Восточнее Танаиса, земли сарматов

Дни тянулись однообразно и уныло. Чтобы как-то убить время, Диомен стал обучать Кезона языку кочевников. Учеником тот оказался способным и очень скоро уже составлял из отдельных слов короткие фразы, понимал суть сказанного ему тем или иным аорсом и даже самостоятельно расспрашивал жителей становища о какой-нибудь мелочи. Разумеется, при этом он активно использовал язык жестов, но, по мнению Диомена, в самое ближайшее время его ученик от этой варварской привычки должен был избавиться.

Царь Эвнон вызывал их к себе чуть ли не каждый день и, удобно расположившись на коврах и подушках, подолгу слушал своего гостя. Кезону эти визиты доставляли удовольствие, и он, не скупясь на краски, описывал Вечный Рим, его далекие провинции в Азии и Африке, рассказывал о деяниях великих полководцев и императоров. Когда он упоминал о богатствах римских храмов, о великом обилии товаров на бесчисленных рынках провинций, глаза Эвнона вспыхивали алчным огнем, и он просил повторять эту часть рассказа вновь и вновь. Но с особой тщательностью и вниманием к деталям Кезон описывал победы римской армии. И вот тут на лицо царя ложилась непроницаемая маска, за которой уже невозможно было угадать ни его мысли, ни настроение.

Впрочем, по большей части Эвнон пребывал о прекрасном расположении духа, а когда стало известно о первой победе Котиса, в которой его конница сыграла решающую роль, он закатил в своем царском шатре, как выразился Диомен, настоящий варварский пир. При этом сам Диомен явился на него не с пустыми руками и преподнес владыке аорсов амфору родосского вина. Вино Эвнону понравилось, и он не преминул расспросить Кезона об острове, жители которого умеют делать такой замечательный напиток. А когда узнал, что не так давно Родос был завоеван Римом и стал частью Империи, то, к изумлению обоих боспорских гостей, долго смеялся.

– За твоим Римом, друг Кезон, не угнаться. Еще немного – и он завоюет весь мир! – сказал он, когда приступ смеха прошел, и, сощурив свои серо-голубые глаза, произнес так, чтобы слышали только Диомен и Кезон, сидевшие на пиру подле него: – Я бы очень хотел познакомиться с полководцем Аквилой и увидеть римские легионы в деле.

– Все возможно, – пожал плечами Кезон, улыбнувшись Эвнону, как старому приятелю. – Война не закончена, и, возможно, главная битва еще впереди.

Царь вскинул голову к потолку шатра, пожевал губами и, почесав бороду, проговорил так, как будто размышлял вслух:

– Ты прав, друг Кезон, война не закончена. Она только началась, во всяком случае, в этих землях. И я, пожалуй, выступлю навстречу царю Боспора с еще одним отрядом, чтобы лично принять участие в новом сражении.

– Весьма мудрое и своевременное решение, государь, – вставил свои пять монет Диомен и, поймав на себе серьезный взгляд Эвнона, поспешил добавить: – У меня осталась еще одна амфора родосского, я пришлю ее тебе завтра.

– Вот за это спасибо! – сразу повеселел царь и хлопнул Диомена по плечу.

Аорсов в шатре собралось так много, что вскоре стало трудно дышать. На пир пришли вожди не занятых в войне кланов, их сыновья и помощники, были и знатные, уважаемые в племени воины, чьи седины и шрамы говорили сами за себя. Кезон не переставал удивляться простоте этого народа в общении, тому, как они ели и пили, веселясь и вгрызаясь крепкими зубами в большие куски мяса. То, что было обычно для римского общества и называлось в нем чванностью, в среде этих полудиких кочевников отсутствовало напрочь. Его забавляла и та детская наивность, какую проявляли они в, казалось бы, простых вещах, и женские смешки за спиной при виде его обнаженных ног. Все это было необычно и ново. Но постепенно, за каждым услышанным им новым словом, за каждым жестом или незначительным поступком он обнаружил такую глубину пока еще не до конца понятой им сарматской души, что сам пришел в изумление от своего открытия. Кто они, эти люди, пришедшие на своих лошадях из неведомых земель и ставшие здесь хозяевами? Какие боги ведут их? И как далеко они могут зайти? Им неведомо коварство и ложь, они чтут своих предков так, как ни один другой известный ему народ. Они смелы и отважны в битве. Они хитры, как дюжина лисиц. И у них лучшая кавалерия в мире, какой нет даже у скифов или парфян.

«Если кто-то когда-то и разрушит Рим, – сказал он себе как-то после долгих раздумий, – то это будет такой народ, как аорсы».

Так минул первый месяц лета и начался второй. Как-то, приняв очередного гонца, Эвнон позвал Кезона к себе, и не успел тот переступить порог шатра, как царь огорошил его новостью:

– Котис и Аквила подошли к Успе. Думаю, они сожгут этот городишко в назидание другим. Во всяком случае, я бы поступил именно так.

– И что с того? – Кезон пока не понимал, куда клонит этот хитрый сармат. – Пусть жгут, это война. А солдатам, как волкам на охоте, нужна добыча.

– Боевые трофеи – это святое, – согласно кивнул Эвнон и, выпятив грудь, заявил: – Я выступаю навстречу своим союзникам. Ты едешь со мной.

Нельзя сказать, чтобы Кезон сильно удивился такому заявлению. Последние дни Эвнон вел себя так, как будто с нетерпением ребенка чего-то ждал – то ли знака богов, то ли важного сообщения. Появление гонца произвело эффект спущенного рычага катапульты, и снаряд в виде решения вождя сорвался с места. Впрочем, Кезон не исключал, что выступить в поход лично Эвнон задумал еще на том знаменательном пиру, когда, цокая языком, вкушал родосское вино Диомена.

– С большой радостью, мой царь! – с полной искренностью произнес он и усмехнулся: – И Диомена прихвачу. Пусть разомнется.

* * *

Клеон заметил разъезд сираков, как только над густой порослью травы, сплошь покрывавшей пологий холм, показались головы их лошадей. Он тронул пятками жеребца, и гнедой, которого он купил в Танаисе, резво рванул вперед. Заметив его, кочевники поскакали навстречу, явно заинтересовавшись такой откровенной смелостью одинокого всадника. Подъезжали они молча, без улюлюканий и воинственных выкриков, но один из их троицы на ходу выдернул из ножен меч.

Клеон заранее в приветственном жесте выбросил вверх руку. Его поняли, и бег лошадей замедлился.

– Я с посланием вашему царю Зорсину. От царицы Гипепирии, – сказал он, тщательно подбирая слова, когда они поравнялись.

Клеон так и не понял, что впечатлило варваров больше – то, что он следовал к их властителю, или произнесенное им имя царицы-матери, о которой за долгие годы правления ее мужа, а затем и старшего сына они, безусловно, слышали.

Сармат, вынувший меч и, по-видимому, главный в их группе, убрал оружие в ножны и жестом руки пригласил Клеона следовать за ними. Лошади трусили рысью, и за все время пути ни один из сираков так и не обернулся проверить, не затерялся ли посол в безбрежном океане их степи.

В становище Зорсина они прибыли уже в сумерках. У шатра царя ярко горел костер, лился свет и изнутри – стелился по земле у края полога рассеянным облачком. Из шатра, охранявшегося двумя воинами, доносился смех и грубая сарматская речь. Предводитель эскорта Клеона подошел к страже и, кивнув в его сторону, негромко что-то сказал. Один их охранников, прежде чем исчезнуть за пологом шатра, оценивающе оглядел мускулистую фигуру незнакомца, а когда появился снова, смех и голоса за его спиной уже прекратились.

– Можешь войти, – поманил он Клеона свободной рукой (вторая сжимала короткое метательное копье) и ухмыльнулся: – Тебе, боспорец, повезло. Наш царь сегодня в хорошем расположении духа.

Зорсин сидел на возвышении из ковров и шкур, уперев руки, длинные и толстые, как бревна, в колени скрещенных ног. Его большое тело уже начало заплывать жирком, но при этом под простой шерстяной рубахой угадывались сильные мышцы былой молодости. Он уже подходил к тому возрасту, когда людей начинают называть стариками, но блеск темно-серых прищуренных глаз, которые с живым любопытством изучали вошедшего, говорил о том, что дух юности еще не покинул его окончательно. Он подался вперед широкой грудью и низким, с хрипотцой, голосом повелел:

– Подойди ближе. И докажи мне, что ты тот, за кого себя выдаешь!

Клеон шагнул вперед, не проявив ни тени страха, но почтительно склонив голову. Снял с шеи шнурок, на котором вспыхнул золотым огнем небольшой круглый предмет, скрытый до того под хитоном, и протянул царю.

Стражник за спиной Клеона шевельнулся, но Зорсин остановил его, выставив ладонь, и принял шнурок с предметом из рук посла. Долго вертел в пальцах, всматриваясь в профиль Гипепирии, выбитый на наружной поверхности печатки, и наконец вперил в гостя откровенно заинтригованный взгляд.

– Меня зовут Клеон. Я служу царице Боспора и говорю от ее имени, – сказал тот, отвечая на его немой вопрос. – Прими эту печатку, царь Зорсин, как знак искренности нашей матери Гипепирии, будь так добр.

– Я буду добр. И приму этот знак. – Полные губы вождя тронула усмешка, и он тут же натянул печатку на мизинец правой руки. – Теперь говори, что хотела передать мне твоя госпожа. Или о чем хотела попросить.

– Прежде всего, она хотела предостеречь, – осторожно начал Клеон, глядя в пронзительные глаза сирака, которые не отрывались от него ни на миг. – Предостеречь от поступков, в которых не будет для тебя пользы. И предупредить о тех последствиях, какие обрушатся на твой народ по окончании войны.

– О каких последствиях она говорит? – Зорсин выпрямил спину, подчеркнуто медленно сложил на груди руки. – Или царице Гипепирии уже известно, чем закончится эта война?

Он едва не рассмеялся, однако Клеону была понятна его реакция. Другой он и не ждал. Поэтому приступил к главной интриге своего визита, заговорив медленно и вместе с тем уверенно:

– Митридат уже проиграл одну битву, проиграет и вторую. Котис победит в этой войне, вне всяких сомнений. Победит, потому что на его стороне Рим. Рим, который в случае необходимости пришлет ему столько воинов, сколько потребуется. Однако ни ты, ни Митридат не в состоянии восполнить свои потери. Война только началась, а ты, царь, уже потерял многих славных всадников, которых не смогут оплакать их близкие, потому что они остались лежать у Гипаниса на поживу стервятникам и дикому зверью…

Клеон давно не испытывал такого удовлетворения, какое испытал сейчас, когда увидел, как округлились глаза варвара, а тяжелая челюсть поползла вниз, заставляя распахнуться рот. Понимание пришло сразу: Зорсин еще не знал о сражении, в котором Митридату пришлось отступить; его вожди либо побоялись сообщить ему о своих потерях, либо они просто не имели возможности послать гонцов, которых, если таковые и были, могли, в конце концов, перехватить и римляне.

– О какой битве ты говоришь, боспорец? – едва сдерживая себя, прогудел Зорсин.

– У берегов Гипаниса пятнадцать дней назад, где объединенная армия Боспора, Рима и аорсов нанесла поражение Митридату. – Клеон умышленно не упомянул имя Зорсина как союзника царя-изгоя, но сделал ударение на «аорсах», не назвав из дипломатических соображений имя и их вождя.

– Эвнон все-таки принял сторону этого щенка Котиса! – Зорсин услышал то, что ему хотели донести, опять подался вперед, вернув руки на колени. – Но ты так и не сказал, от чего именно меня хочет предостеречь мать Боспора Гипепирия, да продлят боги ее жизнь.

– Она желает сиракам добра, – продолжил Клеон все тем же спокойным ровным голосом. – Боспор долгие годы жил с ними в мире, торговля и дружба обогащала оба наши народа. И ей больно видеть, как ее старший сын разрушает этот прочный мир. Откажись от ведения войны на его стороне, не допусти, чтобы римляне превратили землю сираков в выжженную степь. Гипепирия призывает тебя, мудрого владыку своего народа, к благоразумию.

– Она призывает меня нарушить данное мною слово?! – переспросил Зорсин, но семена сомнений были посеяны – его взгляд стал рассеянным, плечи опустились, точно под тяжким грузом свалившихся на них проблем.

– Она призывает тебя спасти сираков от мести Боспора и Рима. И просит тебя поверить ей. С Римом не стоит воевать, намного выгоднее иметь его в своих союзниках.

– И какая мне польза от такого союза?

– Примирение с аорсами. Одно это перевешивает многое другое.

– Мир с Эвноном?! – Зорсин хмыкнул, покривившись так, что глаза его превратились в узкие щели. – Я не верю в такой мир и не вижу в нем выгоды.

– Покровительство Рима и дружба с Боспором сделают ваши племена еще сильнее, – продолжал подталкивать его к нужным выводам Клеон. – Только представь возможности военного союза сираков и аорсов! И добавь к этому надежный тыл, обеспеченный Империей римлян. Смогут ли другие сарматы противостоять вам?

Царь ответил не сразу. Какое-то время он молчал, обдумывая слова посла, затем произнес, словно все еще продолжал размышлять над ними:

– За все в этом мире нужно платить. Что потребует от меня Рим? Дани? Воинов для своих походов?

– Он потребует клятвы на верность Императору, – мягко заметил Клеон.

– Всего-то! – Во взгляде вождя появилось недоверие, но в нем уже угадывались прорастающие из посеянных Клеоном семян стебли сомнений.

– Не так уж и много за то, чтобы твои всадники остались в седлах, а кочевья не были преданы огню.

– Действительно, не так уж и много за жизнь сираков, – согласился Зорсин, вновь выпрямляя спину и делая глубокий вздох. – Ты смелый человек, боспорец Клеон. Отдохни, поешь, тебя проводят в шатер как дорогого гостя. Ответ царице Гипепирии я дам завтра.

– Благодарю, что выслушал меня, царь. – Клеон склонил голову, но не только для того, чтобы проявить почтение; он скрыл от Зорсина блеск собственных глаз, в которых отразилось и непередаваемое облегчение, и торжествующее пламя его первой дипломатической победы.