Эвнон предоставил послам полную свободу передвижения. Но в пределах походного лагеря аорсов. Он намеренно не представил их Котису и Аквиле, сперва желая удостовериться в дружественном расположении к своей особе как юного царя Боспора, так и римского военачальника. Прощупывая искренность намерений новых союзников, он не забывал и о надежности этого союза, который мог принести ему в будущем неплохие барыши. Осмотрев римский лагерь и понаблюдав за воинами, которых они называли «легионерами», Эвнон пришел к выводу, что пешие бойцы этих чужеземцев вполне достойны его царского восхищения. Их оружие, доспехи, но более всего дисциплина пробудили в царе не только зависть, но и врожденное чувство осторожности. «Этот словоохотливый посол был прав, – говорил он себе, – с его народом выгоднее иметь мир». Не осталась без его похвалы и римская кавалерия. Однако собственные всадники, по мнению Эвнона, все-таки были эффективнее. Он сказал об этом Аквиле, и тот сразил его ответом, сообщив, что Рим охотно нанимает в свои армии конные отряды других народов. Эвнон промолчал, но в уме стал прикидывать, какие суммы смогли бы выручить аорсы за службу у латинян. Его воображение рисовало несметные горы богатств и военных трофеев, и он решил, что не имеет смысла и дальше держать дорогих гостей взаперти.

После того как армия Боспора навела ужас на местное население, Котис и Аквила пришли к единодушному мнению, что следует незамедлительно возобновить преследование Митридата. Тот факт, что бывший царь лишился конницы сираков, еще не означал, что у него не осталось зубов, чтобы драться. И даже свежие отряды аорсов, которые привел в армию противника лично царь Эвнон, вряд ли заставили бы его отказаться от своих планов.

– Пока гадюка ползает, она кусается! – сказал как-то Котис Аквиле, и префект поразился такому необычному сравнению в отношении родного брата.

Как бы то ни было, но до того, как обе армии – Боспора и аорсов – выйдут на марш, этикет требовал оказать надлежащее уважение высокой особе – царю союзников Эвнону. По этому поводу в царском шатре Котиса накрыли столы, и на скромный походный пир были приглашены все высшие офицеры войска. Эвнон сообщил своим гостям, что они идут на прием вместе с ним, в последний момент и долго наслаждался зрелищем их вытянувшихся физиономий. Но правда состояла в том, что новость эта была воспринята каждым из послов по-своему. Кезона такая неожиданная «свобода» озадачила, хотя он и ждал встречи с Луканом, как глотка оздоровляющего воздуха. Диомена же бросало в дрожь от одной лишь мысли, что ему предстоит столкнуться лицом к лицу с префектом Аквилой. И пусть римлянин не знал, кто стоит за покушением на него в Херсонесе, чья воля направляла руки наемных убийц, Диомену от этого знания было не легче. Уже одно то, что придется сидеть за одним столом с человеком, у которого он намеревался отобрать жизнь, лишило его аппетита. Тем не менее, чтобы не огорчать царя, они выразили ему глубочайшую благодарность за оказанную им высокую честь.

– Сопровождать тебя, владыка, на таком значимом мероприятии, – склонив голову, заявил Кезон, – доставит нам, скромным людям, огромное удовольствие.

– Ну-ну, не стоит благодарить, – снисходительно заулыбался Эвнон и хитро прищурил один глаз. – Вкусно покушать любят все. Или просто покушать. Да?

Лагерь аорсов располагался в полумиле от союзников, и резвые лошадки быстро доставили их скромную процессию прямо к шатру Котиса. Большой, алого цвета, он словно впитал в себя пролитые его хозяином реки крови. А черные полосы по углам напоминали ребра животного, нелепо торчащие в разные стороны.

Кроме послов Эвнон взял с собой пятерых вождей, что прибыли с ним накануне, и еще троих, возглавлявших отряды, посланные им раньше и уже побывавшие в битве. Такое количество знати он посчитал достаточным, чтобы запечатлеть свое уважение царю Боспора и его римским друзьям. В то же время в расположении кочевников оставалось достаточное количество командиров, которые в случае крайней необходимости могли принять управление ордой на себя. И хотя Эвнон не видел угрозы со стороны Котиса, его покровителям из далекой Империи, как догадался Кезон, он все еще не доверял. Именно поэтому они с Диоменом являлись для него тем щитом, которым царь аорсов прикрывался от возможной провокации. Вместе с тем он наглядно демонстрировал союзникам свою цивилизованность, а живые и здоровые посланники были лучшим доказательством его лояльности.

Когда они вошли, в шатре уже собрались все приглашенные Котисом офицеры. Эвнон остановился на пороге и обвел присутствующих орлиным взглядом. Он намеренно задержался с прибытием, и теперь, раздуваясь от важности, ловил на себе любопытные взгляды римских и боспорских командиров. Золотые украшения, надетые им поверх куртки и на кисти рук, горели ярче светильников и стоили целое состояние; на одни только ножны длинного меча, золотая отделка которых пестрила драгоценными камнями, пожалуй, можно было купить табун лошадей. Не менее роскошно выглядели и вожди аорсов: подвески, браслеты, украшенное золотом и серебром оружие – все это, выставленное напоказ, словно бросало вызов собравшимся в шатре офицерам, тем, кто называл себя цивилизованными людьми, а их – варварами. Появление аорсов произвело поистине ошеломляющий эффект, но Котис не дал паузе затянуться.

– Приветствую тебя, царь Эвнон! И твоих славных воинов! – громко произнес он, и вокруг мгновенно водрузилась тишина. – Благодарю, что принял мое приглашение. Это честь для меня, для всех нас! – Он обвел взглядом командиров, задержался на Аквиле. Потом улыбнулся Эвнону, как старому доброму приятелю, радушно, открыто, и указал рукой на длинный стол, занимавший половину шатра. – Присаживайтесь, нужно скрепить наш союз хорошим вином. И хорошей едой.

* * *

Офицеры рассаживались по своим местам, согласно рангу и возрасту. Маний Марциал оказался рядом с Пеллой, но дальше от Котиса, по правую руку от которого, во главе стола, сел Аквила. Эвнон занял второе почетное место, по левую руку от юного царя, подчеркнув тем самым свой статус главного союзника Боспора.

– Никогда бы не подумал, что буду сидеть за одним столом с сарматами, – обратился к Лукану Марциал, наклоняясь вперед, чтобы его видеть. Луций Пелла сидел между ними, постукивая пальцами по краю столешницы, и щурился на компанию аорсов, усаживавшихся как раз напротив них.

– В таком случае можешь расслабиться, – ответил он за Гая, – и получить от этого ужина удовольствие.

– Я в любом случае его получу, – сказал Маний, поглядывая на жаренную с травами дикую утку и вновь обращаясь к другу: – Что-то не так, Лукан?

– Напротив, теперь все стало на свои места! – отозвался тот, поднимаясь со стула и прикладывая кулак правой руки к сердцу.

– И я рад тебя видеть, трибун! – произнес чернобородый крепыш в римской тунике, отвечая ему тем же жестом.

Марциал не сразу разглядел его в нарядной группе аорсов, но теперь, когда тот обменялся с Луканом приветствиями, он приметил еще одного странного гостя. Рядом с высокими, широкоплечими сарматами, одетыми в расшитые узорами одежды, тот выглядел бледным заморышем в старых обносках. Маний никогда раньше не видел этого человека, и поэтому удивился, когда тот стал что-то живо обсуждать с бородачом, в котором Марциал наконец узнал Кезона. И когда Котис объявил тост за царя аорсов Эвнона, их надежного и сильного союзника, они втроем с радостью ударились чашами. При этом спутник Кезона так и не поднял глаз, а вино выпил одним залпом, не отрываясь от чаши.

И никто из них, разумеется, не заметил, с каким вниманием следит за их движениями виновник торжества, за здоровье которого они только что пили. И как легкая, едва заметная улыбка появляется на его заросшем густой бородой лице.

* * *

– Этот человек опаснее Митридата и Эвнона вместе взятых, – глотая слова, бубнил Диомен, прижавшись к Кезону, точно к мачте попавшего в бурю корабля. – О-о, уж с ним-то Котис точно выиграет войну! Будь уверен!

– Да я и так уверен в исходе этой войны, – отвечал ему Кезон, одновременно обмениваясь фразами со своим римским знакомцем.

– Я об Аквиле говорю, да послушай же ты меня, болван!

Последнее слово Кезона возмутило. Он глянул на боспорца так грозно, что тот съежился, точно от удара бича.

– Повтори, что ты там говорил о «болване»!

– Я совсем не то имел в виду, дорогой друг! Оговорился, прости! – поспешил извиниться Диомен и опять зашептал, чуть ли не в ухо напарнику: – Я лишь предупреждал, что Аквила весьма опасный человек. И опытный политик. Ему не составит труда подчинить своей воле, а значит, и своим интересам нашего молодого царя. И кто тогда будет править Боспором?! Внешне, конечно, Котис. А по факту – римский префект!

– Ты, уважаемый, не передергивай, – хлопнул его по плечу Кезон, – а лучше закусывай. Боспор в любом случае – уже провинция Империи. Как, впрочем, и вся Таврика. Ну а Котис… – Он пожал плечами. – Наместник Рима в собственном царстве. Как-то так.

– Так-то оно так. Но как бы Аквила не начал свою политическую игру.

– Да успокойся ты! – не выдержал Кезон. – Жужжишь как муха! Дай мне пообщаться с другом и спокойно поесть. Или завяжу рот.

Диомен насупился и уставился в тарелку, на которой уже остывала куриная ножка, извлеченная им ранее из общего блюда в центре стола. Тупоголовый напарник его не понимал, или не хотел понимать. Но он-то знал префекта давно, еще по Вифинии. В этой римской провинции Аквила проявил себя не только как талантливый организатор, но и как красноречивый, умеющий убедить толпу оратор, по сути, отодвинув своего соправителя на задний план. Исходя из этого, Диомен вполне обоснованно допускал, что на Боспоре может повториться нечто подобное. Впрочем, если рассуждать логически, Риму выгоднее иметь на троне царства послушного юного Котиса, чем переполненного амбициями соплеменника, которого к тому же не примет боспорский народ. Такие умозаключения Диомена несколько успокоили, и он с удовольствие расправился с куриной ножкой, запив ее доброй порцией великолепного вина (а в винах он толк знал!). Светловолосый трибун, с которым беседовал Кезон, его не интересовал, хотя он сразу узнал в нем того самого молодого офицера, который сражался рядом с Аквилой на улице Херсонеса и помог тому избежать смерти. Куда более интересны были ему три человека, занимавшие за столом главенствующие места. И Диомен переключил на них все свое тренированное внимание, по возможности ловя каждое их слово.

– Мы теряемся в догадках, – говорил варвару Эвнону царь Котис, – что побудило кавалерию сираков покинуть Митридата? Приказ их вождя Зорсина? Или собственное благоразумие?

– Я бы не назвал трусость или предательство благоразумием, – с усмешкой в рыжей бороде отвечал Эвнон. – И потом, какая нам разница! Главное, что они уже не с ним, и войско его ослаблено.

– Это так, оно ослаблено. Но все еще способно вести боевые действия.

– Тем лучше! – Эвнон хохотнул. – Значит, мечи моих воинов не заскучают в ножнах.

– Мы в этом нисколько не сомневаемся, царь, – улыбнулся ему Аквила.

– Мое слово твердо, как эта земля! – Повелитель аорсов топнул сапогом по земляному полу палатки. – А кони моих всадников быстры как ветер. Митридату не уйти от них, куда бы он ни направился. – Он вновь хохотнул. – Хотя, по большому счету, ему и идти-то некуда! Разве что скрыться навсегда в холодной Гиперборее!

– Пожалуй, для него это был бы наилучший выход, – вздохнув, сказал Котис.

– Каждое решение имеет свои последствия, – мягко заметил Аквила. – Твой брат, царь, принял решение, за которое теперь расплачиваются своими жизнями воины Боспора и Рима, и местные жители, которым нет никакого дела до распрей чужих правителей.

Диомен напрягся, увидев, как побледнело лицо Котиса при упоминании страданий, каким подверглись дандарии, меоты и другие племена здешних земель. Но юный царь быстро совладал с собой, и неожиданная жесткость его голоса вынудила Диомена вздрогнуть.

– Пока идешь к цели, неизбежно испачкаешься. Чистым ничего стоящего не добьешься.

Теперь пришла очередь удивиться Аквиле и Эвнону. Они одновременно посмотрели на Котиса, словно у того на гладко выбритом лице вдруг выросла борода, такая же густая и рыжая, как и у владыки аорсов. Возникшую паузу прервал Эвнон.

– Если мой друг, царь Котис, имеет в виду сожженный им Успе, – он сделал неопределенный жест рукой, будто отгонял мошкару, – могу вас уверить, я сам поступил бы точно так же. А если бы не нашлось под рукой Успе, то сжег другой город, все равно какой. В этом поступке главное – цель. И поскольку местные землепашцы бегут прочь, как от степного пожара, бегут, как зайцы, поджав хвосты, выходит, что цель достигнута.

Эвнон замолчал, и Диомен поразился тому, каким кровожадным огнем горели его глаза, пока он говорил. «Если эти скотоводы надумают выйти за пределы своих земель в поисках новых пастбищ, не хотел бы я оказаться у них на пути», – посетила его невеселая мысль, но слова Аквилы переключили мысли на иное.

– Именно потому, что поставленная цель нами достигнута, – все так же мягко заговорил префект, – мы начинаем движение ко второй цели. Нет смысла задерживаться здесь и терять драгоценное время. Даже если Митридату особо некуда отступать, мы не можем знать, как поведет себя в будущем царь Зорсин.

– Полностью тебя поддерживаю, командующий Аквила. – Эвнон подставил опустевшую чашу прислуге, чтобы ее наполнили, но от Диомена не укрылось, как покоробило аорса, когда префект употребил в отношении его давнего соперника титул «царь».

– Не думаю, что наш поход стоит начинать завтра, – с усмешкой заметил Котис, окидывая взглядом пиршественный стол, за которым римляне и сарматы уже пили вместе. – Перенесем его на день.

– Я как раз подготовлю депеши в Пантикапей и Танаис, – кивнул Аквила.

Эвнон же повернул голову к той части стола, где сидели Диомен и Кезон. Но, к великой радости боспорца, во взгляде его отсутствовали те лисьи огоньки, которые обычно предшествовали какой-нибудь странной выходке. Диомен с облегчением перевел дух и толкнул Кезона в бок.

– Давай, что ли, выпьем с тобой за наше здоровье!