Горная Таврика, это же время

Узкая тропинка, петляя, уходила в гору. Она была узкой, каменистой, зажатой с обеих сторон колючим кустарником, что не помешало дикому козлу стремительно взобраться по ней к упирающемуся в заросли очередному ее изгибу. Это был довольно крупный самец, с густой темно-серой шерстью, легко скакавший и по отвесным кручам, и по глубоким мрачным ущельям, где днем так же темно, как и ночью, играючи преодолевавший каменные осыпи и широкие расщелины скал. Длинная, практически белая борода тянулась от узкой морды чуть ли не до земли, что поговорило о его почтенном возрасте и, соответственно, значительном жизненном опыте. Он замер в верхней точке тропы, запрокинув большую голову, с загнутыми назад рогами, и застыл в такой позе, словно вслушиваясь в звенящую тишину леса. Но уже в следующее мгновение исчез, будто растворился, в густой зеленой поросли.

– Теперь идем, – шепотом произнесла Кора и бесшумно, едва касаясь камешков тропы подошвами мокасин, устремилась вверх.

Маний Марциал последовал за ней, стараясь ступать так же неслышно и двигаться так же быстро, как и она. Поспевать за Корой было непросто, но окрепшее за зиму тело Мания радостно рвалось вперед. Для него это была не просто охота, он расценивал данное мероприятие и как соревнование в ловкости и выносливости, и как проверку его способностей добытчика (тавры жили в основном охотой, которая давала им мясо, шкуры, полезную в хозяйстве роговую кость). Он настиг девушку в верхней части тропы, где задержался самец, отстав от нее всего на три шага.

– Я знаю, куда он двинулся, – все так же шепотом сказала она.

– И куда же? – Марциал тянул время, чтобы восстановить дыхание.

Кора вытянула руку вправо и вниз:

– Он будет спускаться по козьей тропе к водопою. На дне ущелья есть чистый ручей, но подобраться к нему могут только горные козлы да птицы.

– Тогда поторопимся!

Маний почувствовал, что готов продолжить испытание, и первым шагнул в заросли. Кора его не остановила, лишь посоветовала:

– Не уходи с тропинки. – И скользнула за ним.

Не сбиться с пути оказалось сложнее, чем представлял себе Марциал. Заросли папоротника почти совсем скрыли тропу, которая и так едва просматривалась в сгустившемся вокруг них полумраке. Колючие ветки кустарника царапали кожу рук и ног, цеплялись за волосы, и Маний позавидовал своей спутнице, надевшей на голову шапочку из козьей шкуры. Девушка дышала ему в спину, и ему казалось, что в этот момент она подсмеивается над ним, так рьяно бросившимся вперед, на стену из кустарника и деревьев. Впрочем, муки Марциала длились недолго. Лес стал редеть, и вскоре лиственницы сменили сосны, а с ними практически исчезли и колючие кусты. Заметно добавилось солнечного света, и даже дышать стало легче. А вот тропинка растворилась в песчано-каменистом грунте, что вынудило Мания замедлить шаг, выискивая ее признаки. Кора выжидающе помалкивала, и он, увлеченный поисками, не заметил, как вышел к самому краю обрыва.

– Осторожно! – раздался позади него приглушенный взволнованный голос, и Марциал отпрянул назад, с ужасом сознавая, что едва не сорвался в бездну.

Они осторожно подошли к кромке земли и глянули вниз. Крутой каменистый склон почти вертикально уходил к поросшему редкими деревцами ущелью. На самом дне растительность бурно разрослась, образовав вытянутый зеленый островок. Кора указала на него, обдав своего спутника теплым дыханием:

– Ручей там, а наш козел только начал спуск.

Марциал проследил за ее вытянутым пальцем, сместившимся вправо, и наконец увидел его. Самец неспешно двигался по видимой лишь ему тропе и был весь поглощен спуском; камешки выкатывались из-под его копыт поодиночке или целыми группами, образуя небольшие камнепады, но он не обращал на них внимания. Вот он остановился, чтобы осмотреться, и Кора тронула Мания за руку.

– Поспешим, пока он не ушел далеко!

Крадучись, они прошли по краю обрыва к месту, откуда животное было, как на ладони. Самец все еще стоял, наблюдая за полетом белокрылого орла, пронесшегося так низко над склоном, что потоки воздуха сорвали и покатили в ущелье мелкую гальку. Вслед за ней у самого уха Марциала раздался характерный щелчок, а в следующее мгновение в заднюю ляжку козла вонзилась стрела. Маний резко обернулся. В вытянутой левой руке Кора держала свой короткий скифский лук, тетива которого еще продолжала дрожать, и смотрела на него, улыбаясь.

– Теперь ему трудно будет двигаться, – сказала она, и в ее смеющемся взгляде он уловил вызов. – Ну, же! Добей его!

Он и не думал ее разочаровывать, к тому же она не знала, насколько он хорош в стрельбе. В его руке был большой деревянный лук с крепкой тетивой из крученых оленьих жил – идеальное оружие для дальней стрельбы в горах. Его изготовил младший брат Коры, Гебр, специально для Марциала. И он не мог его подвести.

Наложив стрелу, Маний натянул тетиву на уровень мочки уха и нашел цель…

Самец осел на задние ноги и жалобно ревел, но, видимо, сил в его закаленном теле оставалось еще достаточно. Усилием воли он встал на все четыре ноги и двинул тело вперед. Задняя левая нога, из которой торчала оперенная стрела Коры, волочилась по земле, замедляя его движения. Тем не менее, плача, как ребенок, неуклюже ступая, козел продолжал спускаться. У большого камня, преградившего ему путь, он замешкался. И в этот миг его настигла стрела Марциала. Она глубоко, почти до середины, вошла под левую лопатку самца, где находилось его сердце. Он захрипел, вытянув морду к небу, настолько синему, что оно слепило глаза. И замертво рухнул на землю.

– Это была случайность? Или ты превосходный стрелок? – Голос и лицо Коры были так серьезны, что Маний отказался от рвущейся наружу шутки.

– Я действительно неплохо стреляю из лука, – пожав плечами, признался он.

– Неплохо?! – Ее и без того большие глаза стали еще огромнее, и в этот момент она напоминала наивного, удивленного ребенка, которого любящие родители порадовали новой игрушкой. – Осталось достать его тушу, – произнесла с вернувшейся к ней рассудительностью и принялась нащупывать ногой место для спуска…

Они провозились довольно долго, пока вытянули свой охотничий трофей наверх. Солнце начинало клониться к закату, касаясь покрасневшим краем верхушек гор. Воздух отяжелел, но, возможно, это просто сказывалась усталость: подъем по крутому, осыпающемуся под ногами склону туши дикого козла, которая к тому же оказалась довольно тяжелой, отнял много сил.

– Придется ночевать в лесу, – заявила Кора, доставая из-за пояса бронзовый кинжал. – Но сначала освежуем нашу добычу. Надо успеть до темноты.

– Успеем, – заверил ее Марциал, забирая у нее кинжал.

Она не возмутилась, не сказав ни слова, ушла собирать сушняк, и вскоре на полянке у обрыва весело заполыхал костер.

Подтянув к подбородку колени, девушка делала вид, что смотрит на пляшущие язычки пламени, но он почти ощущал на себе ее оценивающий взгляд, который следил за его руками, за тем, как он ловко и быстро делает надрезы и сдирает с туши шкуру, как, сменив кинжал на топорик, рубит ее на части. В конце концов она принялась напевать тихую мелодию. В ней было столько печали и нежности, что Маний не удержался от вопроса:

– О чем твоя песня, Кора?

– О прекрасном юноше-тавре, который ушел в набег на врагов и не вернулся домой, – ответила она с грустью во взоре и продолжила петь.

Он слушал ее, не смея вновь перебить, и эта чужая песня напомнила Манию о далеком доме. Но был ли у него в действительности этот дом? Родители умерли еще до того, как он отправился воевать в Британию; в этой богами забытой стране он потерял старшего брата, но в лице своего командира, Авла Дидия Галла, обрел нового отца. Для чего было все это – битвы, кровь, лишения? Для того чтобы в итоге он очутился среди диких горцев, в не менее дикой Таврике? Хотя, как выяснилось на поверку, Таврика оказалась не такой уж и дикой. Больше того, с каждым днем он привязывался к этому особенному краю все сильнее и крепче и начинал понимать уже не только язык живших здесь людей, но и саму природу их души…

Кора закончила петь, и он спросил снова:

– О каких врагах тавров говорится в песне?

– У нас только один враг. – Она выпрямила спину, глаза полыхнули гневом. – Херсонес!

– И чем херсонесцы заслужили вашу ненависть?

– Чем?! – Кора вскочила. Лицо ее пылало и в отблесках огня выглядело отлитым из красной меди. – Они выкрали самое дорогое, что было у нас – кумир Девы-Праматери, посланный нам с неба. Выкрали подло, напав на святилище и обагрив это святое место таврской кровью. С тех пор удача и благополучие отвернулись от моего народа.

– Как давно это было? – осторожно поинтересовался Марциал, пораженный ее негодованием.

– В очень давние времена, когда прибывшие на эти берега эллины только-только основали свой город. Будь он проклят всеми богами неба!

– Зачем же им понадобился кумир вашей богини?

– Он даровал нам счастье. Теперь стоит в Херсонесе и одаривает им эллинов.

Она оборвала свою речь так же резко, как и вскочила. Вытянула руку и раскрытой ладонью упредила его порыв заговорить. Затем присела на корточки и, повернув голову в непроглядную чащу леса, прошептала:

– Ты слышал? Так может дышать только Хозяин гор.

Марциал отрицательно покачал головой, не понимая, о ком она говорит, и к тому же не замечая вокруг ничего подозрительного. Кора указала рукой на разложенные вокруг костра камни, на которых вялилось мясо, и на вертел с сердцем и печенью убитого ими козла, которые уже начинали давать сок и покрываться хрустящей корочкой.

– Он рядом. Его привлек запах свежего мяса.

– Да кто он? – помогая себе жестами, зашептал Марциал. – Кто этот Хозяин гор? Злой дух?

Девушка задумалась, подбирая понятные ему слова, и повела рукой, как бы охватывая окружавшие их склоны гор, черными горбами проступавшие на фоне усыпанного звездами неба.

– Это большая хищная кошка, – пояснила она, – или барс. В горах их осталось очень мало, и встреча с ним, даже днем, весьма опасна.

Маний непроизвольно потянулся к топорику (о горных барсах он слышал от Лукана, которому рассказал о них царь Котис, большой любитель охоты). Кора заметила его движение, одобрительно кивнула и осторожно подняла с земли свое метательное копье. Широкий ромбовидный наконечник поймал свет пламени и угрожающе сверкнул. Но не только его короткую вспышку заметил Марциал. В чернильной глубине леса вспыхнули и погасли еще две точки. Он сжал рукоять топорика и передвинулся ближе к девушке. Она, к его изумлению, сделала то же самое. Их плечи соприкоснулись, и Маний собственной кожей почувствовал, как глубоко, как напряженно она дышит…

Зверь выпрыгнул из темноты так неожиданно и так стремительно, что Кора не успела ни вскрикнуть, ни воспользоваться копьем. Ее спасло то, что от ужаса она упала на спину, и барс приземлился позади нее. Припав к земле, он повернул голову, и Марциал встретился с его глазами. Желтые, как два янтаря, они пылали неистребимой жаждой убийства. Повинуясь инстинкту, юноша метнул топорик, но зверь уже начал разворот, и лезвие лишь скользнуло по его голове, разрубив маленькое ухо. Тем не менее хищник взвыл и, словно отгоняя от себя свирепый рой пчел, замотал головой. Маний воспользовался шансом, подхватил оброненное Корой копье и сам прыгнул к зверю. Тот зыркнул на него, оскалив пасть, но Марциал уже всаживал оружие в мягкое, поросшее пятнистой шерстью тело, хладнокровно, без колебаний проталкивал его все глубже и глубже, пока барс, завалившись на бок, не затих.

– Ты убил Хозяина гор! – проговорила, придя в себя Кора; голос ее дрожал от возбуждения. – Ты Великий воин, брат мой! Весь наш род будет гордиться своим сыном Манием, один на один сразившим горного барса!

Он обернулся к ней, все еще держась за древко копья, и вымученно улыбнулся:

– Я не искал подвига. Я испугался за тебя, сестра.

* * *

Чем дольше Маний Марциал находился среди тавров, изучал их язык и обычаи, тем больше удивлялся тем нелепым эллинским басням, что слышал о горцах от местных греков. Возможно, тавры и занимались когда-то морским разбоем, но, в отличие от зигов и гениохов, пиратских племен кавказского побережья понта, они не продавали своих пленных в рабство. Они вообще не пользовались рабским трудом. Пленников либо приносили в жертву богине Деве, либо усыновляли – и те, подобно Манию, становились их братьями. За последние сто лет ситуация несколько изменилась, и плененных уже могли отдать за выкуп либо обменять на соплеменников, попавших в беду. Но для кораблей эллинов, которые волею проведения заносило в таврские воды, ситуация оставалась прежней: их беспощадно грабили и уничтожали. Но что еще оставалось горцам, когда добыча сама попадала им в руки? Не проходить же, в самом деле, мимо богатого «улова»!

Тавры ничего не продавали и ничего не покупали, все необходимое для существования они производили сами, обменивали или добывали в бою. Море давало им рыбу, горы – мясо, на небольших, расчищенных от леса делянках женщины выращивали овощи и злаки. В загонах деревень возились свиньи, мычали коровы, блеяли овцы и козы. Греки же не переставали удивляться дикости этого народа, называли его «бесполезным» (им непонятно было пренебрежительное отношение горцев к работорговле) и продолжали бояться и ненавидеть одновременно.

Изолированный образ жизни, который вели тавры, был продиктован вовсе не страхом перед осевшими у них под боком колонистами (эллинов они не боялись и периодически делали набеги на окрестности Херсонеса, разоряя его клеры и мастерские). Они любили свою страну, так как считали ее самой прекрасной в мире. В родных горах тавр ощущал себя хозяином, слушал и понимал шепот деревьев и трав, распознавал приметы в дуновении ветерка, он ложился отдохнуть у костра, не боясь за свою жизнь, которую могли отнять у него чужаки. Не боялся, потому что чужакам путь в эту священную для горцев землю был заказан. С упорством ревнивых детей тавры преграждали дорогу в свои горы даже друзьям-скифам. Правда, в последние годы контакты с проживавшими на равнине пахарями укрепились благодаря пока еще редким брачным союзам. Старейшины родов вначале смотрели на это безобразие с осуждением, но жизнь сама нашла решение: изоляция горских племен не могла не сказаться на их численности, а вопрос выживания требовал вливания новой крови. Таврские юноши начали приводить в свои дома девушек из деревень предгорья, парни-пахари брали в жены сильных и отважных тавриек. Оба народа как бы заключили негласный союз о взаимной военной помощи и совместной обороне от общих врагов. А таковых в последнее время становилось все больше и больше. На обширные пастбища скифов заглядывались сарматы – их лютые враги, а любое нашествие кочевников грозило разорением всем поселениям равнин. Алчные и мстительные херсонесцы вошли в сговор с Пантикапеем и Римом и теперь спали и видели, как бы очистить горы побережья от ненавистных разбойников, тем самым обезопасив морской путь и проложив новый, по суше.

Обо всем этом Марциал узнал, общаясь со своими новыми братьями и, конечно же, с Эглой. Он остался жить в ее доме и сам не заметил, как привязался к ней, как к матери. Она с таким увлечением рассказывала ему о своей земле, что старческие глаза ее всякий раз вспыхивали огнем молодости, а Марциал не переставлял удивляться, насколько остро чувствуют тавры обаяние своих гор. Оно не оставило равнодушным и его. Стоило только сделать шаг за пределы поселка, вдохнуть насыщенный пьянящими ароматами горный воздух, как с ним начинали происходить необъяснимые метаморфозы: возникало непреодолимое стремление к покою, к созерцанию этого нового для него мира, к пониманию его сути, но что более удивительно – это необычное состояние умиротворения не покидало его весь остаток дня. И чем больше Маний находился среди тавров, чем больше узнавал их, тем расплывчатее становилась память о его прошлой жизни. Она как будто размывалась, превращаясь в череду неясных, мутных картинок, на смену которым приходили новые – четкие, яркие, дарующие то душевное спокойствие и ощущение счастья, которых он так давно был лишен. Здесь, в диких и прекрасных горах Таврики, он начал по-новому смотреть на мир, нашел новых друзей и, возможно – Марциал пока еще боялся себе в этом признаться, – обрел новую Родину…

Тропинка вывела их к поселку к полудню. Шедшая вперед Кора замедлила шаг и наконец остановилась совсем.

– Не удивляйся тому, как тебя встретят, – обернувшись, предупредила она; ее глаза продолжали сиять, как висевшее над верхушками сосен солнце. – Не удивляйся ничему, Маний, даже если ребенок ущипнет тебя.

– Да пусть щипают, не жалко, – отшутился он, поправляя наброшенную на плечи шкуру барса.

Кора уже, наверное, в сотый раз скользнула по ней восхищенным взглядом и, гордо вскинув голову, зашагала дальше.

У невысокого каменного забора, ограждавшего деревню, она вскинула руку с копьем и выкрикнула:

– Люди! Маний одолел в схватке Хозяина гор!

За свой короткий век Марциалу довелось не раз видеть, как встречает толпа возбужденных горожан – и в Томах, и в Херсонесе, и в Пантикапее – прибывших из похода воинов, но эта встреча тронула его до самой глубины сердца. Впереди степенно выходящих из ворот ограды мужчин и женщин неслись, обгоняя друг друга, дети. Их глазищи были широко распахнуты, чумазые мордочки светились искренним восторгом. И каждый тянул к нему свои ручонки, пальчики которых в нетерпении подрагивали.

– Прикоснуться к герою – значит, взять частичку его силы себе, – успела объяснить Кора.

А в следующее мгновение на Мании повисла огромная визжащая от радости свора ребятни.

* * *

Вокруг, не нарушаемая никем, царила особая, божественная тишина. И даже звук случайно сорвавшегося вниз камня или шорох крыльев пролетевшей в прозрачном воздухе птицы мгновенно замирали в этом торжественном молчании гор. Природа будто прислушивалась к собственному дыханию, едва различимому в горячих волнах солнечного света. Из каждой ложбины, из каждой трещины нависающих утесов струился покой. Казалось, он повис на верхушках сосен, на листьях могучих дубов, проник в веселые зеленые рощицы, прилепившиеся к стремительным склонам. Он был везде! Даже воздух, необычайно прохладный и легкий, пропитался его парами.

– Мы уже близко, – произнесла Кора с благоговением в голосе.

Она вела его к горному ручью, который арихи – племя, усыновившее Марциала, – считали священным. В их представлении пить из этого ручья имели право только боги, смертный мог позволить себе лишь омовение лица, тем самым выказывая богам свое почтение. Охраняли источник горные духи, они же наказывали тех, кто нарушал священный запрет: человек, испивший из ручья, засыпал вечным сном и уже не имел шанса проснуться. Куда попадала душа несчастного, тавры не знали, но предполагали, что за свое святотатство она была обречена на вечные страдания в подземном мире. Они называли этот источник Ключом Забвения и приходили к нему лишь в особенные моменты своей жизни.

– Зачем мы идем к нему, Кора? – задал, наконец, Маний вопрос, мучивший его всю дорогу от поселка.

Она обернулась, задержавшись на немного, и пояснила:

– Чтобы омыться в Ключе Прозрения, надо сперва ополоснуть лицо в Ключе Забвения.

– Есть еще и второй ручей? – удивился Марциал.

– Он рядом с первым, в ста шагах от него.

– К нему-то зачем идти?

Девушка повернулась спиной и зашагала дальше, бросив на ходу:

– Я хочу знать, так ли чисты твои мысли, как поступки?

Он не ответил, потому что не знал, что сказать. Иногда он не понимал Кору совсем. А иногда, и это случалось гораздо чаще, ему казалось, что она открыта для него, как лист пергамента, – читаешь начертанные на нем строки и ясно видишь образы, которые рождают слова. Она могла что-то недосказать, но потом обязательно все объясняла, не понимала, что такое лгать, и приходила в восторг от, казалось бы, простых для него вещей. И в то же время она была рассудительна и практична, как умудренный жизнью мужчина, а смелости ее хватило бы на десятерых легионеров. Хотя все-таки в одном случае и Кора, и все тавры мгновенно теряли свою отвагу и дрожали от суеверного ужаса, как листья дерева под порывами ветра, – когда сталкивались лицом к лицу с чем-то необъяснимым, мистическим, в их понимании, потусторонним.

– Мы пришли. – Она остановилась и указала рукой на маленький ручеек, протекавший в тени папоротников. Затем сделала два шага по его течению к отвесной скале и раздвинула руками вьющуюся по камню зеленую поросль. – Вот он, Маний!

Из черного углубления в скале, расширяющегося к низу в форме ковшика, весело журча, струился тонкий поток воды, такой чистой, что в первое мгновение Марциалу показалось, что это неестественное движение прозрачного хрусталя. Но Кора подставила под «хрусталь» ладошки, и по ним побежали, искрясь на солнце, живые струи. Сделав шаг назад, она провела мокрыми ладонями по лицу, тихо вздохнула и обернулась к нему.

– Теперь ты! – Ее лицо вдруг стало таким отрешенным, словно она унеслась в своих мыслях далеко-далеко за пределы родных гор.

Марциал подошел к ручейку, окунул в него руки. Ладони и пальцы обожгли струи ледяной воды, и он едва не вскрикнул от неожиданности.

– Думай только о богах, – услышал он, будто издалека, голос девушки.

Пальцы кололо иглами и жгло, но Маний выдержал и, отступив к спутнице, омыл лицо. По коже точно пробежали тысячи мурашек, но почти сразу он ощутил, как она размягчается, а к голове приливает необычайная легкость и ясность мысли. Он заметил ползущего по листочку папоротника жучка, уловил невесомое дрожание стрекозиных крылышек. Он словно слился с окружающим его миром, став с ним одним целым.

– Что ты чувствуешь, Маний? – спросила его Кора.

– Свободу! – не задумываясь, с восторгом ответил Марциал.

Она взяла его за руку и повела по узкой, как лезвие меча, тропинке в лощину, бурно заросшую кустарником и цветами. По мере их продвижения тропинка расширялась, а густая растительность расступалась в стороны. Она словно приглашала в свое зеленое царство, где безраздельно властвовали покой и тишина. С каждым шагом пальцы девушки сжимали руку Марциала сильнее, и он почти чувствовал ее нарастающее волнение.

Поляна, гладкая, как безмятежная гладь моря, покрытая ковром из голубых, желтых и белых цветов, вынырнула из чащи, будто мираж, в который трудно было поверить. Она упиралась в гладкую отвесную скалу, по которой сбегал тихий поток воды, и Маний не сразу заметил у ее основания крохотное озерцо. Кора ускорила шаг, и они пересекли поляну чуть ли не бегом. У самого края озерца она остановилась и, не выпуская его руки, произнесла:

– Ключ Прозрения очищает и тело, и душу. – Ее глаза смотрели в прозрачную глубину озерца, на дне которого был виден каждый камешек. – Если сюда приходит пара, парень и девушка, – задумчиво, растягивая слова, продолжала она, – его воды дают им знание, могут ли они быть вместе.

У Марциала перехватило дыхание. А Кора отпустила его руку и сняла узорчатый ремешок, стягивающий по окружности головы ее волосы. Как во сне, Маний следил за его полетом, пока он не опустился на бархат травы. И лишь когда рядом с ним легла одежда девушки, он пришел в себя.

Она входила в озеро, осторожно ступая по дну, разведя в стороны руки, словно ловила ими солнечный свет. Вода доходила ей до пояса, но ближе к скале дно стало подниматься, и у маленького водопада едва доходила до щиколоток. Ее тело казалось покрытым золотом, как и длинные, распущенные по спине волосы, сияющие в ярких лучах солнца. Она приложила к мокрому камню руки, приникла к нему всем телом и какое-то время стояла так, словно перешептываясь с ним. Потом медленно развернулась и улыбнулась Марциалу всем лицом. Вода лилась по ее обнаженному телу бесконечными струями, словно лаская, окатывала выпуклости и задерживалась на его впадинах. Бежала по стройным, сильным ногам и, наконец, соединялась с озером. Кора манила его, звала, и он не мог к ней не прийти.

Избавившись от туники, Маний прошел по озеру, как и она, расставив в стороны руки. Камешки дна приятно щекотали ноги, но прохлада воды уже не могла остудить вспыхнувшее в нем желание. Она протянула руки ему навстречу, выступив из водопада, как озерная нимфа, и обвила его шею так нежно, что у Марциала замерло сердце. Он запустил ладони в ее разметавшиеся по спине мокрые волосы, боясь вспугнуть неожиданное счастье и стараясь ответить ей такой же нежностью.

– У меня кружится голова, – прошептала она ему в лицо, почти касаясь своими губами его губ. – Дева-Праматерь говорила со мной, она одобряет мой выбор, Маний.

– Я люблю тебя, Кора. Люблю с того дня, когда впервые увидел, – прошептал он в ответ.

– Я уже знаю об этом, богиня дала знак, – улыбнулась она, приникая к нему всем телом.

Он нашел ее губы, тянувшиеся к нему в сладкой истоме, ощутил жар ее тела даже под струями прохладной воды. Не разрывая объятий и губ, они отступали в глубину водопада, к скале, пока отступать уже было некуда. Кора оторвалась от его губ и посмотрела ему в глаза, серьезно и вместе с тем умоляюще.

– Дева-Праматерь одобрила мой выбор, – повторила снова и сама опустила его руки к своим бедрам.

Словно небеса обрушились на Марциала, обдав его своими осколками, когда она раскрылась для него вся. Крепкое, юное тело девушки, будто созданное для любви, было полностью в его власти, и оно ждало его…

Водопад скрыл их от леса, птиц и зверья, но только не от богини с затаившимся в кустах духом ключа, которые стали единственными свидетелями их бесконечного, как струи водопада, счастья.