоря уже о Кассии. Центурион вышел из строя и вскинул руку, подавая своим парням знак. И те ударили гладиями о щиты, приветствуя отважного командира кавалерии. Арихи ответили таким взрывом голосов, что задрожали скалы и зашатался нависающий над ними лес. До них наконец дошло, что происходит, и они возгордились своим новым братом. Лишь херсонесцы смотрели на все происходящее, хмуря брови и недовольно перешептываясь.

– Но как ты выжил? – допытывался Лукан. – Почему ты здесь, среди наших врагов?

– Тавры мне не враги, – со спокойной усмешкой ответил Марциал – И тебе, Гай, они тоже не враги. Они враги для тех, кто пытается захватить их землю, сжигает их селения и убивает соплеменников.

– Я ничего не понимаю, ничего… – Лукан покачал головой. – Объясни!

– Да все просто, дружище! Проще, чем ты думаешь. Во время шторма мой корабль налетел на скалы, а меня выбросило на берег. Арихи нашли меня, едва живого, отнесли в свой поселок и выходили.

– Но Флакк сам видел, как они убивали наших солдат!

– Он видел сражающихся на галерах воинов!

– И видел, как тавры грабили эти корабли! – не унимался Гай.

– Разбившиеся у их берега суда – законная добыча арихов, – вновь спокойно возразил Маний. – Это неписаный закон. Или ты не согласен с ним?

– С этим я, конечно, соглашусь. А как тогда быть с теми, кого приносят в жертву кровавой богине?

– Такого уже сто лет никто не делает, а херсонесцы продолжают пугать этими байками и своих детей, и заезжих людей.

– Я думал, тебя либо убили на галере, либо принесли в жертву божеству, – со вздохом признался Лукан.

– Вместо этого они усыновили меня. И теперь я один из них. Я – сын племени арихов.

– Но как, Маний?! Как такое могло произойти?! – почти вскричал Гай, и греки напряглись, загремели щитами, сдвигая их вместе.

– Успокойся и выслушай меня, – попросил его Марциал.

– Разумеется, я выслушаю тебя. Должен же я хоть что-нибудь понять! – Лукан обвел рукой сооруженный таврами завал, на котором оставались лежать неподвижные тела греков и выживших херсонесцев, на всякий случай прикрывшихся щитами, ровный строй легионеров и отвесные скалы ущелья. – Или все это было напрасно.

– Поверь, Гай, ничего в нашем мире не делается напрасно. Я понял это в этих самых горах!

– Я слушаю тебя, – уже тише повторил Лукан.

– Ты представить себе не можешь, как прекрасна эта земля! И как безвинны живущие на ней люди, – с воодушевлением начал Маний. – Только здесь я начал по-настоящему чувствовать жизнь, радоваться ей. Горы, покрывающие их леса и даже такие ущелья, как это, – они говорят со мной на своем языке, и я научился понимать их. Мы дышим с ними одним воздухом, купаемся в лучах одного солнца. Мы стали одним целым, одним миром, в котором я нашел то, чего никогда не имел!

– Что можно найти в этой глуши, в этих ущельях и горах, среди диких горцев?

– Покой… семью… любовь.

– А как же Рим? Как присяга? Ты прошел такой трудный путь, сражаясь рядом с Галлом, со мной и Марком, с другими солдатами Рима! – не удержавшись, вспылил Гай.

– Рим… – протянул Марциал, задумавшись. – Как много я бы отдал, чтобы его никогда не было в моей жизни. Но в то же время, если бы не тот путь солдата, о котором ты напомнил, я бы не оказался здесь. Видимо, нити судьбы, которые плетут боги, вели меня сюда изначально, все те годы, когда я сражался и убивал. Сейчас я в этом уверен, как никогда.

– И у тебя нет желания вернуться домой?

– Гай, ты так и не услышал меня! Мой дом теперь здесь! Отныне и навсегда!

– Я все еще не понимаю, какие чары затуманили твою голову. Одумайся! Это же я – твой друг! А там… – Лукан указал рукой на строй легионеров и Кассия, – твои боевые товарищи!

– Мои боевые товарищи и мои новые братья, как видишь, сражаются против тебя, – помрачнев, произнес Марциал. – И только благодаря мне у тебя, Гай, есть шанс увести отсюда людей живыми. Тех, кто еще стоит на ногах.

– Ты изменяешь присяге, ты предаешь Империю. Ты понимаешь это?! – Лукан отступил от товарища на шаг.

– Империю?! – Маний рассмеялся, и эхо его смеха отскочило от голых скал и унеслось ввысь, в синюю ленту неба. – Одуматься нужно не мне, а тебе, мой друг. Вспомни весь тот путь, что мы с тобою прошли, сражаясь плечом к плечу. Вспомни Успы! – При упоминании сожженного ими города и его истребленных жителей по телу Лукана пробежал озноб, а Марциал продолжал, распаляясь все больше и больше: – Что несет она народам, твоя Империя? Она приходит, обещая им все блага цивилизации, порядок и мир. Но приходит с армией! И вместо мира приносит войну, разорение, смерть. Где бы ни прошли легионы Рима, после них везде остается кровавый след. Пепел и Кровь – вот что несет твоя Империя обманутым ею народам! И ты знаешь это не хуже меня. Даже сейчас вы пришли, чтобы жечь и убивать. Пришли на чужую землю, пришли, когда вас не звали. Вы пробыли здесь два дня, а уже убили и сожгли часть того мира, который вам чужд!

Лукана словно прошила молния. Потрясенный, растерянный, он молчал, безвольно опустив руки. Легионеры, слышавшие каждое слово Марциала, с непониманием и ужасом взирали на своего центуриона, но Кассий оставался непробиваем, как скала, и только в самой глубине его глаз вспыхнул огонек сожаления.

– Уходите немедля, – охрипшим, чужим голосом произнес Маний. – И не возвращайтесь сюда никогда.

Лукан повернулся, сделал шаг, но, помедлив, обернулся и спросил:

– Ты действительно счастлив в этих горах?

– Я обрел в них новую Родину. И обрел в них свою судьбу. – Марциал наконец улыбнулся. – Прощай, Гай. Я всегда буду гордиться дружбой с тобой.

– Прощай, Маний. Пусть боги и дальше оберегают тебя.

Лукан шел к своим солдатам, но видел лишь размытые пятна щитов и шлемов. Кассий сам отдал приказ развернуться, и колонна, сохраняя плотный строй, потянулась к выходу их лощины. Херсонесцы с заметным облегчением пристроились в ее хвост, помогая идти раненым товарищам. Убитых во время атаки оставили лежать на камнях и деревьях завала. Не подобрали даже Никия, как и тех, кто усеял своими телами дно ущелья.

– Спасибо, что ни о чем не спрашиваешь, – сказал Гай Кассию, шагавшему рядом с ним.

Центурион пожал плечами, а мысли Лукана перенеслись в Пантикапей, где его ждали жена и сын. Лицо Гликерии возникло так явственно, так четко, что он испугался за свой разум. Однако вокруг по-прежнему были скалы и лес. И неожиданно для самого себя Гай понял, о чем именно говорил ему Марциал. Родина… Новая Родина. Не ее ли четыре года назад, связав свою судьбу с дочерью Таврики, обрел и он сам, Гай Туллий Лукан, бывший сын Рима… Он знал, что в силу определенных, не зависящих от него обстоятельств вряд ли когда-нибудь вернется в Рим. Однако самым поразительным было то, что он и не хотел этого возвращения. Гликерия, маленький Сервий и даже царь Котис стали теперь его семьей. И его новой Родиной.

Лукан улыбнулся, вспомнив Марциала, спускающегося с таврского заслона. Главное, что тот жив, Гликерия и Флакк будут этому рады. Звук походного горна оповестил, что они вышли из ущелья, и Гай вернулся в реальность. Тяжелая поступь легионеров выбивала из тропинки пыль, которая искрилась в лучах пробившегося к ним солнца. Беззвучно шептал о чем-то лес.

«А ведь Рим вернется сюда. Придет, чтоб установить и здесь свой мир. Пусть не завтра, не через десять лет, но он обязательно запустит в эти горы своих “орлов”», – с горечью подумал Лукан, вглядываясь в безмятежное синее небо.

* * *

Кора провела рукой по шершавой поверхности камня. Широкая, массивная плита стояла на таких мощных опорах, будто выросших из самой земли. Внутри этого громоздкого сооружения имелось углубление, но что именно в нем находилось, рассмотреть не было возможности, – большой круглый валун загораживал вход, оставляя для любопытных только неровные щелки.

– Никто не знает, кто и зачем построил его. Это было так давно, что даже старики не помнят легенд о тех временах. – Кора прошлась ладошкой до конца плиты. – Но мы бережем этот дом и считаем его обиталищем богини.

Они пришли в святилище Девы-Праматери не случайно. Девушка принесла ей дары в честь Великой победы над чужаками, в битве с которыми не пал ни один тавр. Арихи оказались единодушны, признав главную заслугу в этой бескровной для них победе за своим сыном Манием. Кора и Эгла не скрывали своей гордости за него, а Патан назвал «дорогим его сердцу сыном». В капище они отправились вдвоем, чему Марциал был особенно рад – не так часто им с Корой выпадал случай побыть наедине. Как и в первый раз, священное место тавров встретило его особенным, магическим молчанием, которое располагало к размышлениям и покою. Лик богини взирал на них уже не так строго, во всяком случае, так показалось Манию. По кругу от ксоана – деревянного столба с изображением Девы – расходились узкие серые камни в рост человека. Кора объяснила, что в этих камнях живут духи предков, охраняющие святилище.

– Но они опасны только для чужаков, – уточнила она, отступая от дома богини к краю обрыва. – Я люблю это место, оно меня успокаивает.

Легкий ветерок, словно дразня, играл ее распущенными волосами, и она вся тянулась вперед, будто собиралась взлететь вместе с чайками над бездной, воспарить над морем и унестись к облакам, чтобы раствориться в них. Глядя на нее, Марциал вдруг испугался, что она и впрямь шагнет вниз. Встал рядом и взял ее за руку.

– Он был твоим другом? – неожиданно спросила она, не отрывая глаз от дали моря.

– Он и сейчас остается моим другом. И будет им всегда, – ответил он, понимая, о ком она говорит.

– Как его зовут?

– Гай! – Маний проследил ее взгляд и удивился, что не заметил их раньше.

Шесть римских галер, вытянувшись цепью, шли на восток, к Боспору Киммерийскому. Шли из Херсонеса, в этом не было сомнений. Как и в том, что на палубе одной из них находился Лукан.

– Красивое имя, короткое и звучное, – сказала Кора, кивком подбородка указывая на корабли. – Он на одном из них?

– Уверен. И еще я уверен в том, что у него все сложится благополучно. – Марциал вспомнил красавицу-жену друга. – Впрочем, у него давно все сложилось наилучшим образом.

Вопрос, который он сегодня собирался задать ей, уже готов был сорваться с его губ, но она предупредила его, сказав, не поворачивая головы, продолжая смотреть в безбрежную даль моря:

– У нас будут красивые и сильные дети. Они защитят нас.