Котис приказал сжечь дотла еще одно селение, которому не повезло только потому, что находилось оно неподалеку от несчастного Успе. Накануне полыхала ярким пламенем деревушка пахарей, прибившаяся к притоку Гипаниса севернее городка, но жители ее успели уйти в горы и тем самым сохранили свои жизни. Второй небольшой поселок отстоял от Успе чуть дальше и западнее, и его обитатели не имели возможности спастись в горах – для этого им потребовалось бы пересечь долину, а она находилась под контролем армии боспорского царя. У жителей оставался единственный путь бегства – по реке, и они в спешном порядке, поскольку лодок на всех не хватало, стали сооружать плоты. Кавалерия врага ворвалась в селение, когда погрузка в челноки и на плоты шла полным ходом…
Вызвавшись командовать карательным отрядом боспорской кавалерии, Лукан преследовал единственную цель – удержать солдат от бессмысленной бойни, ну или хотя бы свести ее к минимуму. Его глубоко впечатлил рассказ Марциала о жестокости, с которой вырезали жителей Успе у восточных ворот города, не пощадив при этом ни стариков, ни детей. Поэтому, чтобы как-то задержать кавалеристов, он отдал приказ сжигать по пути дома. Поджоги и грабежи хижин на какое-то время отвлекли боспорских воинов от продвижения вперед, и когда они на взмыленных лошадях выскочили, наконец, к берегу реки, поселяне уплывали прочь. Прихватив нехитрый скарб, они рыдали, глядя, как горят их дома, и грозили недругам кулаками. Некоторые смеялись, радуясь, что успели сбежать, и показывали кавалеристам непристойные знаки. Один юнец, стоявший на последнем плоту, повернулся к суровым воинам Боспора спиной, спустил портки, задрал рубаху и, нагнувшись, показал им белый зад. Его сородичи зашлись смехом, и в их сторону полетели дротики. Но все они, не достигнув цели, ушли в воду.
– Проверьте сараи и амбары у пристани, – распорядился Лукан, – они не могли забрать с собой все припасы.
Всадники рассыпались по площади, обшаривая еще не занятые огнем строения. С Луканом осталась дюжина человек, посмотреть, что будет дальше. Некоторые воины уже кривили в ухмылке рты – ниже по течению, у брода, переполненные людьми плавучие средства поджидали сарматы Эвнона.
Гай до последней минуты надеялся, что жители поселка успеют миновать мелководье до того, как до него доберутся аорсы. Кочевники подоспели как раз вовремя, чтобы рассредоточиться вдоль берега реки за ее поворотом. Они уже вынимали из чехлов луки, а из колчанов – стрелы, которые неторопливо, со знанием дела, накладывали на тетивы. Первые ряды их въехали в воду по брюхо лошадей, что позволяло всаднику свободно дотянуться до середины реки копьем. Дальше течение убыстрялось, и аорсы не рискнули заходить глубже.
Ничего не подозревавшие поселяне шумно переговаривались, но, как только увидели, что ждет их за поворотом, разразились таким криком ужаса, что по спине Гая пробежал мороз. Притихли даже боспорцы, находившиеся рядом.
Аорсы подпустили челноки ближе и спустили тетивы луков. Одна за другой стрелы пронзали тела людей, и те, как рассыпавшиеся орехи, падали за борт. Со свистом, подобным шипению тысячи змей, летел новый рой – и новые жертвы этого жуткого шелеста исчезали в воде. Беглецы уже не кричали, не молили о помощи своих богов. Они лишь вскрикивали, когда получали удар стрелой, и, взмахнув руками, вываливались с лодки. Тех, кто чудом уцелел или был ранен, доставали длинные сарматские копья. Несколько лодок перевернулось, и они продолжили движение по течению вверх дном, утаскивая за собой красный пенистый след. Место переправы бурлило, точно река на подходе к водопаду. Прозрачный голубой поток превратился в мутно-серую массу с кровавыми пузырями и пятнами, которые медленно расползались к обоим берегам.
Видя участь соплеменников, люди на плотах стали прыгать в воду, и кто вплавь, а кто вброд пытались добраться до противоположного берега. Сарматы не дали спастись ни одному из них. Мертвые неподвижные тела сносило течением вниз. Ну а те, кому посчастливилось добраться до земли, лежали на ней лицом вниз с торчащими из спин стрелами. На плотах осталась небольшая горстка поселян – тех, кто не мог или не умел плавать. В основном это были немощные старики и женщины с малыми детьми, плачущими, прижимающимися к материнской груди. И поэтому особенно зловеще сверкнули на солнце наконечники пик.
Лукан отвернулся, не в силах больше смотреть на это варварское зверство. Чудовищность увиденного поразила его настолько сильно, что он охрип. И, когда отдавал последний приказ, не узнал свой голос:
– Возвращаемся в лагерь! Сигналь!
Горнист с таким рвением исполнил приказ, что кавалеристы собрались вокруг командира за считанные мгновения. Лошади многих были нагружены тюками, и никто из них не поинтересовался судьбой сбежавших хозяев. Это оказалось лишним, поскольку мрачные лица товарищей были красноречивее любых слов.
Покидая поселок, они подожгли все, чего еще не коснулись их факела.
– Тебе нужно выспаться, – посоветовал Лукан, опускаясь на раскладной стул у походной постели Марциала. – На тебе лица нет.
– Это так, – вяло улыбнулся ему Маний. – Устал настолько, что буквально валюсь с ног.
– Заметили что-нибудь стоящее?
– А то как же! Ты бы видел лицо Котиса, когда я сообщил ему об этом! Щит Персея так не блестел.
Чтобы заглушить видения кровавой бойни, преследовавшие его последние два дня, Марциал стал выезжать с конными патрулями за пределы лагеря, подальше от солдатской суеты и галдежа. Однако главная причина этого служебного рвения крылась в том, что он не мог спокойно смотреть на довольные физиономии боспорских пехотинцев, устроивших за стенами Успе те зверства, которые не давали ему заснуть. Его парни радовались такой возможности не меньше его самого, и в войске их алу начали называть «дозорной». Правда, при кавалеристах Мания вслух это слово никто не произносил, поскольку с тяжелым кулаком трибуна уже успел познакомиться не один человек. И хотя волю рукам он давал только в крайнем случае и всегда за дело, этого вполне хватило, чтобы завоевать уважение во всей армейской кавалерии.
– Ну, так что вы обнаружили? – стал настаивать Гай. – Обглоданные волками кости Митридата? Или разбегающиеся в стороны остатки его войска?
– Скорее, второе, чем первое. – Марциал приподнялся на локте, чтобы лучше видеть лицо приятеля. – Мы заметили, как сираки всем стадом откочевали в родные становища. Понимаешь, Лукан, они не вернулись в свой лагерь, они ускакали на север! Причем делали это скрытно! Так, как если бы хотели, чтобы их бегство не сразу раскрылось.
– Тогда что получается?! Либо Зорсин наконец понял, что его союзнику в этой войне не победить, и отозвал своих всадников. Либо они сами решили оставить Митридата, поскольку думают о том же.
– Это, дружище, мы сможем узнать, спросив лично Зорсина. И, похоже, у нас вскоре появится такая возможность.
– Ты знаешь что-то такое, о чем не знаю я?! – Лукан придвинулся к товарищу ближе, не оставляя тому возможности отмолчаться.
– Завтра выступаем ускоренным маршем, – сказал Маний и откинулся на подушку, устремив глаза к потолку палатки. – Будем гнаться за братом Котиса, пока не настигнем. Не понимаю, почему об этом не сообщили тебе!
Гай пожал плечами; перед глазами, как наяву, возникли челноки и плоты на реке. А за ними – красное пламя пожара, которое пожирало селение, и такие же красные, только более жуткие, разводы на пенящейся поверхности мутной воды. Вернувшись из карательного рейда и доложив Аквиле о выполненном задании, он сразу же отправился в палатку Марциала. Потребность увидеть друга, поговорить с ним оказалась настолько сильной, что он не стал обсуждать с префектом текущие планы. Вероятнее всего, задержись он и поговори с Аквилой более обстоятельно, тот сообщил бы ему о намеченном выступлении их войска. Но сейчас все это не играло ровным счетом никакой роли, было не столь важно и отступало на задний план.
– Я не смог предотвратить еще одно бессмысленное убийство, – произнес Лукан, опустив голову.
Опустошенность его голоса Марциала, похоже, не удивила, напротив, он понимающе вздохнул:
– Это война, дружище. И такое случится еще не один раз.
– Всадники Эвнона как будто решили наверстать упущенную возможность убивать, – между тем продолжал Гай. – Я уже начинаю жалеть о том, что этот варварский царек появился здесь. Нам вполне хватало и тех отрядов, что он прислал ранее.
– Не нам обсуждать поступки царей, – заметил Маний и громко выдохнул. – А впрочем, я согласен с тобой: достаточно было и той помощи, что он уже оказал нам.
– Как думаешь, Митридат решится на новую битву?
– Еще вчера я бы, не задумываясь, ответил утвердительно. Но сегодня не уверен, что он даже помышляет о ней.
– Тогда все разрешится довольно скоро, – проговорил Лукан, как бы рассуждая сам с собой. – Он не сможет петлять среди этих гор и долин вечность.
– А мне тут нравится! – Марциал потянулся, зевнул и подмигнул товарищу: – Интересно, понравились бы местные красоты твоей жене?
Напоминание о Гликерии наполнило Гая теплом. Он вспомнил, что давно не давал о себе знать, и решил сегодня же написать супруге письмо.
Если камни ложатся черным краем вверх – это к несчастью, потерям и близкой скорби. Митридат мрачно смотрел на черные бока гадальных камушков, которые, словно издеваясь, подмигивали ему матовым блеском. Он редко прибегал к этому варварскому обычаю, не особо веря в его эффективность, но если уже решался провести, то соблюдал положенные при этом правила и обставлял все так, чтобы никто не застал его за этим богопротивным деянием. Но в этот раз, когда на кону стояло будущее, он пренебрег мерами предосторожности. В конце концов, в войске полно варваров, проводящих за гаданием каждый десятый день. А мнение остальных – пыль на ветру. Куда он дунет, туда и полетит…
В палатке стоял терпкий запах благовоний, настолько плотный, что пощипывал глаза. Пламя светильников тянулось вверх, не дрожа, будто и оно застыло в немом шоке от перспективы безрадостного будущего. Но вот оно всколыхнулось, нарушив свою неподвижность, затрепетало. И Митридат резко повернул голову к откинувшемуся пологу палатки.
По злому лицу начальника охраны он понял, что появился тот с недобрыми вестями, как будто гадальные камни не стали дожидаться завтра и уже сегодня начали осуществлять свое пророчество.
– Что у тебя?! – бросил ему Митридат, напрягшись, как лев перед прыжком.
– Подлые твари! – сорвалось с губ фракийца, и его брови сошлись в одну линию. – Конница сираков покинула нас, государь! Они сбежали, все до единого всадника!
Митридат какое-то время смотрел на него непонимающим взором, а потом вдруг рассмеялся. Смеялся долго и громко, глядя изумленному командиру прямо в глаза; смел рукой камушки, и они разлетелись по палатке черно-белыми горошинами. Наконец, успокоившись и переведя дыхание, все еще глядя в широко распахнутые глаза фракийца, он произнес:
– Я должен был предвидеть их предательство, уже после первой битвы им нельзя было доверять.
– Точно так, государь! – кивнул начальник охраны.
Митридат отпустил его взмахом руки:
– Оставь меня одного. Мне нужно подумать.
Полог палатки опустился, и с его шорохом в душу Митридата вползла ночь. Еще вчера в ней сияло солнце надежды, но сегодня оно закатилось куда-то далеко, в холодную, темную даль неизвестности… и безысходности.
Обхватив голову руками, он сжал зубы и беззвучно застонал.