Эти дни Гай Туллий Лукан считал самыми счастливыми в своей жизни. Его больше не тревожили ни ужасы пережитой недавно войны, ни те проблемы, которые еще предстояло решить. Он убрал весь этот тяжкий груз в самый дальний уголок своей памяти и запечатал так крепко и надежно, как только мог.
«Вернусь в Пантикапей, тогда и займусь царскими делами», – сказал он себе и перестал думать о них.
Мальчика назвали Сервием, в честь отца Гая, и они с Гликерией практически не отходили от его кроватки, отлучаясь только чтобы поесть или вздремнуть. Малыш родился здоровым и жизнерадостным, не докучал криками и с аппетитом легионера сосал грудь матери, набираясь сил. В краткие минуты отдыха, лежа в объятиях жены, Лукан вспоминал те дне, когда они, скрывая от прислуги свои отношения, вот так же льнули друг к другу в этой самой комнате.
– Ты заметил, как исхудала Гипепирия? – отметила Гликерия, приподнимаясь на локте и заглядывая ему в глаза. – Ее как будто что-то гложет изнутри.
– А ты не догадываешься?! – удивился Лукан.
– Митридат? – предположила супруга.
– Думаю, да. Все-таки он ее сын, к тому же первенец. Поставь себя на ее место. Представь, что происходит в ее материнском сердце.
Гликерия прикусила нижнюю губу и задумалась, воздев глаза к потолку спаленки. Наконец сказала, качнув головой:
– Мое сердце разлетелось бы на мелкие-мелкие кусочки. Мне даже страшно представить такое!
– Добавь к этому груз ответственности перед собственным народом, – продолжал Гай, – который лежит на ее плечах.
– А как же Котис?! Он – царь Боспора! – возразила супруга. – Забота о народе теперь лежит на нем.
– Это верно. Но Котис только входит во власть, люди его не знают. Во всяком случае, как правителя. Гипепирию же знают как мудрую и справедливую царицу еще со времен ее мужа, царя Аспурга. И, насколько я успел понять, ее любят, любят даже малые дети.
– Все это так. Тогда чем можем помочь ей мы?
– В этой ситуации, к сожалению, ничем.
– Мне больно слышать твои слова, Гай. – Гликерия тяжело вздохнула. – Они жестоки.
– Правда очень часто бывает жестокой, милая. – Лукан взял ее пальчики и поцеловал каждый по очереди.
Она осторожно освободила руку и заговорила снова, но уже уверенно, взвешивая каждое свое слово:
– Я все понимаю: на чаши весов легли судьбы двух ее сыновей, но на одну из них легла еще и судьба царства, которое досталось ей от супруга. Выступив против Рима, Митридат не оставил царице выбора. И вот что я скажу тебе: он подвел свою мать!
Лукан сел на ложе, в изумлении глядя на свою жену. А ведь он все еще считал ее наивной девушкой, далекой от политики и других мужских дел. Кто и когда научил ее так смело рассуждать на темы, которые брался обсуждать далеко не каждый знатный муж?!
Между тем Гликерия закончила свою мысль:
– Гипепирия осталась верной своему долгу, своему народу, спрятав горе матери глубоко внутри себя. И теперь это горе, эта утрата превращают в пепел ее тело и душу. Мне больно это видеть, Гай!
Он обнял ее, прижал к себе и прошептал, коснувшись мокрой щеки:
– И мы ничего не можем с этим поделать. Это ее груз, и нести его ей.
Гликерия не ответила: по ее щекам длинными хрустальными дорожками катились слезы.
Первые дни после рождения мальчика Гипепирия ощутила в себе столько радости и доброты, какие не наполняли ее уже много десятков лет. Пожалуй, последний раз она испытывала нечто подобное, когда родила супругу второго сына, Котиса. И вот теперь у нее словно открылось второе дыхание. Царица потребовала постоянно держать ее в курсе самочувствия ребенка, сама часто заходила в детскую и подолгу сидела у кроватки. Беседы с Гликерией и Луканом не только скрашивали ее время, но и давали почувствовать себя нужной. Молодая пара еще многого не знала о таинствах супружеской жизни, и Гипепирия ненавязчиво, мягко делилась с ними собственным опытом.
Так продолжалось до того дня, когда в усадьбу на взмыленной лошади примчался гонец из Пантикапея. Идиллия обретенного счастья, в которой они пребывали, отгородившись от внешнего мира стеной усадьбы, была разрушена в один час, и царица вновь столкнулась с реальностью, которая, как оказалось, и не собиралась ее отпускать. Безжалостная действительность, ослабившая на короткое время свою хватку, вцепилась в нее с новой силой, как будто не могла насытиться своей властью над ней. Гипепирия замкнулась в себе и, сославшись на недомогание, перестала покидать свои покои.
Гонец доставил письмо от Котиса, в котором тот сообщал (матери и Лукану), что Митридат остался в качестве пленника у царя аорсов Эвнона и что он, Котис, не счел нужным держать его в темнице Пантикапея до особых распоряжений из Рима, таким образом, предоставив брату возможность насладиться какое-то время относительной свободой. При этом Лукан догадывался об истинных причинах такого великодушия Котиса: царь Боспора просто-напросто не хотел ссориться с правителем аорсов, своих новоиспеченных союзников. Возможно, догадывалась об этом и Гипепирия. Как бы то ни было, сообщение о том, что ее первенец остается в плену у варваров и неминуемо будет отправлен на расправу в Рим, окончательно подкосило ее здоровье, лишив тех немногих внутренних сил, что еще оставались у царицы для поддержания себя в надлежащем для окружающих виде. Она чахла на глазах, хотя мало кто мог видеть это быстрое увядание некогда сильной и властной женщины.
Одним из таких людей был Клеон. Верный телохранитель не отходил от комнаты Гипепирии ни днем, ни ночью, сам приносил еду и сам уносил почти не тронутые блюда. Он похудел и осунулся, словно горе царицы источало изнутри и его. По сути, так оно и было: Клеон видел, к чему все идет, и осознание неизбежности трагического финала лишало его воли к жизни. Единственное, благодаря чему он еще двигался и дышал, было твердое убеждение в том, что сейчас он нужен своей госпоже как никогда. Поэтому, когда она в очередной раз позвала его, он явился с готовностью исполнить любой ее приказ.
– Я хочу попросить тебя об одной услуге… очень важной для меня, – начала Гипепирия, рассматривая вошедшего слугу; она стояла у окна, и солнечные лучи буквально просвечивали ее насквозь, настолько она исхудала.
– Все, что угодно, моя госпожа, – ответил Клеон, преклоняя голову.
– Я подписала твою вольную, Клеон, – негромко сказала царица и, увидев, как вытянулось его лицо, улыбнулась и продолжила: – С этого дня ты – свободный человек. И поэтому я буду говорить с тобой, как со свободным гражданином Боспора.
– Зачем… – начал Клеон, но она остановила его взмахом руки.
– Ты оказал Боспору неоценимую услугу и заслужил свою свободу. Не говоря уже о годах преданной службы мне. Так что не будем больше возвращаться к этому вопросу. Все уже решено. – Клеон стоял у входа с растерянным видом, и Гипепирия поманила его рукой. – Подойди!
Он пересек комнату и опустился перед ней на колено, все еще сильный и могучий, как Геракл, но послушный, как котенок. Царица коснулась пальцами его головы, и голос ее дрогнул:
– Мой верный друг, мой Клеон. Я благодарна богам, что они послали мне тебя. – Ее пальцы неспешно гладили короткие вьющиеся волосы гиганта, а голос продолжал звучать, как спокойный поток лесного ручья. – Мы многое пережили вместе, и хорошее, и плохое. Ты помог мне вырастить Гликерию, воспитать ее, и за это я благодарна тебе особо. Я знаю, она тебе как дочь. И она по-своему любит тебя. И хотя она уже стала матерью, для нас с тобой она остается той маленькой девочкой, что любила кататься верхом на своем псе и давала смешные имена домашним птицам, а потом с палкой в руках защищала их от кухарок.
– Помню, – буркнул Клеон, и плечи его вздрогнули.
– Я буду спокойна, если ты присмотришь за ней и ее сыном. – Гипепирия глубоко вздохнула. – Обещай мне, что будешь рядом с Гликерией так же, как был рядом со мной!
Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Они были сухими, такими же сухими, как и у него. Их слезы давно высохли, как высохли от постоянной боли их души, уставшие, истерзанные, но еще сохранившие остатки тепла и надежды.
– Обещаю, царица, – разлепил губы Клеон и удивился силе своего голоса. – Клянусь всеми богами и своей жизнью, что ни один волос не упадет ни с головы Гликерии, ни ее сына!
– Я знала, что могу положиться на тебя, мой друг, – вновь улыбнулась она, и он отметил, как много новых морщин появилось на ее заострившемся лице. – А теперь я хочу побыть одна.
Когда Клеон вышел, Гипепирия пересекла комнату и замерла у мраморной подставки, на которой стояло небольшое бронзовое изваяние богини Афины, ее покровительницы. Лившийся из окна свет освещал отведенный богине угол настолько ярко, что Афина буквально купалась в его лучах – идеально красивая женщина с гордой посадкой головы, которую венчает шлем с высоким гребнем; вьющиеся локоны волос ниспадают из-под него на ее округлые плечи, и кажется, что они шевелятся от дуновения легкого ветерка.
– Благодарю тебя, моя заступница, моя мать Афина, – прошептала царица, опускаясь пред богиней на колени. – Благодарю, что дала сил дожить до этого дня и узреть счастье моей племянницы. Теперь же, когда я знаю, что род наш не прервется, не высохнет его кровь, а моя последняя воля будет исполнена, я готова заплатить тебе свой долг… сполна…
Голос Гипепирии дрогнул, горло сжали спазмы. Она смотрела в лицо Афины, и ей казалось, что по нему текут слезы – две крохотные прозрачные капельки скатывались по гладким щекам богини, как живые песчинки хрусталя. Лишь на мгновение царица прикрыла глаза, чтобы унять биение собственного сердца, как услышала слабое шипение, будто где-то далеко за пределами усадьбы завывал ветер. Она распахнула веки, ища источник шума, и едва не вскрикнула: змея, что выглядывала из-под щита, который держала богиня, смотрела прямо на нее немигающими красными глазами, раскрыв пасть и тихо шипя. Гипепирия почувствовала, как каменеет ее тело, в то время как длинное тело змеи пришло в движение, извиваясь бронзовыми кольцами и выползая из-за щита наружу. Еще немного – и змея начнет спускаться по мраморной подставке к полу.
– Ты посылаешь ее за мной? – спросила у Афины царица, указывая глазами на гада, что шипел все громче и громче.
Богиня хранила молчание, но прозрачные слезы продолжали скатываться по щекам. И тогда Гипепирия поняла, что ответа она не услышит – он уже не нужен, потому что очевиден и так. Она усмехнулась и вытянула руки к подставке. Змея, сверкнув мертвыми алыми глазами, извиваясь, бесшумно поползла вниз.
– Моя жизнь за жизнь моих сыновей! – выкрикнула царица и ощутила острую боль, пронзившую ее исстрадавшееся сердце. Этот крик богине забрал у нее последние силы, тело стало непослушным и словно чужим. Она испугалась, что не удержит руки на весу, но змея уже коснулась кончиков пальцев тонким, как шип, языком. – Я иду к тебе, муж мой, – слабеющим голосом прохрипела Гипепирия, уже зная, что это ее последние слова – на другие просто не осталось времени.
Змея добралась до запястья и впилась в него зубами.
Боли царица не почувствовала, однако воздуха вдруг стало не хватать, и она сделала попытку вдохнуть его в себя, но не смогла – грудь сковало железной броней. А затем внутри сердца что-то оборвалось, словно лопнула тоненькая нить еще теплившейся в Гипепирии жизни.
Она упала на бок у мраморной подставки с поджатыми ногами, как ребенок, свернувшийся в утробе матери. И в открытых, но уже неживых глазах ее застыла радость.
В письме Котиса имелось сообщение, касавшееся лично Лукана. Царь рассказывал о трагической участи трех кораблей римской флотилии, которые погубил шторм, и выражал надежду, что остальные воины благополучно вернутся на родину. Лукан ходил по дому сам не свой, теряясь в догадках, уцелели ли галеры Марциала и Флакка. Возможно, его друзья лежат сейчас на дне понта и кормят крабов, а возможно, им повезло, и они уже на пути в Томы. Смерть Гипепирии настолько потрясла всех обитателей усадьбы, что гибель трех кораблей показалась ничтожной по сравнению с этой утратой. Лукан не отходил от Гликерии, она – от их сына, а Клеон – от тела своей госпожи, которое готовили к последнему путешествию в Пантикапей.
Нашел бездыханное тело царицы он, ее доверенный слуга и друг. Прежде чем позвать родню, Клеон перенес Гипепирию на ложе и уложил так, как будто она умерла во сне. Потом он долго стоял у подставки, буравя статуэтку Афины испепеляющим взглядом (ему известно было о жутком договоре между богиней и госпожой), и только после этого, пообещав себе никогда более не приносить Афине дары, направился к покоям Гликерии сообщить скорбную новость.
Племянница восприняла случившееся спокойно, во всяком случае, внешне. Но никто, даже супруг, не мог знать, какая невыносимая боль наполнила все ее существо. У Гликерии словно отняли часть ее самой, вырвали по живому частицу ее жизни, такую важную и такую необходимую именно теперь. Она страдала оттого, что не всегда уделяла тетке достаточно времени, не всегда была откровенна с ней, но больше всего, что не успела сказать главного: как сильно любит ее. Эти слова постоянно вертелись у нее на языке, но она считала, что ее любовь к тетушке и так видна невооруженным глазом, а говорить об этом вслух требует определенных обстоятельств. И вот царица ушла из жизни – чем не обстоятельство излить душу, – но только она уже не услышит этих запоздалых слов. Гликерия плакала и кляла себя за беспечность, за черствое, эгоистичное сердце. Гипепирия заменила ей родителей, вырастив как родную дочь и отдав столько тепла и любви, каких хватило бы на тысячу маленьких девочек. А она даже не успела попрощаться с ней, сказать последние ласковые слова. Оставаясь одна, Гликерия рыдала в промокшую насквозь подушку, и горе ее было глубоко и безбрежно, как далекий, никогда не виданный ею океан.
Когда тело царицы-матери было подготовлено – омыто и умащено медом, – в маленьком храме усадьбы провели служение, после чего длинная процессия из верховых и телег выехала из ворот в направлении Пантикапея.
– Никак вестовой! – Клеон указал Лукану на мчащегося к усадьбе во весь опор всадника.
Гонец застал процессию в самом начале ее движения, когда последняя телега с прислугой царицы только-только выехала из ворот. Он направил коня прямиком к Лукану и вручил ему небольшую тубу, где обычно хранили пергамент.
– Трибун, письмо из Херсонеса! – доложил он, заинтересованно поглядывая на вереницу повозок и всадников.
– Ты из Феодосии? – поинтересовался Гай, распечатывая пергамент.
– Да, господин. Письмо пришло с кораблем только вчера. Последние дни непогода мешала судоходству.
Письмо было от Флакка. Он обстоятельно описывал гибель римских галер и либурны и то, что произошло потом. В его красноречивом изложении тавры выглядели лишенными человеческого облика злодеями, и Марк выражал надежду, что Марциала погубило море, а не копья или дубины этих дикарей. Лукан не мог с ним не согласиться, и к тому моменту, когда закончил чтение, его уже обуревала такая ненависть к обитателям таврийских гор, что гонец, увидев, как меняется его лицо, всерьез испугался.
– Благодарю тебя за службу. – Лукан бросил ему золотой.
Гонец при виде такой щедрости осмелел.
– По какому поводу такой богатый караван? – кивнул он в сторону процессии.
– Умерла царица-мать Гипепирия! – ответил за Гая Клеон и одарил парня еще одной монетой. – Возвращайся в Феодосию и передай эту скорбную весть. Пусть власти города позаботятся, чтобы она дошла до Херсонеса.
– Все исполню, господин! – выпалил гонец, кивнул трибуну и, развернув лошадь, умчался обратно.
Лукан подъехал к повозке с высоким балдахином, в которой на мягких подушках сидели Гликерия и Туллия. Маленький Сервий спал на руках Гликерии. Она, увидев мрачное лицо мужа и свиток пергамента в его руке, забеспокоилась:
– Что-то случилось, Гай?!
К горлу Лукана подступил соленый комок, но он нашел в себе силы ответить спокойно:
– Погиб Марциал. Он был на одном из разбившихся о скалы кораблей.
– О, боги! – воскликнула Гликерия, прижимая к груди сына – За что они обрушили на нас столько горя, Гай?! За что?!
– Не знаю, дорогая, – ответил он, но перед глазами, как из пелены тумана, возник пылающий Успе и его залитые кровью улицы. – Но за все в этом мире нужно платить.
Гликерия посмотрела на него непонимающе, однако докучать вопросами не стала. Что-то во внешнем облике супруга изменилось, но что именно, она пока понять не могла.