Берега Гипаниса, июль 49 года н. э.

На рассвете, едва забрезжили робкие лучики света, тишину долины Гипаниса разорвал рев боевых труб. Подхватив штурмовые лестницы, ауксиларии устремились к стенам Успе. За ними к воротам города выдвинулись легионеры – когорта Кассия, с которой шел и Гай Туллий Лукан. Они остановились на не доступном для стрел расстоянии, громыхнув щитами и впечатав в траву калиги. И Гаю почудилось, что под ним, будто ужаснувшись, вздрогнула земля.

– Теперь ждем, – сказал Кассий, наблюдая за стенами Успе, на которые уже взбирались по лестницам ауксиларии. – Надеюсь, это продлится недолго. С детства не люблю ждать!

– Никто не любит ждать, – ответил ему Лукан, прикидывая в уме, сколько времени понадобится легкой пехоте, чтобы отбить стены и открыть изнутри ворота. Таким способом он пытался отвлечь себя от мысли, что всего этого можно было избежать…

Городок Успе, к которому они подошли два дня назад, лежал в живописной и плодородной долине у подножия зеленых гор. Протекавший рядом Гипанис делал здесь поворот на юг, где уже дальше, среди ущелий и скал, брал свое начало маленьким звенящим ручейком. Река была для Успе не только источником воды, но и рыбы, водившейся в ней в изобилии. А еще – транспортной артерией, соединявшей город с побережьем. Все это вместе позволяло жителям Успе вести довольно зажиточный образ жизни: возделывать землю, торговать, охотиться на склонах гор. Конечно, они не могли сравниться с такими городами Боспора, как Фанагория или Гермонасса, или даже Нимфей, не превышавший Успе по размерам, но гораздо более богатый и цивилизованный. Но при этом они имели одно неоспоримое преимущество – их город располагался вдалеке от войн, всевозможных нашествий и связанных с ними разрушений. Именно спокойная и сытая жизнь стала причиной того, что граждане Успе пошли на обман. Через послов заверили Митридата в том, что они на его стороне, но сражаться с захватчиками будут самостоятельно, делая набеги на войско Котиса из-за своих стен, а если придется, то и сложат за ними головы. На самом деле проливать кровь никто не собирался ни свою, ни вражескую. На городском собрании было принято решение откупиться от Котиса богатыми дарами, тем самым сохранив и свои жизни, и свои дома. Так и поступили, как только армия Боспора разбила лагерь у стен города.

Перед глазами Лукана все еще стояли наивные послы, вышедшие к Котису и Аквиле из городских ворот. Дородные мужчины, среди которых были два седобородых старца, по всей видимости, являлись представителями власти, людьми уважаемыми и далеко не бедными. В обмен на то, что царь Боспора не будет разорять город и сохранит его жителям жизни, они предложили ему десять тысяч рабов! Котис развеял их надежды сразу, даже не изобразив для приличия, что размышляет над условиями капитуляции. Его слова настолько четко врезались в память Лукана, что он мог бы повторить их дословно. С присущей ему легкостью Котис улыбнулся и объяснил послам, что сторожить такое множество людей во время войны – весьма затруднительно, а перебить сдавшихся горожан было бы с его стороны бесчеловечной жестокостью. «Пусть уж лучше они падут по закону войны», – озвучил он свое решение послам… и отпустил их с миром. При этом на лице Аквилы не дрогнул ни один мускул, он словно заранее знал, чем именно закончатся эти переговоры…

Рукопашная кипела уже на самих стенах. С криками падали вниз люди – и защитники города, и те, кто продолжал с упорством муравьев взбираться по лестницам наверх. Воины Успе сражались мужественно и отчаянно, но им противостояла боевая выучка римских солдат, которых к тому же было гораздо больше.

– Стены наши! – рявкнул Кассия, вынимая из ножен гладий и отдавая команды: – Приготовиться! Ждать!

Лукан, не отрываясь, смотрел на ворота, по ширине достаточные для того, чтобы в них могли свободно разминуться две телеги. Их можно было без особого труда выбить тараном, но Аквила не стал тратить время на его изготовление и положился на мужество ауксилариев. Стены Успе, сложенные из дикого, грубо обработанного камня, немногим превышали два человеческих роста и поэтому являлись для штурмовиков вполне посильной задачей. Ауксиларии справились с ней менее чем за половину дня. Солнце едва достигло зенита, когда деревянные створки ворот поползли в стороны, распахнувшись с каким-то жутким молчанием, словно под напором ветра, а не в результате усилий человеческих рук.

– Парни, сегодня ваш день! – выкрикнул Кассий и шагнул вперед.

За ним, соблюдая строй, двинулись его легионеры. Они шли быстро, плотными шеренгами по пять человек. И когда первые из них, в числе которых был и Лукан, ступили в город, в нем уже шла ожесточенная рубка. У стен, спотыкаясь о тела павших, с уцелевшими защитниками сцепились ауксиларии; их новые потоки, овладев стенами наверху, скатывались вниз и сразу же вступали в схватку. Воинов Успе теснили к домам, но из улиц к ним уже спешила помощь – вооруженные топорами и копьями горожане. Их встретили легионеры.

Переступив через трупы у ворот, они разделились на три колонны и заблокировали улицы. Командование одной из этих колонн взял на себя Лукан. Горожане не стали с наскока бросаться на заслон из щитов, выставленный солдатами Гая, и в римлян полетели камни и копья. Они ударялись о скуты и отскакивали на землю, но несколько дротиков в щитах все-таки застряло. Увидев, что враг по прежнему твердо стоит на земле и не собирается отступать, ополченцы пришли в бешенство и ринулись в атаку.

Добежали не все – многих сразили брошенные легионерами пилумы. Остальные смешались в толпу, и римляне, разделив ее на части, пустили в ход мечи. Все закончилось довольно быстро. Камни мостовой потемнели от крови, воздух наполнился стонами и плачем раненых. Легионеры добивали их, как будто выполняли повседневную рутинную работу, а когда закончили, не меньше двух сотен горожан уже не могли подняться с мостовой, по которой, возможно, еще вчера гуляли со своими семьями. Лукан отдал приказ построиться, и колонной из двух центурий они стали неспешно продвигаться вверх по улице. Однако не прошли и ста шагов, как сверху в них полетели стрелы, копья и камни. Летели даже горшки и прочая керамика, которую бросали укрывшиеся на крышах домов женщины и подростки; кто-то выплеснул кипяток и дико, как безумный, рассмеялся.

– Черепаха! – вырвался из пересохшего горла Лукана новый приказ, и легионеры, как панцирем, молниеносно закрылись щитами.

Дротики, посуда и камни продолжали сыпаться на скуты римлян, подобно граду. Когда их запас иссяк, в ход пошла черепица крыш. Разбившись о щиты, ее осколки разлетались в стороны, крошась о стены домов на еще более мелкие кусочки. Грохот, треск и звон стоял такой, что впору было затыкать уши. Тем не менее солдаты услышали очередную команду трибуна, и два последних отделения, отделившись от строя, вбежали в дома по обе стороны улицы. Через сто шагов Гай повторил приказ, и еще два отделения скрылись за воротами домов. Шагая под защитой «черепахи», он понимал – не мог не понимать, – что происходит в этот момент в жилищах горожан. Легионеры, уже пролившие первую кровь, не остановятся, пока не перебьют всех, кто спрятался в комнатах и кто забрался на крыши, чтобы задержать их. Не пощадят ни женщин, ни стариков, ни детей. Такой приказ отдал Котис: «Истребить жителей Успе всех до одного».

К центру города подошла полная центурия (вторая, по отделениям, рассосалась в примыкавших к улице домах). Лукан не стал торопиться с перестроением, и «черепаха» вышла на центр площади, которая смыкалась на небольшом, но красивом храме с широкими ступенями. Неожиданная тишина, повисшая над площадью, оглушила. Однако Гай не питал на этот счет иллюзий: защитники были где-то рядом и, скорее всего, укрывались в храме, надеясь на его защиту. Интуиция его не обманула – у входа в храм, над его ступенями, начали выстраиваться воины, один за другим, как тени мертвых, выходившие из его недр. Гремя оружием, закрываясь круглыми и овальными щитами, они стали в две шеренги, общим числом не более полусотни человек. Лукан услышал, как рядом хмыкнул центурион:

– Смелые ребята. Жаль будет их убивать.

Перестроившись в прямоугольник, легионеры подошли к храму и начали восхождение по его ступеням. Воины Успе встретили их могильным молчанием и наконечниками копий. Однако пробить плотный ряд скут было не так просто. Застрявшие в их щитах копья легионеры срезали мечами по наконечник и продолжали напирать, выдавливая противника с площадки. Воины Успе пятились, шаг за шагом отходили в тень колонн. Они отбивались отчаянно, осознавая, что это конец, и старались как можно дороже продать свои жизни. Камни колонн обагрились кровью, под ними уже лежали бездыханными первые защитники святилища. Каждый шаг, каждый взмах меча отражался от высокого свода воплями ярости и боли, отбирал чью-то жизнь и проливал на плиты пола новую кровь.

Неожиданно, словно в последнем порыве надежды, воины гарнизона сгруппировались и бросились на латинян. Они не закрывались щитами и в каком-то исступлении, с перекошенными лицами сами насаживали свои тела на римские мечи, с пеной у рта пытаясь дотянуться до ненавистного врага. Лукан так и не понял, было ли это божественное помешательство или же крайнее проявление отчаяния. В любом случае эти мужчины приняли смерть достойно – ни один из них не отступил в храм, не осквернил его кровью.

– Трибун! – позвал Гая центурион, указывая потемневшим от крови гладием на площадь.

Лукан обернулся… и с трудом сдержал вздох облегчения. На площадь с двух противоположных улиц входили колонны легионеров. Одну из них вел Кассий и, судя по бодрой походке, пребывал он в хорошем настроении. Его исполинский силуэт возвышался над шлемами солдат, как орел над флагом манипулы. И легионеры едва поспевали за ним.

– Да у тебя, трибун, здесь было особенно жарко! – сказал он, поднявшись по лестнице и увидев россыпь мертвых тел у входа в храм.

– Твои ребята молодцы. Это их работа. – Лукан хотел добавить, что рад видеть его живым, но передумал, посчитав, что при подчиненных это будет лишним.

– Вот видишь, я же говорил, что они не подведут, – расплылся в улыбке Кассий и, мгновенно став серьезным, произнес так, чтобы услышали все: – Дело еще не завершено! Осталась восточная часть города! Так что хватит отдыхать, парни, идем дальше!

Три подразделения легионеров пришли в движение, и Гай поймал себя на мысли, что думает о том, сколько еще прольется сегодня крови. Он не думал о воинах – они солдаты, им положено умирать, – он думал о мирных жителях Успе, женщинах, детях, стариках, невинных и беззащитных, которых легионеры Кассия шли убивать.

* * *

Решение Котиса не бросаться в погоню за Митридатом, а идти к городку Успе вначале озадачило Мания Марциала. Несмотря на то, что до Успе оставался всего один дневной переход, это не меняло положения вещей: армия Митридата, еще не разгромленная окончательно, с каждым часом уходила все дальше на север. Они же продолжали маршировать на восток, вдоль берега Гипаниса. Котис чуть позже сам объяснил свое решение, и Марциал поразился его простоте: Успе нужно взять в назидание другим, кто еще принимает сторону его брата и вступает в его войско. Такой подход к ситуации Манию был понятен, и принял он его с одобрением. Вот только зачем убивать всех жителей города поголовно, от младенца до старика? Этого он ни понять, ни одобрить не мог. Похоже, Котис и сам осознавал всю кровожадность такого приказа, поэтому и отдал его в последний момент, перед самым штурмом…

Как только легионеры во главе с Луканом втянулись в город, Марциал обнажил спату.

– Ала, за мной! – выкрикнул он, пуская лошадь рысью.

Им незачем было нестись сломя голову галопом, устраивая гонки с ветром и птицами. В задачу его алы входила конная поддержка боспорской пехоты, которую Аквила пустил в обход города, к его восточным воротам. Боспорцы уже выдвинулись, заходя в тыл Успе с левого фланга, ала Марциала обходила городок с правого. У ворот они должны были встретиться и не дать горожанам сбежать.

Восточные, или задние, ворота больше походили на обычную дверь городского дома и выходили к уходящей в гору тропинке, которая, петляя среди кустарника и деревьев, терялась на склоне. Сбежать по ней, а затем спрятаться в густых зарослях или пещерах, или еще где, для местного жителя было несложно. Опасаясь именно этого, Котис, одержимый идеей полного истребления населения Успе, приказал перекрыть возможный путь бегства, а дальше действовать по обстоятельствам.

Смысл этой рекомендации – «действовать по обстоятельствам» – был ясен, как небо над головой Марциала, и он впервые за все время своей военной карьеры не знал, как поступить. Отдать подобный приказ парням, которых он сам обучал сражаться с вооруженным противников, но не с мирным населением, было неправильным, в первую очередь по отношению к ним. Они следовали за своим командиром, огибая стены города, а он все больше мрачнел от мысли, что им предстоит сделать. И молил богов, чтобы из ворот, спасаясь бегством, первыми вышли не старики и женщины, а воины гарнизона. Тогда все было бы по правилам войны. В противном случае ни о какой доблести или славе не могло быть и речи.

Пологий склон, поросший редкими деревцами, лошади преодолели легко. Дальше лес густел, склон становился круче, но и подниматься по нему не имело надобности. До стен города оставалось не больше сотни шагов, ворота просматривались превосходно, а кустарник и деревья скрывали кавалерию вполне надежно. Прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за каменных стен, Марциал рисовал в воображении картины уличных боев и реки пролитой на них крови, а ведь именно там, на улицах города, находился сейчас его боевой товарищ, его друг Лукан. И по мере того, как этот шум нарастал, становился громче и отчетливее, громче и отчетливее стучало сердце, осознавая, что сражение за улицы и дома перемещается в восточную часть города, а значит, уже скоро коснется и их. Его всадники привставали в седлах, словно пытались заглянуть за стены, поглядывали на ворота, но ни один из них не проронил ни слова. И лишь когда в городе заплясали языки пламени и до них долетел жуткий треск, по замершим рядам кавалеристов прокатилась волна оживления: всхрапнули, дернули шеями обеспокоенные лошади, звякнула конская сбруя и оружие всадников.

– Думаю, недолго осталось ждать. Сейчас побегут, – обратился к Манию Марциалу декурион, указывая рукой на черные столбы дыма, потянувшиеся к небу.

– Пожалуй, – согласился с ним Маний и обернулся к але: – Приготовиться к бою! – Последнее слово заглушил грохот: ворота распахнулись настежь, и из них с рокотом беснующегося океана повалила толпа. Пожалуй, это был даже не рокот, а надрывный, протяжный вой одного колышущегося организма. – Ждать! – скрипнул зубами Марциал, с силой сжимая рукоять спаты.

Боспорские пехотинцы возникли, как из-под земли. Вышли из леса ровными шеренгами под звуки боевых горнов, чем привели уцелевших горожан в неописуемый ужас. Началась давка, кому позволяли здоровье и ноги, бросились врассыпную к ближайшим зарослям. Но и оттуда выступили солдаты врага с выставленными вперед копьями. Люди заметались, надрывно кричали женщины и дети, упавших стариков никто не пытался поднять.

– Трибун! – взволнованно произнес декурион, и в его глазах Марциал разглядел нетерпение изголодавшегося хищника.

Он посмотрел на офицера так, что полыхающий взгляд того сразу потух.

– Оставим эту работу пехоте Котиса! – И, обернувшись к пораженным увиденным кавалеристам, почти прокричал: – Они справятся и без нас!

Ему никто не ответил – вся ала, не отрываясь, смотрела на то, как сжимают свое смертельное кольцо воины Боспора, как нанизывают на копья тех, кто оказался у них на пути. Синими молниями сверкнули мечи, и многоголосый вопль ужаса, боли и отчаяния всколыхнул воздух. В чистое голубое небо острыми пиками вознесся детский плач. Декурион уже не рвался в бой, Марциал видел, как дрожит его рука, все еще сжимающая спату. По щеке кавалериста, державшего знамя алы, катилась слеза.

Мания раздирало желание тут же отдать команду возвращаться к войску, но у него был приказ прикрывать пехоту. Они так и простояли под прикрытием деревьев, пока пехотинцы не добили последнего раненого. Немощный, в изодранной рубахе старик пытался отползти в заросли. Придерживая одной рукой внутренности, вываливающиеся из рассеченного живота, второй он уже дотянулся до зеленой ветки. Оказавшийся рядом солдат проткнул его спину копьем, и рука старика так и повисла на кустарнике с зажатой в пальцах веточкой.

– Уходим, – отдал наконец приказ Марциал, но в голосе уже не было силы, она иссякла, хотя он так и не пустил в ход меч.

В мрачном молчании кавалеристы развернули коней и поскакали обратно. Топот копыт гулким эхом отдавался в висках, но это было ничто, по сравнению с тем, как истязала душу мужчин зрительная память. Она, точно изощренный в пытках палач, продолжала воспроизводить кровавые картины бессмысленного убийства безоружных людей, и у воинов, видевших не одну смерть на поле боя, разрывалось на части сердце. Справа от них занимался огнем город, и к тому часу, когда они выехали на равнину, Успе полыхал, как жертвенный костер. Черные клубы дыма застили небо, запах гари и горящей плоти достиг ноздрей. И ала, как по команде, перешла в галоп.