Танаис, июнь 50 года н. э.

Ступив на горячие плиты портовой площади, Кезон расправил плечи и вобрал в себя жаркий воздух города. День близился к вечеру, и танаисцы начинали покидать уютную тень своих домов, чтобы пройтись по улицам, сделать покупки или просто посудачить с соседями. Обычный распорядок жизни греческого города. Ничего не менялось, все было так, как и сотни лет назад. И будет так же еще сотни лет вперед. Сколько он здесь не был? Кезон прищурил глаз, прикидывая в уме, сколько прошло месяцев с его последнего визита в Танаис. Девять! Не так уж и много. Вряд ли за это время его приятель Диомен растолстел или разорился и пустился во все тяжкие.

Он нашел знакомую улицу и прогулочным шагом, наслаждаясь ощущением под ногами твердой почвы, направился к дому старого знакомца. Он даже немного расстроился, когда довольно быстро оказался у нужных ему ворот. Ударил три раза железным кольцом о медную пластинку двери и стал ждать.

– Уже иду! Уже иду! – прозвучал с обратной стороны ворот знакомый голос, и Кезон усмехнулся.

– Медленно ходишь, дружище, – заявил хозяину дома, едва тот открыл створку ворот.

Если бы в театре Танаиса в этот вечер играли комедию, Диомен, бесспорно, завоевал бы овации зрителей. Он присел, развел в стороны руки и выпучил глаза так, словно к нему в дом заявился Громовержец Зевс, и не с пустыми руками, а с пучком своих смертоносных молний. Неизвестно, как долго простоял бы хозяин дома в такой неудобной позе, если бы Кезон не сгреб его в объятия, успокоив по-дружески:

– Ну-ну, не стоит лить слезы радости. Я же обещал, что еще вернусь. И вот я здесь, как видишь, живой и счастливый.

– О, боги, только не ты! – взмолился Диомен, воздев глаза к небу. – За что мне это?! Где я согрешил?!

– И ты еще спрашиваешь?

Кезон, не дожидаясь приглашения, прошел в дом. Диомен поспешил за ним, обогнал и, преградив путь, заглянул в лицо.

– Зачем пожаловал? Не поверю, что зашел по старой дружбе выпить со мной вина. Говори, не то прогоню!

– Какой ты, однако, негостеприимный, Диомен, и злой! – усмехнулся Кезон, снял с плеча и опустил на пол дорожную сумку. – Я тебе тут должок зашел вернуть. – Извлек из сумки увесистый мешочек и встряхнул его. Содержимое мешочка, лаская слух, звякнуло.

– Должок? – Физиономия боспорца вытянулась, распахнулся плотно сжатый рот. Он сглотнул и повторил: – Должок, говоришь?

Кезон вложил в его руки мешочек и по-приятельски подмигнул:

– Владей! Это тебе за труды от императора Клавдия.

Диомен покачал подарок в руках, прикидывая его вес и ценность. Лицо его смягчилось и приобрело то добродушное выражение, какое приличествует хозяину всегда открытого для дорогих гостей дома.

– Что ж это мы стоим! – засуетился он. – Ты же с корабля! Голоден? – Метнулся в соседнюю комнату и вернулся уже без мешочка. – Я как раз собирался ужинать. Выпьем хорошего вина, поговорим о наших делах.

– О делах поговорим обязательно, – пообещал Кезон, следуя за Диоменом в уютный небольшой дворик, благоухающий цветами. – У меня для тебя имеется еще один увесистый кошель, от царя Котиса.

Диомен застыл на месте, обернулся.

– За прошлые труды или за будущие?

– И за будущие тоже. Поэтому он потяжелее того, что я тебе уже вручил.

Диомен хмыкнул, мотнул головой и погрозил гостю пальцем:

– Умеешь ты, друг мой, удивить. Ладно, вначале выпьем по чаше, потом расскажешь, что от меня нужно в этот раз.

– Да все то же, – беззаботно произнес Кезон. – Прокатиться со мной к царю Эвнону.

Диомен едва не выронил амфору с вином, которую прихватил по дороге из затененного угла кухни.

– Это обязательное условие? – Взгляд его был умоляющим.

– И оно не обсуждается, – кивнул Кезон, вынимая из ослабевших рук хозяина дома драгоценную амфору.

* * *

С открытием морской навигации каждый день проходил для Митридата в ожидании того часа, когда за ним придут. Его сердце не испытывало страха от неизбежности уготованных ему позора или казни (через что именно ему предстояло пройти, зависело от прихоти римского императора), он давно уже смирился со своей участью и готов был принять ее в любом виде. Но что действительно причиняло ему нестерпимую душевную боль – это безвозвратное расставание с Родиной, ради блага которой он пожертвовал всем: титулом, свободой, честью и, возможно, собственной жизнью. Не меньше страданий причинял и тот факт, что он не успел попрощаться с матерью, не проводил ее в последний путь. Да, между ними существовало недопонимание, каждый по-своему видел будущее Боспора, дорогу к его процветанию, и в конце концов она заняла сторону младшего сына, по сути, выступив против него, законного наследника трона, войной. Но Митридат не был на нее зол, не осуждал. У каждого свое видение мира. Он продолжал ее любить как мать, как женщину, что дала ему жизнь, и как Великую мудрую царицу своего государства.

«Своего!» – Митридат усмехнулся шутке, которую сыграла с ним судьба, и отставил в сторону серебряный кубок с вином. Поднявшись с вороха шкур, он уже шагнул к выходу, как полог его распахнулся, и в шатер вошел один из телохранителей Эвнона.

– Господин, царь хочет видеть тебя, – почтительно склонив голову, произнес он и посторонился, пропуская бывшего правителя Боспора вперед.

Снаружи ждал еще один охранник, такой же высокий и крепкий, как и его товарищ. Эвнон выбирал в свою личную стражу только самых сильных воинов, следуя примеру древних царей Персии. Его сотня молодцов могла бы украсить собой дворец любого владыки Востока или даже Рима, она всегда оставалась в неизменном количестве и пользовалась привилегиями сарматской знати (каждый воин получал в вечное пользование небольшой табун лошадей и ежегодное царское жалованье). Неудивительно, что в телохранители Эвнона стремились попасть многие юноши, но жесткий отбор давал такой шанс далеко не каждому. Тем не менее ежедневные физические упражнения, тренировки в обращении с лошадью, стрельбе из лука и схватке на мечах не проходили для молодежи аорсов даром: место в сотне телохранителей всегда могло освободиться. Что же до царя Эвнона, то он оставался в выигрыше в любом случае: уровень подготовки его стражей не снижался, как не снижались боевые качества и всего его войска.

Телохранители сопроводили Митридата к царскому шатру, до которого было не больше сотни шагов. Он мог бы и сам проделать этот короткий путь, но такие правила установил Эвнон. Митридату разрешалось прогуливаться по становищу в любое время, кроме ночи, и всегда рядом с ним находился один из стражей. Иногда их было два. Такое незначительно ограничение его свободы, включая шикарный шатер, который на время пребывания у аорсов стал его «тюрьмой», мало походило на содержание под стражей опасного пленника, скорее, на оказание гостеприимства знатной особе с видимой заботой о ее безопасности.

Шатер Эвнона отличался крупными размерами, красочной росписью его наружных стен (тщательно выделанные толстые шкуры покрывали яркие узоры, обрамлявшие изображения животных и птиц, многие из которых Митридату были неизвестны), наличием большой охраны и вбитым в землю шестом с вымпелом царя: серый степной волк, преследующий добычу. Две пары воинов, стоявших по обе стороны входа, без лишних вопросов пропустили его внутрь. Следом за Митридатом вошли охранники, что привели его, и, точно живые статуи, замерли у выхода. Он осмотрелся и рядом с Эвноном узнал, по крайней мере одного – невысокого сухопарого человека с неприметным лицом. Впрочем, неприметным оно было для других, но только не для него!

«Ты?!» – хотел выкрикнуть Митридат, но сдержал рвущуюся наружу ярость. Его внимание привлек другой – среднего роста, коренастый, с небольшой черной бородой и ястребиными глазами. От этого человека исходили волны опасности, Митридат почувствовал это сразу и напрягся.

– Мой друг, я получил письмо из Рима, – начал Эвнон без обычных для него прелюдий и обернулся к бородатому незнакомцу, подтвердив опасения пленника. – Мне его доставил доверенный человек императора Клавдия, который с недавнего времени так же, как и ты, стал моим другом. – Митридат молчал, переводя взгляд с нового друга Эвнона на того, кто когда-то верой и правдой служил ему. – Я должен сообщить тебе содержание этого письма, – продолжал хозяин шатра, восседая на возвышении из ковров и подушек. – Император Клавдий, будучи человеком великодушным и разумным, внял моей просьбе и принял решение избавить тебя от унижения предстать пред гражданами Вечного Города в качестве военного трофея, лишенным собственного достоинства, с цепями на руках. Тем не менее наказания за свои деяния тебе не избежать. Ты будешь заточен в темницу. Навечно!

– Я благодарен императору Клавдию за его доброту, – сказал Митридат, демонстративно глядя на человека с бородой, – но хотел бы уточнить: за какие именно деяния несу наказание.

Эвнон нахмурился, крутанул головой, но чернобородый его успокоил:

– Он долго жил в Риме и знает латинскую речь. – Затем обратился уже к пленнику: – За то, что замышлял, и то, что сделал. Замышлял возвыситься и не платить Риму дань. И в результате стал причиной длинной войны, в которой пролилось много крови как римской, так и боспорской. – Он обернулся к царю аорсов. – И сарматской тоже…

Диомен переводил слова римлянина Эвнону, склонившись к его уху, а Митридат едва сдерживал себя, чтобы не броситься к «своему» шпиону и не размозжить его голову о ближайший столб, поддерживающий купол шатра. Однако и Диомен был настороже: то и дело поглядывал на своего бывшего хозяина прищуренными глазами, как барашек на кружащего у овчарни волка. А когда его римский приятель закончил говорить, благоразумно отступил за спину Эвнона.

– Если заботу о благополучии и процветании собственного государства Клавдий считает изменой Риму, это его частный взгляд на вещи! – возвысив голос, заявил Митридат и сложил на груди руки. – Замечу только, – он опять обращался к незнакомцу, – что не я, а вы пришли в Таврику с войском.

– Но вынудили нас к тому твои действия, – парировал тот.

– Какие именно? Строительство флота? Усиление армии? То, что должен делать любой правитель в любом царстве?

Эвнон поднялся. Лицо его посерело, глаза метали голубые молнии.

– Довольно! – вскричал он, вынудив стражников схватиться за рукояти мечей. – Это все пустые слова! От них нет проку! Много помогли тебе речи в твоих делах, Митридат? – Его взгляд неожиданно потух, он смотрел на низложенного царя, а сейчас своего пленника, скорее с сочувствием, чем с раздражением. Наконец взмахнул рукой. – Ты ознакомился с приговором и можешь идти. Завтра тебя сопроводят в Танаис. Там уже ждет корабль.

Митридат усмехнулся ему, качнул головой и направился к выходу. Однако у порога обернулся.

– Благодарю за все, Эвнон. Ты – истинный царь своего народа.

– Прощай, друг мой, – бросил ему вслед владыка аорсов, когда полог шатра уже опустился.

* * *

Марк Гавий Флакк позволил себе задержаться в одной из ювелирных лавок Танаиса, так как обнаружил в ней то, что непременно понравилось бы Туллии. Более того, эта вещица идеально подходила к ее золотому ожерелью с рубинами.

– Хорош! Ну, правда, хорош! – цокая языком, нахваливал свой товар хозяин лавки.

Золотой перстень в виде двух свивающихся змей действительно был великолепен. Тонкая работа позволяла рассмотреть даже мелкие чешуйки на сплетающихся в одно целое телах и по две крохотные ноздри в каждой голове. Но вершиной этого произведения искусства являлись четыре маленьких рубина, заменявших змеям глаза. Глубокого кроваво-красного цвета, помигивающие при каждом прикосновении солнечного луча, они словно вдыхали в золотых гадов жизнь. Флакк вспомнил о золотом обруче в виде змеи, что остался у Туллии от прошлой жизни, и окончательно решил перстень купить.

– Замечательный выбор, господин! Замечательный! – обрадовался торговец. – Ваша дама останется довольна.

«Сам знаю», – подумал Марк, а вслух произнес:

– Упакуй его во что-нибудь приличное, любезный.

– Сделаю в лучшем виде, господин! – заверил его танаисец, извлекая из-под прилавка расшитый золотыми нитками мешочек.

Оценить его достоинства Флакк не успел: дверной проем загородила чья-то фигура. На мгновение в комнатке воцарился полумрак, но человек вошел внутрь, а следом за ним хлынули и веселые снопы света, вновь наполняя помещение радостью летнего дня.

– Командир, он прибыл, – доложил Квинт, искоса глянув на лавочника.

Флакк узнал своего офицера по шагам, тяжелым и четким, как удары молота. Неспешно повернувшись к нему, он лишь спросил:

– Когда?

– Только что. Грузятся в наши корабельные лодки.

Марк взял из рук торговца мешочек с перстнем, расплатился и, пожелав ему хорошего дня, вышел из лавки. Квинт не отставал, рассказывал на ходу:

– Вещей у него нет. Сопровождающий только один, тот, которого мы доставили сюда. Другие остались на берегу.

– Кто именно остался?

– С десяток сарматов и какой-то местный заморыш.

– Ладно, придем и увидим! – махнул рукой Флакк, ускоряя шаг.

У одного из портовых причалов наблюдалось особенное скопление людей. Танаисцы, образовав довольно плотный полукруг, с любопытством истинных греков наблюдали за тем, что происходило у каменного пирса. Одни оживленно переговаривались, другие, более осторожные, шептались, ну а те, что стояли в задних рядах, тянулись на цыпочках и вытягивали шеи. Марк подобной картине не удивился, а вот Квинт не удержался от замечания:

– Слетелись, точно мухи на мед! Что за народец! Маслом не корми, дай косточки кому-нибудь перемолоть. А ну, посторонись!

Выбросив вперед руки, он раздвинул крайних зевак и двинулся сквозь толпу, как идущий на таран корабль. Флакк следовал за ним в фарватере с усмешкой на лице: простодушная грубость Квинта, к которой он уже привык, вызывала в нем исключительно чувство умиления, как если бы старший брат оберегал его от всякого рода неприятностей – например, стайки агрессивных мальчишек или злобного соседского пса. Они легко, как нож масло, разрезали заслон из живых тел. Граждане Танаиса между тем, завидев прокладывающих себе дорогу римлян, поутихли и переключили свое внимание на них. Воздух наполнили негромкие реплики:

– Этого молодого офицера я уже видел в городе.

– Да-да, он командует кораблем!

– Дурья башка! Кораблем командует капитан, а он – всей эскадрой латинян.

– А второй-то! Прет, точно бык, не остановишь!

– А ты попробуй останови! Враз лишишься головы.

– Мне с ним ссориться нет резона.

– Смотрите, друзья, а Диомен, оказывается, водит с римлянами дружбу!

– И что с того?! Завидуешь, что он оказался проворнее тебя?

– Подумаешь, удивил! Скоро и так торговля с Римом наладится, хватит и на наш карман.

Когда Флакк, оставив позади жужжащих, как мухи, горожан, подошел к причалу, Митридат уже сидел в одной из двух лодок, пришвартованных к пирсу. Рядом с ним находились пять ауксилариев, еще четверо скучали во второй лодке. Кезон прощался со своим местным знакомцем, который, по всей видимости, не особо расстраивался по этому поводу. Хлопнув грека по плечу и бросив пару слов сарматам, посланник Клавдия подошел, наконец, к Марку. Они не виделись всего несколько дней, но что-то изменилось во взгляде и даже голосе Кезона.

– Рад видеть тебя, трибун, – поздоровался он, но Флакк не уловил в его словах ноток этой радости.

– Взаимно, мой друг. Вижу, миссия твоя удалась.

– Так ничего сложного в ней и не было. Передал послание императора, забрал пленника, чем освободил царя Эвнона от тяжкого груза. Доставил его к кораблю. Теперь он на твоем попечении, ты отвечаешь за него головой.

– Я знаю об этом, дружище. – Флакк обернулся к лодке, где сидел Митридат, невозмутимый, как Меотийское озеро, и в то же время отрешенный от всего происходящего вокруг; он словно ушел в себя, ушел настолько глубоко, как только может человеческое сознание. Марк поймал себя на мысли, что гадает, о чем думает в эту минуту бывший владыка Боспора, но вслух произнес: – Не стоит давать почву для обсуждений местным языкам, нас ждет корабль. И долгое плавание.

– Что верно, то верно, – кивнул Кезон и первым забрался во вторую лодку.

Флакк последовал за ним, а Квинт сел в лодку с плененным царем. Солдаты налегли на весла, и суденышки понеслись к небольшой флотилии римских кораблей, стоявших на якорях у выхода из залива. На септиреме Марка, завидев их, оживились матросы, с борта сбросили канатные лестницы. И когда команды обеих лодок поднялись на палубу, паруса судна уже рвались вперед.

– Ветер попутный, – доложил Флакку капитан, поглядывая на зовущую изумрудную гладь озера.

– Тогда отплываем немедленно, – распорядился Марк и бросил Квинту: – Отведи пленника в его каюту, я навещу его позже.

Офицер бросился исполнять приказ, а он пригласил Кезона к себе. На этом корабле им предстояло провести вместе много дней, но главный вопрос, который тревожил его, Марк хотел обсудить незамедлительно. От того, как поведет себя в дальнейшем Кезон, зависела не только его, но в большей степени жизнь Туллии.

– Я вот о чем хотел поговорить с тобой, – начал он, когда они устроились с чашами вина за небольшим столиком в его каюте. – Я намереваюсь забрать Туллию в Италию. У моей матери есть небольшое имение под Гераклеей, где мы поселимся после того, как станем мужем и женой. Это далеко от Рима, от императора и его ищеек. Тихое, красивое место.

– Что ж, от чистого сердца желаю вам счастья, – заявил Кезон, отпивая из чаши.

– Ты, наверное, не до конца понял меня, – вздохнул Флакк. – Я хочу быть уверенным, что ни Клавдий, ни Нарцисс и никто из их людей никогда и ни при каких обстоятельствах не услышал больше о Туллии.

– Да понял я все, дорогой мой Флакк. – Кезон сделал большой глоток, поставил на стол чашу и придвинулся к Марку ближе. – От меня о вас с Туллией не узнает ни одна живая душа. В этом можешь не сомневаться. А об остальных – родственниках, друзьях родственников, соседях – тебе придется позаботиться самому.

– Об этом я пока не думал, – растерялся Марк, заглядывая в чашу, как будто в ее содержимом скрывался ответ.

– О том, где спрятаться от глаз и ушей Нарцисса, ты подумал. Заручиться молчанием с моей стороны тоже подумал. А о десятках ртов, что могут разнести о вас по всей империи, не подумал!

– Да, не подумал! Мои мысли были сосредоточены только на тебе.

– И только потому, что я служу Нарциссу?

– Именно поэтому, – неохотно признался Флакк, отводя в сторону глаза. – Прости, Кезон, это было невежливо с моей стороны.

– Прекрати извиняться. В последнее время я сам себя ненавижу за эту службу. – Кезон умолк, и Марк отметил, как глубоко обозначились складки на его челе, как потускнел взгляд. – Признаться, я подумываю бросить прежнюю жизнь, – вновь заговорил он, – и перебраться сюда, на Боспор. Лисандр давно предлагает мне место управляющего его усадьбой под Гермонассой. – Голос его был настолько тихим, что Флакку пришлось вслушиваться. – Доставлю в Рим Митридата, выполню последнее поручение и исчезну, растворюсь в городских испарениях как еще одна жертва Вечного города.

– А Нарцисс? Что решит он?

– То и решит, что валяюсь где-то в сточной канаве с перерезанным горлом. Незаменимых людей нет. Подыщет себе другого цепного пса.

– Ты это серьезно?

– Я похож на шутника?

– Тогда и я желаю тебе удачи в новой жизни. – Флакк наполнил опустевшие чаши вином. – Выпьем за нее! Пусть она будет счастливее… и чище прежней!

– С большим удовольствием, мой юный друг! – Голос Кезона окреп, вновь обретя прежние твердые нотки, он подмигнул собеседнику и поднял чашу. – А с девушкой тебе повезло. Туллия будет замечательной женой, уж поверь, я в этом разбираюсь.

Когда Кезон, сославшись на усталость, вытянулся на свободной кушетке, Флакк пошел проверить пленника. Каюта Митридата находилась в конце недлинного коридора, освещенного масляным светильником. В полумраке прохода темнел силуэт часового, застывшего у низкой двери. Марк кивнул ему и, толкнув дверь, вошел внутрь. Мятежный царь, проигравший свою войну, лежал лицом к стене на узкой кушетке, единственной в небольшой, но уютной комнате, в которой имелось даже маленькое окошко. Казалось, он спал: глаза были закрыты, мерно вздымалась и опускалась грудь, а вместе с ней и большие сильные руки, сплетенные вместе, как будто он только что репетировал речь и внезапно уснул. Флакк хотел выйти и уже взялся за ручку двери, когда услышал его голос – спокойный, негромкий, но все еще властный:

– Ты – тот римский трибун, что спалил мои корабли у Киммерика?

От неожиданности Марк опешил, но нашел в себе твердости ответить:

– Тот самый… – Он запнулся, подбирая подходящий для бывшего царя титул, такой, чтобы не оскорбить его достоинство. – Государь. – Закончил и перевел дух, не зная, впрочем, как действовать дальше.

– Я не в обиде, – пришел ему на выручку Митридат. Он расцепил руки и сел на кушетке, упершись в нее широкими, как лопасти весел, ладонями. – Это война, и каждый в ней выполняет свой долг. Я пытался побить вас. У тебя получилось побить меня. И все же… – Он всмотрелся в лицо Флакка, словно пытался запомнить его, – мы встретились не как враги.

– Да, пожалуй, – согласился с ним Марк, чувствуя, как спадает нервное напряжение, поначалу охватившее его. – Сейчас мы уже не враги, во всяком случае, не на поле боя. Ты – пленник. А я – тот человек, который доставит тебя на расправу в Рим.

– На вечное заточение, – с горькой усмешкой поправил его Митридат.

– Я сожалею, государь. Ты был достойным противником.

– А я не сожалею ни о чем. Но за «достойного» спасибо.

– Всегда есть о чем сожалеть. Я хоть и молод, но знаю это наверняка.

– Я скажу тебе, о чем я действительно сожалею. – Митридат подался вперед, и серые глаза его буквально впились в Марка. – О том, что у меня не было таких офицеров, как ты, трибун Флакк. Вот о чем я могу сожалеть, плывя на этом превосходном римском корабле к финалу своей жизни.

– Это еще не финал. Многое может измениться.

– Только не в моем случае. Римские историки напишут новую страницу своей истории, но в ней не будет меня. О царе Боспора Митридате Восьмом, попытавшемся сразиться с Римом, забудут уже через тридцать лет, когда вырастет и возмужает новое поколение, а старое, еще помнящее меня, уйдет в землю. Такова правда жизни, трибун, горькая правда.

Не то чтобы слова пленника тронули Флакка до глубины души, но они заставили его задуматься.

– Из истории невозможно изъять реальные события, – сказал он, – а значит, и людей, стоявших в центре этих событий, невозможно из нее вычеркнуть.

Митридат едва не рассмеялся. Тяжело вздохнув, покачал головой и произнес с глубокой печалью в голосе:

– Не всегда самые сильные и праведные пишут историю. Как правило, ее пишут победители. И пишут ее так, как выгодно им. Это закон победителя, если тебе будет угодно.

– Закон победителя… – повторил за ним Марк, распахивая дверь. – Я подумаю над этим, государь. У нас впереди долгое плавание. А сейчас я оставлю тебя – служба.

Когда он выходил, услышал, как Митридат опять укладывается на кушетке. И в самом деле, долгое плавание – долгие дни, долгие ночи и нескончаемые тяжкие думы, которые заживо поедают человека изнутри.