Пантикапей, спустя десять дней

Известия, доставленные Клеоном из стана сираков, повергли Гипепирию в уныние. Она сама плохо понимала, что происходит в ее душе, что терзало ее всю ночь, лишив покоя и сна. На первый взгляд, все складывалось именно так, как она и желала: Зорсин внял ее доводам и отозвал своих воинов обратно, тем самым сильно ослабив союзника. Но можно ли было теперь рассчитывать на то, что Митридат, отчаявшись, начнет искать с Котисом мира или хотя бы возможности уладить их распрю полюбовно, без дальнейшего кровопролития? Зная упрямство и непомерную гордыню старшего сына, Гипепирия сомневалась в его благоразумии даже при таких трагичных для него обстоятельствах. Тем не менее в ее измученном сердце теплилась надежда, и она все утро провела за молитвой у изваяния богини Афины.

Имелась еще одна проблема – царь Зорсин, этот старый змей, непостоянный и непредсказуемый, как ветер степи. Он отослал гонца тайно, с тем чтобы так же тайно его всадники покинули войско Митридата. Могла ли она после такого открытого предательства доверять ему в будущем? Мог ли новый царь Боспора, ее сын Котис, положиться на слово человека, для которого оно – пустой звук? В другое время она бы запретила произносить при ней даже имя этого мерзавца. Но сейчас от владыки сираков, каким бы мерзавцем он ни был, как ни странно, зависело очень многое. И в первую очередь – скорое окончание войны, что перевешивало на чаше весов все остальное…

Рассуждая о положении вещей и стараясь унять душевную боль, Гипепирия присела на скамью в прохладной тени портика. Утро уступало позиции полудню, жаркому, душному, но царице казалось, что это горе сдавливает ее сердце горячими тисками, не позволяя ей полноценно вздохнуть. О, как бы она хотела набрать полной грудью этот обжигающий воздух и забыть навсегда о том, от чего бежала всю жизнь – о распрях, войнах, предателях, о ненавидящих (или непонимающих!) друг друга детях!

– Тетушка! – вырвал ее из пелены мыслей голос племянницы. – Я всюду тебя ищу, сбилась с ног!

– Не пугай меня так, Гликерия, – вздохнув, устало улыбнулась ей царица. – Я давно уже не жду добрых вестей.

Молодая женщина смутилась. Такой изможденной и разбитой, будто на нее свалились все беды мира разом, она видела царицу-мать впервые. Гипепирия словно постарела за один день на десять лет… или даже больше. Гликерия в растерянности стала мять кончиками пальцев ткань платья. Но глаза тетки, еще сохранившие живой и властный блеск, требовали объяснений.

– Прибыл гонец от Котиса. Лисандр прочел мне письмо и просил разыскать тебя.

– В письме что-то важное? О чем пишет мой сын?

– Митридат по-прежнему избегает сражения! – воодушевившись, сообщила Гликерия. – Он продолжает отходить на север по землям сираков. Но их конница уже не с ним. Зорсин решил прекратить войну против Боспора…

Равнодушие, сквозившее во взгляде Гипепирии, заставило ее умолкнуть. Она опустилась на скамью рядом с теткой и тихо поинтересовалась:

– Ты уже знала?

Царица уронила голову.

– Еще вчера. Но не спрашивай, дорогая моя девочка, каким образом мне стало это известно.

– Хорошо, не буду. – Гликерия посмотрела на тетку с неприкрытой тревогой. – И как теперь поступит Митридат? Ведь у него все еще есть войско!

– Он либо найдет свою смерть в последней битве. Либо уйдет так далеко, что мы о нем больше не услышим.

– Как же так? Должен же быть еще какой-то путь?!

Гипепирия посмотрела на племянницу с такой материнской нежностью, что у той увлажнились глаза. Общая тревога, общая боль сделали их еще ближе, хотя у Гликерии и так, не считая Лукана, никого роднее в этом мире не было.

– Я такого пути не знаю, – ответила ей царица отстраненным голосом, как будто обдумывала внезапно пришедшую в голову мысль; затем повернула лицо, и Гликерия ужаснулась его бледности. – Пожалуй, я уеду в усадьбу под Феодосией, дождусь окончания войны там, – сказала она негромко, но с такой твердостью, которая исключала всякую попытку ее переубедить.

– Тогда и я поеду с тобой! – не менее твердо заявила Гликерия.

– В твоем положении, моя девочка, это исключено! – тут же отвергла ее решение Гипепирия.

Однако порыв молодой женщины, идущий из самой глубины ее сердца, уже невозможно было остановить. К тому же она умела быть настойчивой.

– Одну я тебя не отпущу! И потом, рожать, если придется, лучше на свежем воздухе, чем в душном дворце.

Последний довод царицу растрогал, но она сделала еще одну попытку переубедить племянницу:

– А как же Туллия? Ты оставишь ее одну?

– Мы можем взять ее с собой. А не захочет, останется в Пантикапее под присмотром Лисандра ждать своего Флакка.

– И все же я не вижу в этом необходимости, милая. В конце концов, у тебя есть муж! Подумай о нем. Он вернется с войны и не найдет тебя во дворце. Правильно ли так поступать по отношению к нему?

Гликерия на какое-то мгновение задумалась, но длилось оно недолго. В ее огромных зеленых глазах вспыхнули веселые мечтательные огоньки.

– А ведь как это будет замечательно! – Она сложила ладошки на округлом животе. – Мы опять встретимся в нашей усадьбе, как тогда! Но у нас уже будет сын! Или дочь!

Гипепирия глубоко, громко вздохнула, покачала головой. Видимо, упрямство и настойчивость – их семейные черты. А кровь не обмануть. Она поднялась со скамьи, и легкий, почти прозрачный пеплос цвета висевшего над ними нежно-голубого неба невесомой волной опустился к ее стопам.

– Тогда найдем наварха Лисандра. Он поможет нам с отъездом.

На следующее утро, едва воды пролива окрасились первыми лучами солнца, один из торговых кораблей Лисандра вышел из гавани Пантикапея и взял курс на юг. Нельзя сказать, что наварха не удивило желание царицы перебраться вместе с племянницей в дальнее имение под Феодосию. Но перечить царице он не мог и ограничился тем, что убедил обеих женщин воспользоваться морским путем, поскольку тряска на лошадях или даже в телеге имела бы для беременной Гликерии тяжелые последствия. Проявленная им забота о ребенке настолько Гликерию впечатлила, что она в порыве чувств поцеловала Лисандра в заросшую жесткой бородой щеку. И действительно, пребывание на широкой палубе тихоходного морского судна оказалось куда комфортнее передвижения верхом по дорогам царства, зачастую не особо прямым и ровным.

Туллия вначале наотрез отказалась покидать дворец, ссылаясь на опасение пропустить возможное появление в городе Марка. Но перед самым отплытием явилась в комнату Гликерии и заявила, что передумала. Чему ее подруга искренне обрадовалась.

Разумеется, сопровождал царицу в ее путешествии и верный Клеон. Стоя у ограждения палубы и глядя на бегущую за бортом корабля воду, охранник выглядел всецело погруженным в какие-то свои мысли. Но вот посмотрел на ослепительно-белый парус, дувшийся пузырем над их головами, обернулся к Гипепирии и, улыбнувшись, произнес:

– Мне кажется, что все это с нами уже происходило.

– Да, – с грустью усмехнулась она в ответ. – Пять лет назад на таком же судне, под таким же парусом мы покидали Пантикапей. – Царица задержала взгляд на своем телохранителе, который уже давно был для нее не столько слугой, сколько близким другом, и ей вдруг открылось, что за всю ее долгую жизнь он оказался единственным по-настоящему преданным ей человеком. – Но тогда мы тайно бежали из дома, а теперь все не так… совершенно не так, – сказала она, провожая глазами полет чайки, белым пятнышком уносящейся к удалявшемуся берегу.