Земли сираков и меотов, это же время

Армия ускоренным походным маршем двигалась на север, к Танаису. Справа от нее находилось побережье Меотиды с населявшими его племенами меотов. Однако ни один житель этой цветущей земли не изъявлял желания присоединиться к Митридату. Селения встречали Котиса чуть ли не цветами и хлебом, поэтому необходимость и дальше сжигать поселки и городки отпала сама собой. Но если на воинов Боспора и Рима смотрели по большей части с любопытством, то на аорсов – с недоверием и опаской. Сарматы вообще вызывали у местных жителей двоякие чувства. С одной стороны, они были выгодными соседями в плане торговли и надежной защиты в случае нашествия других кочевников. А с другой, никто не мог быть уверенным до конца, что они же сами тебя и не пограбят. Власть, например, могла перейти к новому вождю, более алчному и злому, чем прежний. Могла возникнуть кровавая разборка из-за пустяковой ссоры при товарообмене, и тогда в селении хоронили мужчин. Хорошо, если одного или двух. Случалось, что сарматские кинжалы и мечи укладывали в землю с десяток поселян. Впрочем, случалось такое довольно редко, но в память народа откладывалось на века.

Все это время Котис пребывал в хорошем расположении духа. Его армии никто не оказывал сопротивления, местное население либо открывало ему ворота, либо пряталось непонятно где, оставляя пустыми свои жилища. Аквила посоветовал не сжигать покинутые поселки, давая возможность их жителям вернуться домой.

– В этом случае они не будут проклинать нас за все свои беды, – объяснял он Котису мотивы такого решения, – и в будущем, возможно, примут нас как союзников и друзей.

Лукан, ехавший по левую руку от царя и слышавший каждое слово их разговора, был вынужден согласиться с рациональностью доводов префекта, который между тем продолжал развивать свою мысль:

– Мы вступаем на земли сираков. А слухи в этих краях распространяются со скоростью степного пожара. Не ошибусь, если предположу, что, услышав о нашем миролюбии в отношении тех, кто не выступает против нас с оружием в руках, здешнее население узрит опасность уже в Митридате. В нем, а не в нас они будут видеть корень зла, пришедший на их землю!

– А как же Успе? – подумав, спросил Котис. – Вести об участи этого города бегут впереди нас.

– Не стоит идеализировать местных варваров. Каждый из них, как, впрочем, и большинство в нашем мире, заботится лишь о собственной шкуре. Скорее всего, они будут считать, что граждане Успе сами накликали беду.

– А потом сами же и подпалили свой город.

– Да хотя бы и так. – Аквила равнодушно пожал плечами. – Свидетелей нет, а людское воображение нарисует такие картины, какие ему удобны.

Лукан внутренне содрогнулся. Префект, которого он безмерно уважал как командира и как человека, спокойно говорил о вещах, от которых самого Гая бросало в дрожь. Война может оправдать многое. Но только не равнодушие! Она может списать насилие на вынужденную меру и похоронить истину под обломками разрушенных зданий. Может сделать из обычного убийцы героя и, наоборот, из благородного героя – жестокого убийцу. Но война – это и есть убийство. Причем убийство массовое! И сколь бы ни велико было горе, которое она несет с собой, подобно чуме, выкашивающей целые народы, место состраданию всегда должно найтись. Не в сердце, так в делах. Иначе чем тогда человек будет лучше дикого зверя?

– Не совсем так! – неожиданно для себя усмехнулся Лукан. – Свидетели остались! Население первой, соседней с Успе, деревушки успело укрыться в лесу. Они лишились домов, но сохранили жизни.

Его развеселила сама мысль, что план по зачистке территории дал сбой. Тогда за эту оплошность никого не наказали, посчитав событие такого масштаба незначительным. И вот теперь выяснялось, что было бы лучше, если б умерли все – все жители Успе и его окрестностей.

Котис, вспомнив ту историю, нахмурился. Аквила же не придал словам трибуна видимого значения.

– Будем считать, что их спасли боги, – высказал он первую пришедшую в голову мысль. – И так скоро будут считать все.

– Возможно, – согласился с ним Котис. – Божественное вмешательство всегда вызывало у людей внутренний трепет. И никогда не поддавалось сомнению.

– А большего нам и не нужно.

– Если ограничиться новой легендой об Успе, то я с тобой соглашусь. Но, префект, у меня большие планы на будущее!

– Я имел в виду исключительно наши деяния в этом несчастном городке. – Аквила с почтением чуть склонил голову. – И нисколько не сомневаюсь, что Боспорское царство будет процветать.

– Направляемое моей рукой, – поправил его Котис.

Префект еще раз почтительно кивнул:

– Разумеется, царь, твоей крепкой рукой.

Беседа царя и префекта начинала Лукана утомлять, и поэтому появившиеся из-за пригорка всадники, мчащиеся к ним во весь опор, воспринялись им как подарок судьбы. Он насчитал не более десятка человек. Однако за ними вскоре показались другие, уже большие числом, но двигавшиеся не так быстро. Первая десятка неслась лихим галопом; плащи, серые от степной пыли, развевались за спинами наездников, как грязные трепещущие языки. Белый плюмаж на шлеме первого всадника трепетал на ветру, он напоминал птицу, готовящуюся взлететь с отполированного до блеска железа.

«Марциал!» – узнал Лукан рыжую кобылу друга, а вслух произнес:

– Турма разведки возвращается.

– И, видимо, у них есть что нам сообщить! – добавил Аквила.

Подъезжая к царю, Маний Марциал придержал лошадь и, когда поравнялся с командирами, четко и бодро доложил:

– Мы обнаружили первое становище сираков. Оно покинуто ими только вчера.

Котис посмотрел на префекта, невозмутимо восседавшего на своем сером красавце-жеребце.

– Что это может означать?

– Лишь то, что Зорсин избегает столкновения. – Аквила наморщил лоб и выдвинул собственное суждение: – Маловероятно, что он хочет заманить нашу армию вглубь своей территории для того, чтобы, измотав маршами, дать бой.

– Но такое все-таки возможно?!

– Не думаю, – ответил за префекта Марциал и протянул царю две сарматские стрелы, туго связанные между собой белой тесьмой. – Мы обнаружили это в покинутом кочевье.

– Где именно? – заинтересовавшись, попросил уточнить Аквила.

– В центре стойбища, у столба с какими-то знаками… или узорами.

– Это священный столб сираков с ликами их предков, – с серьезным лицом объяснил префект. – А стрелы – их послание нам.

– Послание, с каким смыслом? – Внешне Котис был совершенно спокоен, и лишь вспыхнувшие в глазах огоньки выдавали его внутреннее нетерпение. – Мы можем его понять?

– Нужно обратиться к аорсам, это по их части, – предложил Лукан.

Котис вернул стрелы Манию, распорядившись:

– Попроси от моего имени царя Эвнона растолковать это. – И, улыбнувшись, прибавил: – Уверен, ему будет любопытно узнать, что хочет сказать нам его друг — царь Зорсин.

Марциал в сопровождении десятка своих людей умчался к колонне аорсов, на ходу отослав остальную часть турмы в расположение алы. Лошади его всадников еще сотрясали копытами степь, а Гай уже одну за другой строил догадки по поводу смысла странного послания сираков. Выглядело оно не только странно, но и в какой-то мере символически, словно Зорсин, напоминая о себе, проверял противника на сообразительность. При других обстоятельствах это бы выглядело, по меньшей мере, забавно. Но только не в ходе боевых действий на чужой территории. И не в случае с сарматами, о хитрости и коварстве которых на Боспоре ходили легенды.

* * *

Эвнон лишь мельком взглянул на жиденький пучок стрел, и лицо его приобрело настолько довольный вид, что Марциал невольно улыбнулся. Заметив за спиной царя, в окружении охраны, Кезона, он едва заметно кивнул ему.

Между тем правитель арсов вновь напустил на себя подобающий его положению вид – важный и бесстрастный.

– Зорсин не желает воевать с нами. – Он потряс зажатыми в руке стрелами. – Этим посланием вождь сираков сообщает, что стрелы его воинов не покинут своих колчанов.

– А что означает белый цвет бечевки, которой они перетянуты?

Маний ждал уточнения, но Эвнон не торопился, рассматривал стрелы, прищурив глаз, как будто обдумывал, что именно сказать. Наконец протянул пучок римскому офицеру, пояснив:

– Белый цвет – цвет мира. Передай царю Котису, что Зорсин готов пойти с ним на примирение. Таков смысл послания.

– Это все? – Марциал выжидающе посмотрел на аорса.

– Разве этого мало?! – Эвнон наигранно вскинул густые брови.

– Благодарю тебя, царь. Я передам твои слова Котису.

Когда римлянин убыл, Эвнон взмахом руки подозвал Кезона.

– Ты все слышал, друг мой? – Он намеренно обращался к послу подобным образом, подчеркивая тем самым свое особое расположение к нему.

– От первого до последнего слова, повелитель, – ответил Кезон, в свою очередь, легким наклоном головы выказывая царю уважение.

– Что можешь сказать по этому поводу? Мне интересны твои мысли.

– Вполне объяснимое поведение загнанной в угол дичи, что только подтверждает твои же слова, владыка.

– Какие именно слова?

– Что вождь Зорсин – не полный дурак.

Эвнон, словно вулкан, взорвался смехом. Он смеялся так громко и сильно, что несчастный жеребец под ним мотнул мордой и протестующе заржал. Наконец, переведя дух и успокоившись, царь произнес, понизив голос так, чтобы его мог слышать только римлянин:

– Я не для того привел сюда моих славных воинов, чтобы победу разделили между собой Боспор и Рим. Мне тоже нужна ее часть. Поэтому, друг мой, я немедленно отправлю самых быстрых всадников на поиски Митридата. Пусть они посчитают его перышки и спровоцируют на бой.

– Не слишком ли велик риск? – усомнился в его затее Кезон.

– Не вижу здесь никакого риска, – отмахнулся Эвнон, прищурив глаза и почти прошептав: – А заодно проверим, насколько можно доверять слову Зорсина.

Вот тут Кезон действительно подивился незатейливой хитрости аорса:

– Я в очередной раз поражен твоей мудростью, повелитель. Могу тебе в этом чем-то помочь?

– Оставайся при мне – и увидишь день моей славы, – с полной серьезностью проговорил царь и повернулся к одному из вождей, чтобы отдать нужные приказы.

* * *

Когда случается солнечное затмение, весь мир погружается во мрак. Правда, на незначительное время, но его вполне достаточно, чтобы человека, наблюдающего это непостижимое для его разума явление, обуял животный страх. Он начинает молить богов о пощаде, о прощении грехов прошлых и грехов будущих, которые он, возможно, совершит. Он ищет первопричины божьего гнева в поступках других людей. И находит их. И тогда его злоба, его ненависть выплескиваются на них. Но этот хаос, порожденный руками самого человека, только усиливает уже царящий вокруг ужас, сгущая и без того мрачные краски черной непроглядной тьмы.

Нечто подобное солнечному затмению и связанному с ним ужасу обнаружил Митридат внутри себя.

Этим утром дозорные наблюдали крупный отряд аорсов, который полдня кружил вокруг их лагеря. Презрев опасность встречной вылазки, сарматы пускали в его сторону стрелы, выкрикивали оскорбления, но в конце концов удалились, оставив после себя вытоптанный их лошадьми круг травы и незримое послание: «Я рядом, я иду за тобой!» От кого именно было это послание – от Котиса или Аквилы, или от Эвнона – не играло роли. Они его нашли – и это являлось главным.

Никогда раньше Митридат не ощущал себя таким опустошенным. Одиночество вползло в его душу черной плотной массой, подобно луне, поглощающей солнце, и не оставило в ней ни лучика света, ни уголка для тепла. Ночь, холод и боль – все, что досталось ему в наследство от его же собственных амбиций, от его неуемного желания вернуть трон. Трон, который был его по праву наследства! Но в этом и заключалась вся горькая ирония судьбы. И в этом крылась причина его нынешнего состояния – досады, уныния, разочарований. Митридат пытался пробиться к свету яростью, но вспоминал погибшего Теламона, своего единственно друга, и одиночество становилось еще явственней, еще ощутимей, словно опухоль, поражая все здоровые клетки тела. Разумом, который еще подчинялся его воле, он понимал, что обязан найти какой-то выход – для себя и для своих людей, не покинувших его даже сейчас. Однако внутренняя опустошенность лишила сил поднять поникшую голову, не говоря о том, чтобы выйти из шатра и обратиться к своим воинам с воодушевляющей речью. И все же… все же, из последних сил он лихорадочно искал спасительный выход.

В какой-то момент возникло желание собрать в железный кулак остатки катафрактариев и возглавить их, выставив позади всю имеющуюся у него конницу. Ударить этой силой по врагу и пробить себе путь к свободе. Или же погибнуть, как воин, в неравной сече. Однако сколько его людей ляжет тогда рядом с ним в политую их кровью траву?! Заслужили ли они эту смерть? Он борется за власть против самозванца и Рима. А за что должны сложить свои головы поверившие ему дандарии? Тех боспорских солдат, что пришли вместе с ним, в большинстве своем дома никто не ждет. Но дандариев, этих смелых, отчаянных мужчин, ждут семьи, ждет теплый очаг. Ради какой цели должны умереть они?

Митридат вдруг вспомнил, что его самого никто и нигде не ждет. Разве что престарелая мать еще проливает слезы по своему первенцу, который, не послушав ее, поддался справедливому желанию править самостоятельно, без опеки Рима, но потерпел неудачу.

Он сжал кулаки и вскинул голову. В глазах, внезапно прояснившихся, возникла решимость отчаявшегося человека. Он сделает этот последний шаг! Но не потянет за собой в бездну гибели преданных ему людей. Пусть это будет его прощальный дар тем, кто оставался с ним до самого конца.

Набросив на плечи плащ, Митридат вышел из шатра. Стража приветствовала его ударами о землю копий. Он коротко кивнул фракийцам и направился к палатке их командира, но встретил того на полпути. Старый служака, видимо, шел к нему с докладом и весьма удивился, сообразив, что Митридат сам направлялся к нему. Тем не менее, не подав и виду, что озадачен, фракиец сразу изложил суть дела.

– Государь, я настаиваю, чтобы мы незамедлительно свернули лагерь и покинули это место. Вернулась разведка. Армия Котиса в дневном переходе от нас!

– А где аорсы? Они с ней или идут отдельно?

Вопрос царя запутал командира окончательно. Не понимая, какие мысли тревожат голову Митридата, он все же разъяснил как мог:

– Не совсем. Они двигаются параллельно армии, но на значительном расстоянии, в милю или даже более того. Разбивают отдельные лагеря и почти не общаются.

– А как же согласованность в действиях?

– Разведчики видели носящихся туда-сюда вестовых.

– Эвнон не изменяет себе! – ухмыльнулся Митридат. – Не доверяет никому, кроме себя. Хотя и правильно делает. Мне стоило брать с него пример.

– Государь! – напомнил о себе фракиец. – Еще есть вести о сираках.

Он умолк, ожидая реакции царя и его возможной вспышки гнева. Однако Митридат лишь устало покачал головой.

– Говори! – В голосе сквозило безразличие, и, по-видимому, не только к предавшему его племени сарматов, но и ко всему, что последовало за этим предательством.

Командир попробовал представить всю тяжесть той боли, какая досталась его повелителю, и как будто сам, своими плечами и своим зачерствевшим в бесчисленных битвах сердцем почувствовал ее, пропустил через себя… и ужаснулся. Такой океан страданий не мог бы вынести ни один смертный! Но его царь, его полководец нес это бремя с достоинством истинного правителя, спрятав глубоко внутри израненной души, и продолжал при этом оставаться для своих воинов неоспоримым лидером.

– Сираки гонят свои стада на север, к Танаису, – сказал он, опуская глаза, словно в этом имелась его вина. – Туда же переместилась и ставка Зорсина.

– Конечно, не для того, чтобы напоить лошадей, – попробовал пошутить Митридат.

– Они собираются все в одном месте, – уточнил фракиец.

– И уж точно не для того, чтобы дать Котису отпор. – На этот раз слова царя прозвучали как утверждение.

– Этого мы не знаем. Во всяком случае, для меня душа кочевника – потемки.

– Я думал так же, пока не познакомился с ними ближе. – Митридат вдруг точно сбросил с плеч, одним их движением, давивший на него груз проблем; глянул на командира удивительно ясным взором и произнес: – Уводи наших людей на восток. Передай вождям дандариев, что я освобождаю их от клятвы, пусть возвращаются в свои становища. Война закончена. Это мой последний приказ. И это все, что я могу для вас сделать.

Старый воин смотрел на царя широко распахнутыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Он будто остолбенел и онемел одновременно. Однако решительность, с какой говорил царь и с какой зашагал к своей лошади, не оставляла места для сомнений.

– Государь! – с огромным трудом выдавил он из себя крик.

Митридат обернулся и, опережая его слова, покачал головой:

– Не нужно. Одному мне будет проще добраться…

Он не закончил фразы, но фракиец и так уже догадался, куда направляется его владыка. Силуэт всадника, удалявшегося к воротам лагеря, размывали вечерние сумерки, а он все не мог заставить себя сдвинуться с места, чтобы пойти и выполнить последний приказ своего царя.

* * *

Полог шатра распахнулся так резко и так шумно, что Эвнон схватился за меч, который всегда держал рядом. Сев на ворохе шкур, заменявших ему постель, он какое-то время таращился на вход, где с не менее растерянным видом застыл его охранник.

– Что стряслось?! – процедил сквозь зубы Эвнон, видя в приоткрытый проем, что рассвет только-только занимается, и от этого начиная закипать. – На нас напал Митридат?!

Охранник сглотнул и вытянул руку в предрассветные сумерки.

– Он не напал. Пришел сам, – проговорил осипшим от волнения голосом.

– Кто пришел сам? – не сразу понял Эвнон, а когда до него стал доходить смысл сказанного воином, выпучил на того глаза.

Видимо, вид его был настолько ужасен, что охранник сделал шаг назад и повторил более громко и точно:

– Митридат в нашем лагере. Один. Приехал сдаться тебе, владыка.

Эвнон вскочил, точно ужаленный змеей, заметил, что все еще сжимает в руке меч, и отбросил его в сторону, затем заорал так, что пламя светильника на столбе подпорки встрепенулось и потухло:

– Так ведите его сюда! Немедля!

Стражник исчез со скоростью степного ветра, а Эвнон замер в центре шатра, лихорадочно соображая, что все это может значить. Уловка бывшего царя Боспора или их с Зорсином хитроумный план? Но Митридат прибыл в его лагерь один! Внезапно, как удар молнии, озарила догадка: прибыл-то он в его лагерь, не к младшему брату, а с аорсами у Митридата до недавнего времени конфликтов не возникало.

«Вот и пришел мой час, – улыбнулся Эвнон. – Митридат сдался мне, и значит, закончил эту войну Я! – Он оглянулся, пытаясь разглядеть в темноте сапоги и кольчугу, сплюнул с досады. – Надо срочно послать за римлянином! Пусть узрит мой… триумф! Так они, кажется, называют в Риме подобные моменты. Заодно будет свидетелем при наших переговорах».

Он выглянул наружу, приказав одному из охранников:

– Кезона ко мне! Живо! И второго, переводчика, тоже тащите!