Царицу похоронили в семейном мавзолее Акрополя рядом с мужем, с почестями, достойными Великой Матери города. Об ее кончине горевали все жители Пантикапея и его окрестностей, искренне любившие Гипепирию, считавшие ее своей заступницей и благодетельницей. Но не только они скорбели об уходе достойнейшей женщины. Котис принял смерть матери так близко к сердцу, что пять дней не выходил из своих покоев. Он перестал бриться, и на его исхудавшем лице выросла небольшая темно-русая бородка. Блюда, которые слуги приносили ему в комнату, оставались почти нетронутыми, а к вину он не прикасался совсем. По всей видимости, виновником безвременной кончины матери Котис считал исключительно себя. Точнее, свои поступки, приведшие к разрыву с братом, затяжной войне и позорному пленению варварами самого Матридата. «Разве могло сердце престарелой матери выдержать такое?! – спрашивал он себя и всегда находил только один ответ: – Конечно, нет! Тысячу раз нет!»

На шестой день Лисандр решился войти в покои царя, поскольку дела государства требовали его непосредственного участия. К удивлению наварха, Котис выглядел вполне сносно, и лишь темные круги под впавшими глазами свидетельствовали о непростых для него днях, которые, к счастью, остались в прошлом.

– Очень хорошо, что ты зашел, Лисандр! – Котис быстрым твердым шагом подошел к наварху и по-дружески взял его за обе руки. – Я уже хотел посылать за тобой. Знаю, что накопилось много дел, но смерть матери, нашей любимой царицы, выбила из-под моих ног почву. Не могу простить себе эту слабость. Царь не должен давать волю своим чувствам. Однако я уже оправился от постигшего меня горя и готов выслушать тебя.

Какое-то время Лисандр переваривал услышанное: такие длинные, тем более чувственные речи были для Котиса, по меньшей мере, необычны. С другой стороны, очевиден был тот факт, что рядом с молодым царем находилось не так уж и много людей, которым он мог бы всецело доверять. А если говорить прямо: таких людей можно было пересчитать по пальцам. По воле случая Лисандр оказался в их числе и ни разу не пожалел об этом. Благополучие государства, в котором он родился и продолжал жить, стояло для него на первом месте, было выше собственного блага и личных амбиций. Впрочем, «бедным» удачливого дельца из Нимфея назвать было нельзя, от слова «совсем». Уважением в определенных кругах знати он пользовался давно. А должность командующего боспорским флотом (учитывая пиратское прошлое Лисандра) явилась для него венцом жизненной карьеры. К тому же, как шептали царю в его окружении, лучшей кандидатуры на пост наварха Котису все равно было не найти. Но царь и сам никогда не забывал, какую неоценимую услугу Лисандр оказал ему на первом этапе войны. По сути, рискуя собственной жизнью, он приблизил тот знаменательный день, когда во дворце Пантикапея на юную голову Котиса возложили царскую тиару.

– Дел накопилось не так уж и много, царь, – пряча в бороде улыбку, сказал наконец наварх. – Но все они в той или иной степени важны.

– Замечательно! Пройдем в зал! – И Котис с удивившей Лисандра энергией направился к выходу.

В большом зале приемов их уже ждали высшие офицеры армии Боспора. Направляясь к царю, Лисандр предупредил их о своем намерении вернуть того к государственным делам и попросил собраться в зале. Ожидания командиров оправдались, и, когда Котис бодрой походкой прошел к трону и занял его, у многих отлегло от сердца. Офицеров было не так много. С боспорской стороны, не считая наварха, присутствовали два командира кавалерии, тяжелой и легкой, и два пехотных. Римскую представляли Кассий (его когорта расквартировалась на Боспоре еще на год) и Лукан, чье положение было двояким. Как римский офицер (срок его службы в легионе истекал в конце года) он осуществлял общее командование над когортой легионеров и приданной лично ему сотней ауксилариев. В то же время, являясь близким родственником царя, он уже давно выполнял при Котисе функции его военного советника. Как бы то ни было, Лукан занял место рядом с центурионом – Кассий давно и прочно занял в его жизни нишу друга, и отстраняться от него в обществе людей, которые оставались для великана чужаками, было бы не по-товарищески.

– Я рад видеть вас, мои славные командиры, в добром здравии, – начал Котис, обведя собравшихся, как отметил про себя Гай, довольно ясным взглядом. – Смерть моей матери, царицы Гипепирии, явилась для всех нас большим ударом. Но скорбеть нельзя вечно. Наше царство ждет от нас дел, которые его прославят, укрепят и… сделают богаче. Поэтому я прошу у вас прошения за некоторое отсутствие моей особы по причине, которая всем хорошо известна. – Последние слова царя произвели эффект внезапно ударившей молнии, и даже если говорил он не от чистого сердца, а исключительно из дипломатических соображений, они дошли до самых глубин души собравшихся в зале воинов. Между тем как ни в чем не бывало Котис продолжил: – Союз с сираками и аорсами на некоторое время обеспечивает нам мир. На некоторое, потому что, как вы знаете, слову варвара доверять нельзя. Можем ли мы при таких обстоятельствах распустить армию на зимние квартиры? Можем ли ограничиться тем флотом, что у Боспора уже есть? Я хочу услышать ваше мнение об этом.

На какое-то время в просторном, а сейчас практически пустом зале повисла тишина. Офицеров не удивили вопросы царя, они были к ним готовы, но все с ожиданием взирали на Лисандра. И тогда наварх взял слово:

– Как командующий флотом я начну с кораблей. Вместе с теми, что мы приобрели в качестве трофеев за последний год, их достаточно, чтобы бороться с пиратством и в Меотиде, и в Эвксинском Понте. Достаточно их и для охраны торговых караванов, а также для контроля всех вод, что волею богов отданы Боспору. Однако… – Лисандр сделал паузу, обвел командиров цепким прищуром своих темных глаз, задержал их на царе и закончил: – Для ведения крупных боевых действий на море их недостаточно.

– И с кем ты собираешься воевать на море?! – От неожиданности Котис даже привстал на троне.

– Разумеется, не с Римом, – успокоил его и других мужей наварх. – Набирает силу Ольвия. Да и с Херсонесом сегодня мы союзники, а завтра – заклятые враги. Такое случалось уже не раз.

– Что верно, то верно, – проговорил, соглашаясь с ним, царь.

– Мое мнение касательно флота однозначно: его нужно наращивать.

– Что думают по этому поводу остальные?

Боспорские офицеры высказались в поддержку Лисандра, а также за то, чтобы армию держать в боевой готовности, во всяком случае, в ближайшие два года. Римляне в обсуждение союзников не вмешивались, но, когда Котис дал слово Лукану, тот, не задумываясь, шагнул вперед.

– Всем известно, что во время шторма три корабля римской эскадры были отнесены к берегу тавров. – Гай говорил, сдерживая волнение, переводя взгляд с одного командира на другого. – Мне стало доподлинно известно из письма свидетеля тех трагических событий, что последовало за крушением наших судов. Эти варвары, тавры, не ограничились разграблением галер, они убили всех солдат, что еще оставались живы. Добивали даже тех, кому посчастливилось добраться до берега. – Он вперил взгляд в Котиса. – Такие действия в отношении римлян не должны остаться без внимания!

– Что ты предлагаешь, Лукан? – прямо спросил его царь.

– Отправить к месту крушения кораблей большой отряд и покарать племя разбойников! В назидание другим!

– Мысль твоя разумна, но преждевременна, – задумчиво произнес Котис, поглаживая бородку, и вдруг оживился: – Я согласен: наказать тавров нужно. Но сейчас все равно уже нельзя использовать море. Путь к Херсонесу по суше – тоже нелучший вариант, это утомительный и небезопасный переход даже для военного отряда. Я предлагаю отложить карательную экспедицию до начала морской навигации. Никуда эти распоясавшиеся разбойники не денутся, а у тебя будет время основательно подготовиться к экспедиции.

– Разумно! – услышал Лукан голос Кассия.

Все время совещания центурион безмолвствовал, как засевший на дне моря осьминог. Гай обернулся – и поймал утвердительный кивок большой рыжей головы.

– Пусть так и будет, – сказал он царю, отступая назад.

* * *

Туллия нашла Гликерию сидящей на их скамье в прохладной тени портика. Молодая женщина в задумчивости рассматривала камею из лазурита, которая лежала в ее ладони. Туллия тихонько присела рядом, так же тихонько вздохнула, но заговорить не решилась.

– Она прекрасна даже в камне, – произнесла Гликерия, не поворачивая головы. – Взгляни на ее изображение, она словно живая. – И протянула подруге раскрытую ладонь.

Печаль, звучавшая в ее голосе, заставила сердце Туллии сжаться в маленький комочек. Она посмотрела на профиль Гипепирии, искусно вырезанный в камне, и едва не заплакала:

– Я так полюбила ее, а она так быстро ушла!

– Мы все когда-то уйдем, – философски заметила Гликерия. – Кто-то раньше, кто-то позже. Вопрос в том, как! Царица ушла достойно, оставив после себя столько любви, что ее хватит не только на нас с тобой. Ее любовь, ее заботу будут ощущать на себе еще многие поколения наших граждан – ее детей.

– Я в этом не сомневаюсь, – всхлипнула Туллия.

– Я не перестаю скучать по ней, хотя знаю, что со временем боль утраты притупится. Странно, но я не хочу, чтобы эта боль покидала меня.

– Это тоже пройдет. Со временем.

– А ты часто думаешь о Марке? – неожиданно поинтересовалась Гликерия.

Туллия ответила, не задумываясь, так как все, что было связано с Флакком, интересовало ее в этом мире больше всего:

– Я думаю о нем, когда засыпаю, а просыпаясь, уже думаю о нем. И днем тоже постоянно вспоминаю.

– И сейчас?

Туллия наморщила лобик, словно копаясь в своих мыслях, посмотрела на камею и покачала головой:

– Сейчас я думаю только о царице. И о тебе, моя дорогая.

Теперь пришел черед задуматься Гликерии. Она прижала камею к груди и вгляделась в глаза подруги.

– Ты о чем-то узнала! О чем-то, связанном с Гаем! Но я до вечера не увижу его! Что ты узнала, милая?

– Это вышло случайно, – стала оправдываться девушка. – Во дворце я повстречала двух младших офицеров этого громилы Кассия. Они беседовали между собой, а я как раз проходила мимо. И один из них обронил, что они непременно отомстят варварам-таврам за смерть товарищей. Мол, царь Котис дал согласие на поход Гая в логово этих людоедов!

Гликерия ахнула, глаза ее расширились от ужаса, но потом она осторожно спросила:

– Почему «людоедов», Туллия?

Подруга придвинулась к ней вплотную и зашептала в лицо, как будто само упоминание об этом племени могло принести им большие несчастья:

– Я слышала от служанок, что тавры пожирают своих пленников прямо живыми. Некоторых жертвуют своей кровавой богине Артемиде Таврополе: оглушают дубиной и бросают со скал в море, связав по рукам и ногам. Но большую часть, конечно, съедают. Эти дикари считают, что таким образом обретают силу воинов, которых пленили. А что, если они съели Марциала?! – Туллия передернула плечами. – Я жуть как боюсь за Гая!

Если бы не камея с изображением любимой тетки, которую она продолжала прижимать к груди, Гликерия покатилась бы со смеху.

– Это все выдумки темных людей, – сдерживая выступившие на глазах слезы, проговорила она. – Я слышала эти истории еще в детстве. Не верь ни одному слову, милая. Правда, тавры действительно сталкивают пленников в море, принося их в жертву своей богине. Но людей они не едят. Поверь мне.

– А если Марциал все же выжил и ему повезло выбраться на берег? – не отступала Туллия.

– В любом случае его уже нет в живых. Но лучше бы ему утонуть.

– Я хоть и знала его мало, но мне его жаль. Все-таки он был другом брата.

– Я знала его не больше тебя. – Гликерия коснулась своим бом лба подруги. – Но у нас есть о ком заботиться и кого любить.

Туллия прикрыла веки и неглубоко вздохнула: так приятно было ощущать нежное дыхание близкого человека. Она просидела бы на этой скамье целую вечность, только чтобы чувствовать рядом поддержку и любовь, внимание и ласку. Она еще раз вздохнула и негромко произнесла:

– Я все равно не одобряю этот набег на тавров.

– Ты даже представить не можешь, дорогая, насколько не одобряю его я, – ответила ей Гликерия, решив, что вечером подробно расспросит обо всем мужа. Отговаривать Лукана от задуманного, и она знала этот наверняка, не имело смысла. Но попробовать стоило.

* * *

– Гай, я могу тебя переубедить? – Гликерия вытянулась на груди мужа и прошлась пальчиками по его шее. – Скажу прямо: мне не по душе эта затея с таврами.

– Но их надо покарать. Это, если хочешь, необходимо, – как можно более мягко попытался объяснить Лукан. – И потом, желанием отомстить горят все наши парни. И Котис дал согласие.

– Котис дал бы тебе свое согласие на что угодно! – возразила супруга, приподнимаясь на локтях. – Больно? – поинтересовалась она, вдавливая локти в грудь Гая.

Он вскрикнул, и Гликерия приблизила к его лицу свои огромные зеленые глаза, которые были серьезны как никогда.

– Вот так же больно будет и мне, когда ты пойдешь со своим чудовищем Кассией на варваров. А о Сервии ты подумал?!

– О нем я думаю постоянно, так же, как и о тебе, дорогая. Но этот поход – дело чести. Нельзя допускать, чтобы убийство римских солдат оставалось без возмездия. В противном случае враги осмелеют и, как дождевые черви, начнут выползать из своих тайных нор, уже не боясь ни римского оружия, ни самого императора.

– Но есть и другая причина, по которой ты хочешь попасть туда… – Гликерия запнулась, подбирая подходящее слово, которое не ранило бы сердце мужа. – Где разбились корабли? Я права?

– От тебя ничего не скрыть! – Он притянул ее к себе и легонько коснулся губ, все таких же мягких и влажных, и таких же желанных; затем признался: – Я хочу найти то, что осталось от Марциала: часть доспехов, оружие, может, что-то из одежды. Отыскать тело я не надеюсь, но похоронить…

Он осекся и отвернул лицо. Супруга прикоснулась к его щеке и, накрыв каштановой волной волос, зашептала в ухо:

– Я все поняла, любимый, все поняла… Конечно, у твоего друга должна быть могила. Маний это заслужил.