Сколько дней Маний Марциал провел на ворохе шкур, заменивших ему постель, он не сказал бы, даже если бы его попросили об этом боги. Дни сменялись ночами, ночи – днями, и так длилось до тех пор, пока он не смог самостоятельно передвигаться по комнате, в которой жил. Его сиделка почти всегда находилась рядом, отлучаясь лишь за едой и лечебными травами, которые, видимо, собирала где-то неподалеку. Свои первые шаги он сделал с ее помощью и с ее помощью начал изучать язык племени, пленником которого волею судьбы стал. Как с ним поступят, когда он будет полностью здоров, Марциал не знал. Так далеко его воображение не заходило. Единственное, что волновало его по-настоящему, будоража кровь и укрепляя желание исцелиться, это дикая светловолосая девушка, прекрасная, как восход солнца, и неприступная, как скалы ее родного берега. Он часто повторял ее имя и, глядя в земляной потолок, с нетерпением ждал той минуты, когда увидит ее вновь.

Кора заглядывала в домик каждый день, но ненадолго. И с каждым днем, – или Марциалу так только казалось, – ее отношение к нему становилось чуточку благосклоннее. Она чаще улыбалась и дольше задерживала на нем свои серо-голубые глаза. А когда он начал делать первые шаги, принесла специальную палку для ходьбы.

– Что делают в вашем племени с пленниками? – с трудом подбирая слова, спросил Марциал у сиделки, когда более-менее стал понимать язык.

Эгла – так звали женщину – прищурилась, вглядываясь в него, затем завертела головой, будто выискивая что-то, и, наконец, взяла один из камней очага, выложенного в центре помещения. Подняла его над головой и приложила к ней, клацнув языком так громко, что Маний вздрогнул.

– Камнем по голове и – в воду? – догадался он, передернув плечами. Не такой смерти он ждал, будучи воином.

Сиделка закивала и ткнула в него пальцем.

– Тебя не бить по голове камнем!

– Это за что мне такая честь? – удивился Марциал.

– Племя решает, как поступить с пленником.

– И что племя решило в отношении меня?

– Кора расскажет. Ее проси.

– От нее дождешься, – проворчал Маний, но в душе обрадовался поводу поговорить с девушкой более обстоятельно, чем прежде.

Она появилась вечером перед заходом солнца и, как обычно, сперва расспросила Эглу о здоровье пленника. Затем принялась сама осматривать его раны. У Марциала были повреждены левое плечо и бедро – им изрядно досталось, когда его тащило по морскому дну. На месте содранной кожи нарастала новая, ссадины зажили, и Кора, удовлетворенно качнув головой, переместила пальцы к вправленному плечу. Оно еще ныло, и Марциал стиснул зубы, когда девушка надавила на него. Их глаза встретились, и она надавила на плечо сильнее. Ее глаза источали смешанное с любопытством озорство, но Маний не дал ей повода насладиться его слабостью, натянув на лицо маску равнодушия. Наконец она приступила к осмотру его головы. Благодаря сбивчивым объяснениям сиделки, он уже знал, что получил сильный удар чем-то тяжелым и только чудом его череп не треснул пополам. Этим объяснялась частичная потеря памяти, что, впрочем, не особо Марциала расстраивало. День за днем, крупица за крупицей память возвращалась к нему, хотя пока что он и не мог вспомнить самого главного: какие боги морей и ветров занесли его в эту глушь.

– Наложи свежие повязки, – распорядилась Кора, отступая от ложа Марциала и разглядывая его с высоты своего роста.

– Конечно, конечно, – засуетилась Эгла.

– А ты хорошо сложен для городского воина, – с долей иронии заявила девушка.

Марциала едва не покоробило. Он побагровел и, лихорадочно подбирая слова, но сдерживая себя, как можно вежливее ответил:

– Я не был городским воином. Я половину жизни провел в битвах… в лесах и болотах… на равнинах и в горах.

Кора заинтересованно сделала шаг вперед, всмотрелась внимательнее, как будто видела его в первый раз.

– Повтори! – слетело с ее губ, и это была не просьба, это был приказ.

– Ты все слышала, Кора! – Марциал встретил ее властный взгляд не менее жестко.

– Повтори, – уже попросила она.

– Я стал воином, как только смог держать в руке меч. И побывал во многих битвах… в разных странах.

Она какое-то время молчала, вероятно, обдумывая услышанное, а перед тем как уйти, предупредила:

– Завтра ты мне расскажешь о своих битвах.

Вечером следующего дня Кора расположилась у его ложа, по-варварски скрестив ноги и отложив в сторону скифский горит с луком и стрелами. Одета она была в короткую куртку и свободные штаны из тонкой шерсти, длинные волосы перехвачены на лбу узорчатой лентой. «Ну, прямо амазонка таврийских гор», – подумал Марциал, с интересом наблюдая за ней. Не проронив ни слова, девушка сложила на груди руки, явно приготовившись слушать. А он не стал задавать глупых вопросов: вчера она сама обозначила предмет их нынешней беседы, так что любые прелюдии были неуместны.

Марциал долго, обстоятельно и как мог красноречиво рассказывал о своих походах в Британию и Галлию, о последней войне с Митридатом. Эгла помогала подбирать слова и переводила на язык племени его жесты, которыми он обильно подкреплял свое повествование. Удивительно, но пересказ собственной жизни, во всяком случае, последних десяти лет, как будто убрал в голове Марциала какую-то заслонку, которая до этого мешала собрать в одну картинку разбитую мозаику его памяти. Отчетливо возникли образы Галла, Лукана и Флакка. Вспомнил Маний и свою рыжую кобылу, несшую его не в одно сражение и бесславно погибшую в тот злополучный шторм. Кора слушала его со вниманием прилежного ученика, жадно впитывающего каждое слово любимого учителя. Иногда просила повторить тот или иной эпизод, в основном это были описания битв с неизвестными ей народами. О войне римлян с Митридатом на территории Таврики она, видимо, слышала и проявляла интерес исключительно к тем событиям, что происходили на суше.

Когда Марциал закончил, она встала и, ничего не объяснив, вышла из хижины. Маний и Эгла переглянулись, но сиделка лишь пожала плечами. Отсутствовала Кора недолго и вернулась, неся в руке пилум римского легионера. Протянула его Марциалу и ткнула пальцем в железный наконечник.

– Зачем такой длинный?

Он с самым серьезным видом попробовал объяснить:

– Чтобы твой враг, когда копье застрянет в его щите, не смог избавиться от него. – Маний рубанул воображаемым мечом по наконечнику. – Чтобы он не мог достать до деревянного древка.

– Поняла! – просияла девушка и восхищенно провела ладонью по гладкому железу. – Трудно перерубить копье.

– Почти невозможно, – улыбнувшись, кивнул Марциал.

Она присела на корточки, взяла с земляного пола свой горит и закинула его за спину.

– Мы продолжим нашу беседу завтра, Маний, – пообещала, первый раз назвав его по имени, и, поднявшись, легкой, пружинистой походкой покинула комнату.

– Ты начинаешь ей нравиться, – сказала Эгла, разводя в очаге огонь и искоса поглядывая на своего подопечного.

– С чего ты взяла? – удивился Марциал.

– Поверь, римлянин, я знаю, о чем говорю. – Она подмигнула ему. – И тебе приятно это знать. Старую Эглу не проведешь.

– Не такая ты и старая, Эгла, – ответил ей Марциал, подсаживаясь рядом и глядя на вспыхнувшие язычки пламени. – И да, мне действительно приятно это знать.

Женщина подбросила в костер веточку, и пламя принялось жадно, с треском пожирать ее. Она тяжело вздохнула:

– Я вижу в этом огне новые битвы и новую кровь. Большие беды падут на плечи моего народа. – Вдруг Эгла впилась в него глазами, словно хотела проникнуть в самые дальние уголки души, потом бросила в костер еще одну веточку и неожиданно заявила: – На совете я буду выступать в твою защиту, римлянин!

– Почему? – в очередной раз удивился Маний.

– Я редко ошибаюсь в людях, – уклончиво пояснила она, добавив то, что, безусловно, хотел он услышать: – Как, впрочем, и Кора.

– Скажи мне, Эгла, кто она? Кора не похожа на простую девушку вашего племени.

– А ты видел много девушек нашего племени?

– Только ее. Но что это меняет?! Она ведет себя как… – Марциал задумался, подбирая слово.

– Дочь вождя, – закончила за него сиделка, невинно вскинув густые белесые брови. – Кора – единственная дочь нашего вождя Темпея.

* * *

Когда Марциал уже мог передвигаться без помощи палки, Эгла сообщила ему, что на завтра назначен большой совет племени, на котором будет решаться его судьба.

– Решений может быть два, – сказала она, застыв в центре хижины со сложенными на груди руками, точно вестница бессмертных богов. – Тебя принесут в жертву нашей богине Деве. Либо примут в племя как сына.

– Второе мне нравится больше, – осторожно заметил Марциал.

– Мне тоже, – бесстрастно произнесла Эгла и, не меняя серьезного выражения лица, продолжила: – Наберись мужества и жди. За тобой придут в любом случае. И не выходи из дома!

На последней фразе она сделала ударение, подразумевая пешие прогулки по селению, которые в последние дни так полюбил Марциал. И дело было не только в том, что ему нужно было как-то убивать время. Мания охватило вполне естественное желание узнать о народе, пленником которого он стал, как можно больше. Вначале он выходил из своего жилища исключительно в сопровождении Эглы, но позже ее стала подменять Кора. Компания девушки пошла Манию на пользу. В такие часы он уподоблялся ей самой, в качестве благодарного ученика запоминая каждое ее слово. Она знакомила его с бытом своего племени, его обычаями и предпочтительными занятиями. Быт показался Марциалу простым и незатейливым, ровно таким, чтобы выживать в горной лесистой местности. Но что поразило его сильнее всего, так это большое количество детей, которые шумными стайками носились по поселку. На него они почти не обращали внимания или только делали вид, что он им неинтересен. Во всяком случае, древнюю традицию племени, предписывающую уважительное отношение к гостю (положение его все еще оставалось неопределенным), детишки соблюдали.

Дома тавров по большей части представляли собой довольно крупные полуземлянки и напомнили Марциалу жилища бриттов и галлов, мало чем отличающиеся от тех, мимо которых он прохаживался. Было много общего и в другом. Например, в пристроенных к домам загонам для скота, в которых блеяли козы и овцы, в отсутствии заборов и относительной чистоте тропинок, заменявших улицы. Он поделился своими наблюдениями с Корой. Она подняла на него свои большие и чистые, как небо, глаза и дернула плечом.

– Все мы дети одних богов. Только разошлись очень-очень давно по разным землям.

Ее слова настолько зацепили Мания, что он проворочался на шкурах всю ночь, размышляя над ними. А утром услышал сообщение Эглы: большой совет племени.

– Что значит: большой совет? – спросил он.

– Это значит, что соберется все племя, – объяснила она с важностью верховной жрицы, что несколько не вязалось с ее невзрачным видом. – Но окончательное решение вынесут старейшины.

«Остается надеяться, что они вменяемые люди», – подбодрил себя Марциал и вытянулся на ложе, решив, что от судьбы все равно не уйти. Тем не менее в глубине души он надеялся, что судьба спасла его во время шторма не для того, чтобы бросить на расправу варварам. Должна же присутствовать в ее действиях хоть какая-то логика! Рассуждая о смысле жизни и превратностях судьбы, он едва не заснул. Долетевшие снаружи крики заставили напрячь слух, но разобрать отдельных слов, как ни старался, он не мог. Какое-то время крики напоминали гудящий пчелиный рой. Потом, как по команде, они оборвались, уступив место тихому журчанию ручья. Марциал узнал голос Коры и опять не смог разобрать слов.

Тихие голоса тех, кто выступал перед соплеменниками, сменялись напряженной тишиной, затем все повторялось вновь, и так продолжалось довольно долго. Так долго, что Маний вскочил и стал мерить шагами комнату. Он не понимал, что именно волнует его сейчас более всего: собственная жизнь или обострившееся вдруг ощущение незаконченности. Да, он не хотел умирать, тем более на алтаре неизвестного божества, в качестве беспомощной жертвы. Но не смерть пугала его. Пугало то, что он так и не познает большую тайну светловолосой Коры, не встретит новый рассвет в этом тихом уютном селении. И даже Эгла, старая добрая Эгла, не поднесет ему больше свой лечебный отвар из трав.

Возможно, сказалось напряжение последних часов, и неокрепший организм Мания не выдержал. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги, и, чтобы не рухнуть на земляной пол хижины безвольным кулем, он опустился на ложе. Закрыл глаза, помассировал виски, успокоил дыхание. Через какое-то время головокружение отступило, но стоило ему приоткрыть глаза, как разноцветные круги начинали плясать и помигивать так, словно пытались лишить его рассудка своим неистовым хороводом.

«О, боги, только не сейчас!» – взмолился Марциал, не представляя, как в таком беспомощном виде предстанет пред всем племенем.

Видимо, его молитва до богов так и не дошла или они оказались очень заняты, поскольку дверь хижины скрипнула и внутрь кто-то вошел. Маний осторожно приподнял веки, вглядываясь в полумрак помещения, и кое-как различил два силуэта. Один, бесспорно, принадлежал мужчине. Во втором он узнал стройную фигуру Коры.

– Идем, римлянин! – произнесла она официальным тоном и возвысила голос: – Племя ждет!

Все последующее прошло перед Марциалом, как в тумане. Его привели в центр поселка, где дома образовывали круг – некое подобие небольшой площади. У входа в дом вождя, в деревянных креслах сидели семеро: сам вождь и шесть еще довольно крепких седовласых мужчин преклонного возраста. Их пышные бороды говорили о долгих прожитых годах и уважении, которым они пользовались в племени. Простые жители селения стояли по кругу плотными рядами. Здесь были и мужчины, и женщины, но отсутствовали дети. Мания поставили слева от кресел, так, чтобы его видели все. Мужчина остался рядом с ним, а Кора незаметно растворилась в толпе соплеменников.

Темпей заговорил первым, обращаясь к старцам с тем почтением, с каким обращался бы к собственным родителям:

– Вы слышали, мудрые отцы, голоса детей ваших. Теперь они ждут вашего слова, ибо собрались здесь, чтобы услышать его. Какое решение примете вы, так и свершится.

Марциал смутно видел старика, который поднялся с кресла и обратился к сородичам. Он был высок, жилист и немного сутул.

– Мы принесли нашей Деве уже достаточно жертв, – начал он хрипловатым, но все еще сильным голосом, – достаточно пролили крови к ее стопам. Так будет ли разумным с нашей стороны отнять еще одну молодую жизнь, тем более что эту жизнь мы сами и подарили? – Племя молчало, внимая каждому слову старца, а он между тем продолжал: – Мы – те, кому вы доверили мудрость рода, – услышали вас и держали совет. Наше решение таково: чужестранец останется жить в племени. Отныне он ваш брат и сын! Обряд усыновления пройдет на седьмую луну, начиная с этого дня. А до него он под опекой того, кому обязан жизнью. Так решил совет!

До Марциала не сразу дошел смысл сказанного старейшиной: он выискивал в толпе Кору, а когда его затуманенный взгляд наконец нашел ее, невозмутимую, как богиня леса, но с сияющими ярче солнца глазами, он понял, что ему оставили жизнь.

* * *

Круглая луна походила на матово-белое блюдце, пришпиленное к черному бархату неба, а россыпи помигивающих звезд придавали ему особенный, праздничный вид. Впрочем, ночь и в самом деле была особенной: для племени тавров, обретавшего нового сына, и лично для Мания Марциала, этим сыном становившимся. Лес, через который его вели, жался к тропинке так плотно, что ветви низкорослых деревьев то и дело хлестали по плечам. Мания сопровождали четверо парней, двое шли впереди, а двое – сзади. Все они, как он уже успел узнать, являлись родными братьями Коры. Самый юный из них, как успел узнать Марциал, уже был женат, как, впрочем, и его старшие братья. Кора, самая младшая в семье, возглавляла их небольшую процессию, ступая легко и бесшумно, как горная лань. Она несла на плече меленький топорик, а в свободной руке держала плетеную корзинку. Все шестеро молчали, и только ночные птицы оглашали округу своим уханьем да в глубине чащи иногда раздавался короткий треск – возможно, неосторожно наступившего на ветку хищника. Лес постепенно редел и в конце концов отступил совсем, явив широкую, почти идеальной окружности поляну. Луна освещала ее так ярко, что каждая деталь, включая собравшихся на ней людей, была видна, как при свете дня: большая куча сушняка, сложенная по центру, разложенные по окружности поляны плоские камни и один крупный у будущего костра, а также два колышка, вбитые в землю прямо за ним.

Не то чтобы Марциал изумился необычной обстановке предстоящей ему процедуры обряда, но незатейливая простота ее пришлась ему по душе. Было во всем этом что-то естественное, близкое лесу, который в суровом молчании окружал поляну, и близкое небу, взиравшему мириадами глаз на то, что должно было здесь произойти.

– Ты готов? – спросила его Кора, и Маний вздрогнул.

– Готов! – Он задержал дыхание и медленно выдохнул.

– Тогда идем!

Она направилась к большому камню, и, пока они шли, несколько мужчин племени с разных сторон подожгли сушняк. Пламя быстро поползло вверх, с треском пожирая ветки, и вскоре ярко пылала вся куча. Кора остановилась у камня, опустила на землю корзинку, но топорик из руки не выпустила. Набирающий силу огонь осветил ее всю – высокую, статную, с гордо поднятой головой и распущенными по плечам и спине длинными волосами. Плясавшие в них отсветы пламени придавали волосам цвет красного золота, и от этого схожесть девушки с бессмертной богиней становилась почти осязаемой. На Коре по случаю особого события было просторное длинное платье из тончайшей шерсти. Такие же наряды Маний заметил и на других женщинах, собравшихся на поляне. Белые как снег, платья резко контрастировали со сгустившейся тьмой, которую только усиливал разгоравшийся костер. Но у Коры, стоявшей близко к огню, оно еще и трепетало, точно живое, и как будто переговаривалось с ней тихим, едва уловимым, похожим на песню шепотом.

Она наклонилась и достала из корзинки мышь. Положила ее на камень и одним точным движением топорика отсекла ей голову.

Марциал опешил, а Кора уже взяла его за левую руку и вытянула ее перед собой, прямо над камнем. В этот момент он не испытал ни страха, ни удивления. Он словно знал, что последует дальше. Она поднесла лезвие топорика к его запястью и сделала неглубокий надрез, так быстро и легко, что Маний ничего не почувствовал. Струйка крови скатилась по его руке и красной ниткой потянулась к камню, коснулась его гладкой поверхности, частей тельца мышки и смешалась с бурой лужицей грызуна.

– Он начал путь в наше племя! – громко возвестила Кора, и Марциал понял, что это еще далеко не конец обряда.

Его будущие соплеменники воздели к небу руки и затянули песню, но он не вникал в ее слова, он во все глаза смотрел на нее.

Кора вытянула левую руку, удивительно белую в сполохах пляшущего огня, и, не моргнув, провела по запястью окровавленным лезвием. Теперь капли ее крови смешались на камне с кровью Марциала и несчастного зверька. Затем она плавным, мягким движением подвела его руку к своей… и соединила кровоточащие раны.

Легкое покалывание в области шрама было приятным, но еще более приятным было тепло, идущее от ее пальцев, которые удерживали его руку. Марциал попытался представить, как смешивается их кровь, как частички ее образуют одно целое, единый безграничный мир. Он прикрыл веки, но испугался, что пропустит что-то важное, а, распахнув их, увидел ее. Она смотрела ему в глаза, и лицо ее сияло, как луна, что безмятежно висела над их головами, а он, словно заговоренный, не мог оторвать от этого лица собственного восторженного взгляда. Он будто впал в транс вместе со всем племенем, поющим, раскачивающимся в ритм этой непонятной ему песни и уже начинающим медленное движение по кругу поляны.

– Он закончил свой путь в наше племя! – вновь объявила Кора, и ее сородичи запели еще громче, а она придвинулась к нему так близко, что Маний ощутил идущий от ее тела жар. – Теперь ты мой… брат, – прошептала она, и он заметил лукавые искры в ее смеющихся глазах.

Затем сделала шаг назад и наконец разъединила их раны.

– Что ж, я рад! – признался Марциал и попробовал пошутить, но так, чтобы их не услышали: – Быть твоим братом, Кора, в любом случае лучше, чем оказаться подношением вашей богине.

– Нашей богини, – поправила его она.

При этом пальцы ее правой руки так и не отпустили его кисть, продолжая одаривать ее своим теплом. И на какой-то миг, бесконечно долгий миг, ему показалось, что они соединились навечно.