Вести о печальной участи Успе догнали Митридата, когда его войско подошло к границам земель сираков. Его не особо удивило (он допускал подобный ход событий), что город пал и был предан огню, но что действительно поразило и разум, и воображение – как именно обошелся младший брат с населением города. Тихий, ранимый юноша, каким он знал Котиса раньше, никоим образом не соответствовал тому человеку, который мог отдать приказ на такое чудовищное деяние. Однако, поразмыслив и взвесив все основательно, Митридат пришел к выводу, что поступок брата не такой уж и бессмысленный и имеет в своей основе тщательно продуманный план. Более того, он сам, попав в схожие с Котисом обстоятельства, поступил бы подобным образом. Такой вывод Митридата испугал: младший брат обрастал мышцами правителя и матерел на глазах, проявляя не по возрасту гибкий, изощренный ум. Скажи ему кто-нибудь об этом пять лет назад, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но теперь его маленький Котис, кусавший губы от обиды по любой мелочи, в повадках, мыслях и поступках напоминал ему его самого – бывшего царя Боспора.

Митридат вздрогнул и натянул поводья, заставляя коня остановиться. Бывший царь! Эти два слова пронзили иглой и без того уставшее сердце, напомнив, кем он был не так давно и кем стал – изгоем, пытающимся вернуть свою корону, скитальцем в чужих землях.

«А ведь местные варвары теперь наверняка откажутся даже от мысли взять в руки оружие, – усмехнулся про себя Митридат, и горечь приближающейся катастрофы, как железными тисками, сдавила горло. – Он устроил им всем показательную экзекуцию! Превосходно! Но, пожертвовав одним городом, он, возможно, уберег от смерти население сотни других. Да, Котиса сочтут чрезмерно жестоким, назовут убийцей женщин и детей, и только единицы, с таким же изощренным умом, поймут истинные мотивы его приказа. Я их уже понял. Но от этого мне не легче. Игра же, которую он навязывает мне, выгодна только ему. Я не должен принимать ее, должен вести свою! К моей армии примкнули новые воины, и все они горят желанием сражаться, сражаться на моей стороне против Боспора и Рима. И пусть больше не будет пополнения, даже свежих отрядов от Зорсина, для новой битвы достаточно и тех сил, что у меня уже есть».

Он обернулся к ехавшему по правую руку командиру телохранителей.

– Разобьем лагерь здесь. Пусть подадут сигнал.

Лагерь разбили на берегу мелкой речушки, в быстрые воды которой клонили ветви плакучие ивы. Глядя, как поток с журчанием огибает камни и катится дальше, чтобы так же легко преодолеть новую преграду, Митридат думал о том, что вся его жизнь подобна этому безостановочному, стремительному бегу. Как река проходит вставшие у нее на пути препятствия, так и он постоянно преодолевал появлявшиеся в его судьбе преграды. Вот только давалось это ему, в отличие от реки, не так легко…

Будучи почетным заложником в Риме (отец вынужденно пошел на этот шаг, и он его не осуждал), он решил извлечь из пребывания в логове врага личную пользу. Для этого пришлось спрятать свою гордость глубоко внутри и изображать перед римской знатью, разжиревшей от сытой и праздной жизни, наивного, покладистого юношу. Он восхищался улицами и площадями, по которым ходил, храмами и дворцами, которые посещал, приходил в восторг от одного вида Величайшего цирка. Но, пожалуй, самым трудным стало для него общение с императорами, вначале с Тиберием, а затем с Калигулой. И если с первым он еще находил понимание и довольно легко переносил его общество, то со вторым дело обстояло куда сложнее. Самодур и извращенец Калигула с первого дня их знакомства вызывал у Митридата чувство глубокого отвращения. Дошло до того, что он уже находился на грани нервного срыва, настолько омерзительными были для него оргии нового императора, на которых приходилось присутствовать против собственной воли. Смерть отца и вынужденный вслед за этим отъезд из Рима спасли его от опрометчивого поступка. И тем не менее расстался он с Калигулой тепло, заверив его в своей вечной дружбе и любви ко всему римскому. Расчувствовавшись, император даже подарил ему на прощание пару своих позолоченных башмаков, которые Митридат выбросил за борт, как только корабль вышел в море. Но это явилось лишь первым испытанием, выпавшим на его долю.

Унаследовав трон Боспора, он не стал сразу же претворять в жизнь задуманное им в Риме. Первое время чеканил монеты с ликами императоров, слал в столицу Империи дары и теплые письма. Но были и другие письма, которые через доверенных людей попадали в руки его друзей. Таковых в Вечном городе было немного. Но они имелись! За пять лет своего пребывания в заложниках Митридат завел тесную дружбу с теми, кому ненавистен был тот образ жизни, который поглотил некогда славный Рим, сделав его мировым центром ростовщичества и разврата. Так же, как и ему, этим людям была чужда алчная, разрушительная политика, которую осуществляла Империя по отношению к другим народам. И они готовы были пойти на многое, чтобы только изменить существующий порядок вещей. От них он узнавал об истинном положении государственных дел, о военных планах цезарей и о состоянии их армий. А параллельно, пока еще скрытно, начал готовить собственное войско, разумеется, по римскому образцу. Военная наука, которую он с дотошностью примерного школяра изучал в Риме, стала основой основ, тем фундаментом, на котором он выстраивал будущее сильное царство, с армией и флотом, с преданными офицерами и профессиональными солдатами, с неприступными оборонительными валами и прочной экономикой.

Первый тревожный звонок Империя получила, когда Митридат отчеканил боспорские монеты с собственным изображением, а также с профилем своей матери, царицы Гипепирии. В Риме тогда сочли это за блажь варварского царька и благополучно об этом забыли. А напрасно: варварский царек строил боевые корабли с такой скоростью, что вскоре его скромная флотилия превратилась в мощный флот, взявший под свой контроль весь Понт Эвксинский. Чтобы притушить пламя негодования, готовое охватить подозрительные души императора и сенаторов, Митридат в качестве посла мира отправил в Рим младшего брата. Посылая Котиса в сердце Империи, он предполагал, что, помимо примирительной миссии, тот своими глазами узрит будущего врага изнутри и, возможно, почерпнет у латинян то, что в свое время упустил он сам. Однако он просчитался – Котис убыл в Рим, имея в голове собственный план. И он никак не вписывался в тот, над которым последние годы, не покладая царственных рук, трудился его старший брат.

Митридат не ожидал удара в спину. И когда римские друзья сообщили ему о том, чем на самом деле занимается Котис, он сначала не поверил. Но письма приходили снова и снова, подтверждая первоначальную информацию – Котис убедил императора Клавдия в неблагонадежности брата и в твердом намерении того править Боспором самостоятельно, без опеки Рима, – и в конце концов Митридат принял случившееся как данность. Снова заработали верфи, спуская на воду новые корабли, каменщики и плотники трудились над восстановлением обветшалых стен городов и скифских валов, новобранцы обучались ратному делу. И как только Клавдий официально провозгласил Котиса новым правителем Боспора, он уже не сомневался: война стучится к нему в дверь.

Не вся аристократия царства поддерживала его устремления. Многие, особенно богатые купцы, роптали на большие налоги, на тяжкое бремя расходов, свалившихся на их плечи. Подготовка к войне требовала крупных сумм денег, иначе просто не бывает. Вот только сама война, даже ее перспектива, не вдохновляла добрую половину зажиточных боспорян. Одним она приносила доход, другим – убытки. А некоторым так и вовсе разорение. Митридат все это знал, но остановить закрутившееся колесо событий уже не мог, да и не хотел. Начатые в государстве преобразования необходимо было закончить, насколько позволяло время – подготовиться к войне, а врага – встретить со всем мужеством, на какое способны истинные сыны Боспора. В таком напряжении ума и сил он жил в ожидании неизбежного столкновения с Римом. И нельзя сказать, чтобы это состояние его угнетало. Угнетало другое – отношение ко всему происходящему его матери. Гипепирия не говорила открыто, но он чувствовал, он видел в ее глазах, жестах, походке, слышал в интонациях голоса, что она не одобряет конфликта с Империей. Более того, как ему казалось, она приняла сторону младшего сына…

Воспоминания о матери согрели душу, наполнили теплом озябшее тело. Лагерь спал, освещенный кострами ночных дозоров. Запахнувшись в плащ, Митридат еще раз взглянул на серебрившийся в свете луны поток воды и направился к своей палатке. Он шел твердой, уверенной походкой, как человек, не сомневающийся в успехе завтрашнего дня. И когда опустился на ворох шкур, заменявших постель, приказал рабу подать ему теплого вина.

«Это поможет мне заснуть, – решил он, сбрасывая с плеч походный плащ. – Новый день принесет новые заботы. Поэтому нужно выспаться».

* * *

Разбудил Митридата шум у входа в палатку. Он сел на ложе, пытаясь понять, сколько времени спал. Мышцы тела слегка затекли, но голова оставалась ясной, как если бы он не ложился вовсе. Когда в палатку вошел один из телохранителей-фракийцев, он уже стоял во весь свой немалый рост, застегивая на поясе большую золотую пряжку кожаного ремня. На ней умелыми руками мастера было нанесено изображение стреляющего из лука Геракла, а кожу самого ремня украшали золотые и серебряные бляшки с вкраплениями драгоценных камней. Когда-то он принадлежал его отцу, царю Боспора Аспургу, дело которого он продолжил, но так и не сумел довести до конца. Впрочем, не все еще потеряно, и борьба продолжается.

– Государь! – начал фракиец, застыв на пороге. – Вернулись дандарии.

– Которые? – Митридата начинала раздражать необходимость вытаскивать из телохранителя слова чуть ли не силой. – Те, которых я отправил в селения меотов за пополнением? Или из дальнего дозора?

– Из дозора, государь, – кивнул воин. – И у них тревожные вести.

– Говори же, не тяни!

– Замечено крупное передвижение аорсов. Их конница движется на юг, их тысячи, государь!..

– На юг?! – повторил за фракийцем Митридат и усмехнулся: – Они идут на соединение с Котисом, бесспорно.

– Это не все. – Телохранитель потупил глаза в пол. – Треть кавалерии аорсов – тяжеловооруженные всадники. Они следуют во главе всего войска.

«Это еще не войско, но сила значительная», – подумал Митридат, а вслух произнес:

– Благодарю тебя, можешь идти.

Когда воин удалился, он взял перевязь с мечом и, перекинув ее через плечо, шагнул к выходу. Пальцы ощутили прохладу резной рукояти, но в душе уже не было той уверенности, что наполняла ее вчера. То, что в коннице аорсов много катафрактариев, говорило об одном – возглавляет ее лично царь. У Эвнона достаточно и всадников, и собственных амбиций, чтобы открыто выступить против Зорсина, а значит – и против нового правителя дандариев. Но как теперь поведет себя его союзник? Не предаст ли, когда у него каждый конник на счету? Митридат тряхнул головой, прогоняя мрачные мысли прочь.

«У Зорсина с Эвноном давняя вражда, и вряд ли она иссякнет в один день», – сказал он себе и решительно откинул полог палатки, выходя к своей армии.