Барон Таубе испросил командировку в Петроград для доклада военному министру. В марте государь освободил от этой должности генерала Поливанова, много сделавшего для успешного перевода промышленности на военные рельсы. Выдающийся организатор, в короткие сроки ликвидировавший «снарядный голод», был выкинут за уважительное отношение к Думе и дружбу с Гучковым. Теперь пост министра занимал генерал Шуваев. Он пересел в высокое кресло с должности главного полевого интенданта Ставки. Лично честный и абсолютно неподкупный, Шуваев устранил взятки в размещении военных заказов. Однако по своим деловым и умственным качествам он много уступал своему предшественнику. Лучше всего обер-интендант разбирался в изготовлении солдатских сапог и часами читал об этом лекции на заседании правительства… Зато не смотрит в рот Гучкову!

Сам Александр Иванович не ослаблял давления на власть. В помощь армии были созданы два общественных института: Земгор и Центральный Военно-Промышленный Комитет (ЦВПК). Земство и городское самоуправление возглавил князь Львов, а комитет – Гучков. И те и другие обязались помогать фронту. Земгор существовал на государственные субсидии и занимался размещением оборонных заказов на предприятиях мелкой и кустарной промышленности. Деньги из казны текли рекой, в значительной степени оседая в карманах работников закупочного аппарата. При этом любые попытки правительства проверить, куда деваются сотни миллионов рублей, земгусары воспринимали как оскорбление общественных сил со стороны бездушной бюрократии. И отказывались впускать в свою бухгалтерию ревизоров из Госконтроля. Гучков говорил Таубе: если через полгода не случится переворот, главари Земгора сядут в тюрьму за хищения бюджетных средств в огромных размерах. Такая угроза делала их весьма заинтересованными в свержении монархии…

Если Львов и компания представляли в диалоге с властью так называемую общественность, то ЦВПК – торгово-промышленный капитал. Тузы российской буржуазии тоже не стеснялись щипать бюджет. Казенные подряды обогатили их несметно, а хотелось еще и еще… И тогда возникали конфликты. Богатейший человек страны Александр Иванович Путилов сорвал выполнение заказа на поставку шестидюймовых снарядов, оставив нашу тяжелую артиллерию без боеприпасов. Правление Общества Путиловских заводов взяло у казны 40 миллионов рублей, у Госбанка – еще 11 миллионов, а деньги направило на погашение ранее взятых кредитов. По странному совпадению, эти предыдущие займы были получены от Русско-Азиатского банка, собственником которого был тот же Александр Иванович. И выданы они были на грабительских условиях – 16% годовых! Деньги совершили красивый кульбит и осели в заграничных авуарах олигарха. А снаряды так и не появились. Зато рабочие объявляли забастовку за забастовкой, требуя несоразмерного повышения заработной платы.

Военное министерство забило тревогу и послало на заводы инспекцию. Счетоводы в погонах обнаружили на текущем счету правления 135 рублей. А наличности в кассе аж 1 рубль 15 копеек. При многомиллионных оборотах. После вскрытия обмана заводы были секвестрированы, членами правления назначили генералов. Активных забастовщиков направили в дисциплинарный батальон, остальных обязали трудиться, как на фронте.

Военные трижды пытались провести через правительство закон о мобилизации той части промышленности, которая работает на оборону. Такие законы давно приняли Франция и Германия. Но правительство понимало, что Дума не пропустит его. И отделывалось частными национализациями, не менявшими ситуацию в целом. Так, трест «Наваль-Руссуд» затягивал строительство для Черноморского флота линкора, двух крейсеров, восьми эсминцев и четырех подводных лодок – мешали бесконечные забастовки. В результате всех работников треста призвали в войска, но оставили на рабочих местах.

Вместе с тем увеличивалась пропасть между воюющей армией и погрязшим в роскоши тылом. В окопах ходила горькая шутка: «Что такое армия? Это собрание людей, которые не смогли избежать военной службы. А что такое общественные организации? Это большие собрания людей, которым удалось избежать военной службы». При том, что под ружье было поставлено общим счетом более 15 миллионов человек…

Призыв за призывом гнали на запад необученных людей старших возрастов. С каждого маршевого эшелона теперь убегало по 500–600 новобранцев, и даже выстрелы караула не останавливали их. Дезертирство принимало разные формы. На Юго-Западном фронте утекали сразу домой, поближе к родной деревне. А с Западного и Северного беглецы так далеко не заглядывали. Они слонялись по тылам, не покидая театра военных действий, но и не воюя. Десятки тысяч нижних чинов бродили от этапного пункта к этапному пункту, сидели на гауптвахтах, попрошайничали на станциях. Их ловили, возвращали в часть, а ребята снова убегали погулять.

Не то было с золотыми погонами. За два года войны их убыль составила 60 тысяч человек. При том, что накануне противостояния весь офицерский корпус насчитывал только 40 тысяч. То есть к 1916 году кадровое офицерство, которое ковалось десятилетиями, практически исчезло. В боевых полках таких старожилов осталось по два-три человека. Плюс командир, который постоянно меняется… Офицерская честь, полковые традиции, специальные знания, особый дух военной касты – все эти довоенные понятия потерялись. В пехоте командный состав сменился 3–5 раз. Окопы наводнили скороспелые прапорщики, для которых полк был не боевая семья, а постоялый двор. Счет золотым погонам достиг невиданных ранее значений: 220 тысяч человек. Больше, чем за всю предыдущую историю России, вместе взятую. Но качество оставляло желать лучшего. Главный поставщик офицерского состава – интеллигенция – всячески уклонялась от боевой службы. Даже те, кого уже призвали, хитрили и прятались. Главкозап[78] Эверт писал в Ставку: «Большое число офицеров отсутствует с фронта, и их местонахождение неизвестно».

А унтер-офицеры? Именно они – основа армии, элемент, соединяющий рядовой состав и начальство. В первую мобилизацию этот элемент замели без разбора, призвали зараз чуть не всех до единого. Обученные люди, готовые младшие командиры стали в строй рядовыми. И пали в боях. А когда началась массовая мобилизация и окопы заполнили ратники, руководить ими было уже некому.

Наштаверх Алексеев констатировал: кадровая армия бесследно растворилась в массе вооруженного народа. И спрашивал: что же будет дальше?

Общество ждало переворота и открыто обсуждало его сроки и состав участников. Спорили по деталям: убьют царя и царицу или только ее? Распутина приговаривали в обоих случаях. Резко вырос спрос на книги, в которых описывалось, как удавили Павла Первого.

Люди словно хотели надышаться перед смертью. Пир во время чумы! Общество веселилось на все лады. Театры, синематографы и рестораны были забиты гуляющей публикой. В цирке Чинизелли шел очередной всемирный чемпионат французской борьбы: Тоулисто вызывал Шемякина, Зеленая маска бросил вызов Англио. И никто уже давно не читал в газетах списки убитых – привыкли…

Призывников в деревнях во время проводов прямо наставляли: не воюй там до крови, а сразу сдавайся в плен. Пущай другие дерутся. И солдатики, подняв руки и бросив винтовки, капитулировали целыми отделениями и взводами. Власти обдумывали против них карательные меры. Предлагалось лишить семьи добровольно сдавшихся в плен пособия (иждивенцы мобилизованных получали от казны денежное довольствие на закупку продуктов питания). А по завершении войны выслать трусов в Сибирь для ее колонизации, а их земельные наделы передать тем, кто честно воевал…

Усталая армия держалась из последних сил и ждала чуда. Ходили упорные слухи, что правительство договорилось с Японией. И скоро на фронт приедут дивизии микадо, ринутся в атаку вместо русских и быстренько возьмут Берлин. Из тыла во множестве шли письма: то там, то там очевидцы уже наблюдали колонны косоглазых союзников…

В такой ситуации генерал Таубе прибыл в Петроград. Остановился он у себя дома, в конце Галерной улицы. Там было невесело. Дочь Татьяна стала вдовой: ее муж ротмистр Демут-Малиновский погиб год назад под местечком Гура Кальвария, во время Великого отступления. Она переехала к родителям с четырехлетней Варварой и тихо угасала, не в силах смириться с потерей.

Появление дочери и внучки сперва заставило баронессу Таубе покинуть санитарный поезд государыни, в котором она трудилась хирургической медсестрой – при наличии швейцарского диплома на звание лекаря. Но, отбыв епитимью в три месяца, Лидия Павловна вернулась к своим раненым. Только перевелась в Петроград, в лазарет Красного Креста на Кирочной. Там баронесса дежурила через сутки, приходила домой усталая и пыталась как могла развлечь Варвару.

Немного отдохнув после железнодорожной толчеи (поезда ходили все более необязательно), генерал-майор направился в Военное министерство. Шуваев принял его через час, выслушал доклад о состоянии оперативной разведки на фронтах без явного интереса и хотел уже отпустить. Но подчиненный заявил:

– Дмитрий Савельевич, еще два слова. Ситуация сложная: Брусилов наступает, остальные войска стоят. Офицерство расхолаживается; я вижу по рапортам, что разведывательная служба в загоне. А генерал Алексеев требует новых данных. Напрашивается необходимость мне объехать три европейских фронта. Может, и в армии сунуться, но уж фронтовые штабы точно следует толкнуть.

– И что? – не понял министр.

– Подпишите мне командировку на две недели.

– Михаил Васильевич вас не хватится за это время?

– С наштаверхом я согласовал.

И Шувалов легко согласился:

– Сообщите секретарю, он подготовит бумаги, я подпишу.

Так Виктор Рейнгольдович заполучил столь необходимую ему вылазку на фронты. Ревизия разведывательных отделов была лишь поводом. На самом деле он ехал исполнять просьбу Гучкова.

Об этом генерал и политик говорили вечером того же дня в отдельном кабинете ресторана гостиницы «Астория». Таубе знал, что Гучков[79] формально живет только на жалованье члена правления Петроградского учетного и судного банка и других доходов не имеет. И предложил разделить счет пополам. Октябрист лишь усмехнулся…

Александр Иванович начал с того, что заявил своему помощнику по заговору:

– Плохо дело! Брусилов прет и прет. Так он мне всю обедню испортит.

– В каком смысле?

– Да в самом прямом. Если в Луцком прорыве удастся сокрушить Австро-Венгрию, следом зашатаются Турция и Болгария. А там и Германия, оставшись в одиночестве, запросит мира. И что тогда будет? А будет вот что: наш беззубый самодержец сразу сделается фигурой. Он превратится из дурачка-подкаблучника в Царя-Победителя. И уж тогда хрен нам удастся вырвать у него скипетр.

Таубе обдумал слова октябриста и уточнил:

– Значит, вам нужно, чтобы русская армия проиграла это сражение?

– Да. Увидите Брусилова, попросите его не очень усердствовать. Нельзя допустить укрепления авторитета государя в глазах народа.

– Швабов Алексей Алексеевич считайте что разбил. Но сейчас к ним на помощь спешат германцы. Посмотрим, как наш хваленый главкомюз справится с ним. Бить австрияков не так уж сложно, Брусилов на этом создал себе репутацию великого полководца. Кроме того, ему удивительно всегда везло; что называется, имеет боевое счастье.

Гучков набычился:

– От его счастья мне одни убытки. Что сейчас делается на направлении главного удара?

– Там не один главный удар, а сразу четыре, – пояснил штафирке генерал. – Что противоречит военной науке, которая учит бить кулаком, а не пятерней. С дунайскими вояками это пройдет, а с ребятами с Одера – нет.

– Стало быть, успех Брусилова обречен в итоге на провал? Виктор Рейнгольдович, мне крайне важно это знать. Вы для меня большой авторитет, вам я доверяю; выскажите свой прогноз категорично.

Таубе вздохнул:

– Все дело в Алексееве. Как вы знаете, он наметил главный удар летней кампании по центру, к северу от Полесья. Так быстрее всего дойти до Берлина. Удар этот поручен Западному фронту и его главнокомандующему Эверту. Ему отданы главные резервы армии, там создано подавляющее превосходство нашей живой силы над германской. Тяжелая артиллерия тоже почти вся там. Южный фронт – Брусилов, и Северный – Куропаткин, наносят, по плану Алексеева, вспомогательные отвлекающие удары. Но Эверт атаковать не хочет (кстати, как и Куропаткин). А Брусилов хочет. И атакует. А тут еще итальянцы взмолились о помощи после того, как войска Двуединой монархии[80] начали чихвостить их в хвост и в гриву… В результате вспомогательный удар поневоле превратился в главный. Но как только австрийцы совсем деморализуются, им на помощь придут дивизии Райхсхеера[81]. А Брусилову Ставка напомнит, что основной штурм намечен на Западном фронте, и он должен помогать Эверту атаковать. Ударом с юга на север, на Ковель.

– И?

– И Алексей Алексеевич с разбега налетит на германскую военную машину. Об которую и вышибет себе все клыки.

– Хорошо бы так, – успокоился Гучков. – Теперь поговорим о вашей поездке на фронт. Но сначала…

Он налил себе и собеседнику коньяк в рюмки, поднял глаза кверху, как будто хотел упомянуть Бога, но выпил молча и продолжил:

– Сначала новость. Земгор пытается ублажить великого князя Николая Николаевича. Они предложат ему пост главковерха, когда сковырнут с трона его племянника.

– Земгор, думается, переоценил свои силы.

– Он допустит страшную политическую ошибку! Виктор Рейнгольдович, вы знаете мои убеждения. Я – конституционный монархист. Тут мы сходимся с кадетами, с Милюковым. Россия не готова к чисто парламентской форме правления, к республике. Ей нужен царь. А нам, октябристам, тоже нужен царь. Такой, чтобы он царствовал, но не правил. Уважим тягу темного русского народа к государю-богоносцу, но вы сами видите, каковы эти государи бывают… Хуже нашего, казалось, и придумать трудно. Злопамятный, скрытный, неумный…

Таубе перевел разговор в более деловое русло:

– Как вы видите предстоящую смену власти?

– Николай Второй отрекается от престола, тут без вариантов, – рубанул рукой воздух Гучков. – В пользу наследника-цесаревича. Пока тот взрослеет, регентом при нем будет великий князь Михаил Александрович… Он англоман и всегда с симпатией относился к британскому государственному устройству, то есть к конституционной монархии.

– Цесаревич неизлечимо болен и вряд ли доживет до совершеннолетия, – напомнил разведчик.

– А и черт с ним. Он нужен сейчас, во время войны, на переходный период. Как знамя, как фигура, вокруг которой объединятся все здоровые силы. Алексей – мальчик, на котором нет никаких грехов. Он ни в чем не виноват, в отличие от отца и тем более матери. Это то, что нужно сейчас для успокоения умов, – мальчик. Законный будущий царь. А там, через два-три года, будет видно…

– Хорошо, мальчик на троне, Михаил при нем дядькой. Дальше что?

Гучков облизнул пересохшие губы и опять потянулся к бутылке:

– Дальше война до победного конца. Выборы в Учредительное собрание представителей от русского народа. Оно в свою очередь выдвигает ответственное правительство. Великих князей от управления войском прогнать, без них обойдемся, они только мешают генералам командовать. Царицу вообще в монастырь, самый нищий и самый строгий. Собственность царствующего дома я бы поубавил в пользу общества. Но тут мелочи, вернемся к ним потом…

Виктор Рейнгольдович слышал это все и раньше, но хотел убедиться, что планы главного заговорщика не поменялись.

– В чем тогда ваши противоречия с Земгором?

– Они хотят республику. Не все, но многие.

– Вы сильнее комитета Всероссийского земского и городского союзов?

Октябрист на этих словах вздохнул:

– Не уверен. С одной стороны, у нас капиталы. Мы издаем две газеты, в которых печатаются лучшие журналисты и писатели: «Утро России» и «Голос Москвы». Пытаемся влиять на умы. Но ведь ежели нет мозговых тканей, никакая газета не поможет… Земгор распределяет военные заказы между предприятиями мелкой и кустарной промышленности, а мой ВЦПК – среди крупной. Так вот, усилия князя Львова всегда на слуху, ибо касаются повседневных нужд солдата. Сапоги, вакса, приезжающий на позиции поезд-баня, парикмахерская во второй линии окопов – это все Земгор. Прямо-таки фронтовой «Мюр и Мерилиз». Подарки от городов на Рождество тоже от них. Мы делаем то, без чего нельзя воевать: пушки, патроны, снаряды. Но простые люди этого не ценят, а ценят кисет, вышитый Земгором и набитый дешевым табаком, и пачку раскуривательной бумаги. В результате мы, октябристы, прогрессисты, крупные предприниматели, пришедшие в политику, – мы проигрываем. Приходится считаться с этим гидроуланами[82]. Ну да ладно, это не вечно будет длиться. Кончится война, и заправилы Земгора сядут на скамью подсудимых за невероятные по масштабу хищения. Вот тогда и увидим, кто кого.

Тут открылась дверь, и официант внес горячее. Гучков прервал свой монолог. Когда они снова остались вдвоем, продолжил:

– Потому я против назначения Лукавого[83]. Он уже был главковерхом и драпанул до Минска и Риги. Потом, надо соблюдать закон о престолонаследии!

– Не понял, – удивился генерал-майор.

– Львов предлагает Николаю Николаевичу сесть на трон, когда место освободится. Но ведь следующий в очереди на престол после мальчика – великий князь Михаил Александрович.

– Он лишился своих прав после того, как женился, да еще без разрешения государя, на не равной ему женщине, Вульферт, – возразил Таубе.

Октябрист пожал плечами:

– По мне, так и пускай живут вместе по любви.

– Если по закону, то следующий в очереди великий князь Кирилл Владимирович, командир Гвардейского экипажа.

– Моряк-с-печки-бряк? Он же пустое место!

– Тот, кто царствует, но не правит, может быть и пустым местом.

– Поймали меня на слове, – хохотнул политик. – Но…

Он посерьезнел, отодвинул пустую тарелку и заговорил наконец о деле:

– Я прошу вас встретиться с вояками и прощупать их настроения. За мной опять следят, доносят государю, мне трудно беседовать с генералами.

– Северный, Западный и Юго-Западный фронты? А Кавказский?

– Он далеко от тех мест, где станут скручивать голову Николаю Александровичу Романову.

– Скручивать будут в Ставке? – уточнил Таубе. – Как вы это проделаете?

– А что?

– Ставка хорошо охраняется верными царю частями. Две сотни личного конвоя, Георгиевский батальон, лейб-гвардии полевой жандармский дивизион, батальон сводного Его Величества полка, две батареи с пулеметной командой, Пятый Сибирский стрелковый запасный батальон, караульная команда, авиаотряд… Надорветесь!

– Мы, заговорщики, понимаем это и готовимся изъять богоносца в другом месте. Где его не так караулят.

Таубе осторожно произнес:

– Ставка находится в Могилеве, оттуда государь часто ездит к семье в Царское Село. Его дорога проходит через Псков, где штаб Северного фронта, которым командует Куропаткин. Вы полагаете, он примкнет к вам?

Гучков сердито отмахнулся:

– Пердришкина[84] на этой должности скоро не будет. Его пошлют усмирять Туркестан, где среди киргиз-кайсаков началось восстание.

– Кого же посадят на фронт, который закрывает германцам путь к Петрограду? Неужели опять «героя Галиции»?

– Вы очень умны, Виктор Рейнгольдович, я всегда так говорил, – ответил Гучков. – И здесь попали в точку. Посадят старого главнокомандующего, Рузского. За него хлопочет Распутин.

– И это сыграет вам в руку?

– Опять правы. На том и строится наш расчет. Когда ситуация созреет, а Николай Александрович Романов опять помчится к своей стерве-жене за очередными инструкциями, его блокируют именно в тыловой полосе Северного фронта.

– Кто именно блокирует?

– Гвардейские кавалерийские части.

В голосе генерал-майора прозвучало раздражение:

– Откуда им взяться в тылах Северного фронта? Они воюют на Юго-Западном.

– А запасные эскадроны? Они стоят в Новгороде, в Аракчеевских казармах. Сейчас с офицерами этих эскадронов ведет работу князь Борис Леонидович Вяземский.

– Бывший личный секретарь Столыпина? – с трудом припомнил барон.

– Да, но начинал он службу корнетом в лейб-гвардии Конном полку, – со значением дополнил Гучков. – Связи и знакомства остались при нем. И результат есть: офицеры уже не хотят терпеть то, что самодержец творит в последние годы, и готовы его… это самое…

Таубе чуть было не спросил, что именно имел в виду собеседник под словами «это самое», но удержался. И правильно сделал. А Гучков продолжил как ни в чем не бывало:

– Так что роль генерал-адъютанта Рузского в предстоящем перевороте важнейшая. Когда он вернется в Псков… Послушаются его собственные войска, как думаете?

– Если Николай Владимирович прикажет повесить государя на сосне, то вряд ли. Но он может сделать другое: сказать государю, что армия не хочет больше видеть его на троне. Государь должен отречься… в пользу сына при регенте Михаиле. Тем более что до тысяча девятьсот двенадцатого года, до своего морганатического брака, Михаил уже был регентом при царевиче Алексее.

– Ох и голова у вас, Виктор Рейнгольдович… Как всегда в точку. Вешать царя не надо, надо напугать. И тут без армии не обойтись.

– Вы уже беседовали с Рузским на сей предмет, Александр Иванович?

– Да. Очень осторожно, с недомолвками и намеками. Бывший-будущий главкомсев человек умный, он все понял и согласился присоединиться к нашему делу. Только, говорит, надо сначала сесть на должность.

– Даже так? Не побоялся?

– А наш недотепа царь у него уже вот где сидит, – Гучков указал на шею.

– И у Михаила Васильевича Алексеева там же, – сокрушенно поддакнул барон. – Надо же было суметь так разочаровать собственных генералов…

– И не только их, – подхватил политик. – Когда в мае пятнадцатого в Москве начался антинемецкий погром, толпа кричала: долой нынешнего царя! Посадить на трон великого князя Николая Николаевича, пущай будет Николай Третий! Наш подкаблучник, как узнал об этом, сразу помчался в Ставку принимать верховное командование на себя… Знаете, что сейчас говорят в народе о войне? Будто царь нарочно ее затеял, чтобы убить побольше мужиков, дабы не наделять их землей. Все и вся наша деревня сводит к земле.

Разговор принял совершенно доверительный характер. Таубе сказал:

– Я тут вновь поговорил со Стариком. Он близок к отчаянию, да и здоровье его ни к черту. Знаете, что он мне сказал? Я записал для памяти почти дословно.

Он вынул блокнот и стал читать прямую речь наштаверха Алексеева:

– «Россия кончит прахом, оглянется, встанет на все свои четыре медвежьих лапы и пойдет ломить. Вот тогда мы и узнаем ее, поймем, какого зверя держали в клетке. Все полетит, все будет разрушено, все самое дорогое и ценное признается вздором. Мы бессильны спасти будущее. Будущее страшно, а мы должны сидеть сложа руки и только ждать, когда же все начнет валиться».

Гучков вяло отмахнулся:

– Чепуха. Мы, народные избранники, перехватим вожжи. Не обращайте внимания на жалобы пожилого человека. Вернемся к нашему делу.

– Как угодно. Я должен напомнить Рузскому вашу с ним беседу и получить подтверждение данного уже согласия?

– Не надо, я сам с ним переговорю, если потребуется. Ведь он сейчас здесь, в Петрограде. Это правда, что Николай Владимирович наркоман?

– Правда. Говорят, у него болят старые раны, и он снимает боль морфием.

– Этого только не хватало… Тем не менее Рузский мой. А вам хотелось бы поручить фронты.

– Я должен прощупать Эверта и Брусилова?

Вождь октябристов сморщился:

– Эверт твердолобый, с ним я боюсь говорить на такие темы. Зайдите, прощупайте, но весьма и весьма осторожно. На худой конец обойдемся без него, хватит союза Рузского и Брусилова.

– У Эверта в руках главные силы нашей армии, – напомнил Таубе.

– Они в руках Алексеева. А Михаил Васильевич обещал не мешать. Кстати, он поэтому и держит гвардию на юге, не перемещает ее ближе к Петрограду, как его об этом не раз уже просил «верховный вождь». Когда в столице начнется переворот, царедворцы не поспеют даже к шапочному разбору. Все случится без них, поздно будет вмешиваться… Но сперва надо подготовить почву. Осенью возобновятся заседания Государственной думы, и мы поднесем кулак к носу правительства. А к Рождеству доберемся и до человека в горностаевой мантии… Успеть бы только. Государство шатается. Для мужика теперь нет ни Господа, ни господина. Как бы он нас с вами не перерезал с досады…

Собеседники допили коньяк и собрались расходиться. У двери Таубе уточнил:

– Значит, моя задача только Брусилов? Его будет достаточно?

– Да. Привезите мне его согласие, и мы скинем Николашку.

– У Брусилова репутация политического хамелеона.

– Тем лучше. Будущее за нами, когда он это поймет, то согласится. Кстати, сейчас самое время агитировать нашего хамелеона. Он очень обижен на царя. Стало известно, что за Луцкий прорыв Брусилова наградят Георгиевским оружием с бриллиантами. А он-то рассчитывал на Георгиевский крест второй степени!

– Да, Алексея Алексеевича можно понять, – поддержал генерал генерала. – Рузскому дали непонятно за что…

– За Галицийскую битву.

– Он получил уже за нее подряд два Георгия, а тут еще и третий за одно и то же. Великому князю Николаю Николаевичу – за верховное командование. Юденичу – за Эрзерум. Иванову за Перемышль. Чем хуже этих побед Луцкий прорыв?

– Используйте его обиду, – приказал Гучков и хотел уже удалиться. Но вдруг вспомнил: – Да, как там ваш Лыков?

– Мечется по черноморскому побережью, ищет базу германских подводных лодок.

– А она там есть?

– Есть место стоянки. Базы в полном смысле слова там быть не может.

– Ну пускай ищет. Рано мы его отправили прочь из столицы – не успеваем сковырнуть господина Романова. Ну ничего. Когда будем готовы, ушлем снова.

Виктор Рейнгольдович ехал в офицерском купе воинского эшелона. Поезд вез пополнение на Юго-Западный фронт – более тысячи нижних чинов. При них было всего пять прапорщиков и один подпоручик. Молодые офицеры явно побаивались собственных солдат и проводили время за карточной игрой, постоянно выясняя отношения. Генерал-майора поселили отдельно от них, но он слышал сквозь стенку голоса соседей. Серой массой командовали фельдфебель и дюжина унтеров – и вполне справлялись…

Таубе было о чем подумать. Две головы из трех? Лучше бы к заговору присоединились все трое командующих фронтами. Сила у главкомов, и как они ею распорядятся, когда грянет гром?

Он начал свой разбор с Рузского. Генерал-адъютант, кавалер трех Георгиевских крестов – таких в империи всего четверо. В Русско-турецкой войне молодым офицером получил рану при штурме крепости Горный Дубняк. В Русско-японскую при отступлении под Мукденом упал с лошади и был сильно травмирован. Начал войну командующим 3-й армией Юго-Западного фронта и сразу заставил говорить о себе. Военные люди знали, что Рузский нарушил приказ штаба фронта и не поддержал 5-ю армию Плеве, истекающую кровью в боях с превосходящими силами австрийцев. Вместо этого он упорно продвигал свои войска на Львов и в конце концов взял его. Город, не имеющий стратегической ценности, противник оставил без боя. Но общественность ликовала. Командующий 3-й армией был объявлен «освободителем Галиции».

Капризный полководец подвел не только Плеве, но и Брусилова, и Ставку. По замыслу начальника штаба фронта Алексеева, наши армии должны были устроить австрийцам гигантский «котел». После чего Францу-Иосифу оставалось только просить мира. Рузский четыре раза проигнорировал приказ Алексеева! Он не стал размениваться на всякие там котлы, взял пустой Львов, сорвал аплодисменты журналистов. А враг сумел вырваться из окружения и продолжить войну.

За своеволие Рузский был не наказан, а, наоборот, вознесен. Тому имелись причины. Только что в боях в Восточной Пруссии российская 2-я армия потерпела страшное поражение. Большая часть ее чинов попала в плен, командующий генерал-адъютант Самсонов застрелился. В таких условиях для успокоения общественного мнения годились все средства, и липовый успех Рузского пришелся очень кстати. «Освободитель Галиции» получил за один успех сразу два «георгия» – беспрецедентный случай в русской истории.

После Львова генерал пошел на повышение и возглавил части Северо-Западного фронта. Тут пришлось иметь дело с германцами. Когда они начали наступать на Варшаву и Ивангород[85], Рузский стал пятиться всеми своими тремя армиями перед двумя немецкими корпусами. Имея пятикратное превосходство в силах! Его отход освободил противнику оперативный простор для окружения всех наших войск в Русской Польше. Между Новогеоргиевской крепостью и вплоть до реки Дунаец образовался промежуток длиной в 350 верст. Защищали его лишь гарнизоны Варшавы и Ивангорода плюс кавалерийский корпус Новикова. Ставка приказала главкомсевзапу передать соседу на Юго-Западный фронт свою 2-ю армию. Упрямец и тут тянул до последнего, так, что Варшава не пала только чудом.

Потом началось германское наступление под Лодзью. Михели сунулись в глубокий прорыв небольшими силами и угодили в ловушку. Группа генерала Шеффер-Бояделя должна была сложить оружие – ее положение казалось безнадежным. Она насчитывала всего 13 тысяч штыков и сабель. А вела в своих рядах 16 тысяч наших пленных и катила 64 трофейных орудия. Благодаря медлительности и пассивности Рузского, на ее пути оказалась, вместо целой армии, лишь 6-я Сибирская стрелковая дивизия. Германцы пробились сквозь нее, захватив дополнительно в плен еще 3500 солдат и 440 офицеров (правда, раненых, лежащих в дивизионном госпитале). И привели к своим пленных и прикатили пушки.

Затем в начале 1915 года своими безграмотными приказами Рузский погубил 20-й корпус, полностью погибший в Августовских лесах. Вину за это он свалил на командарма–1 °Cиверса, который в итоге застрелился. Герой Галиции мастерски умел перекладывать собственные ошибки на подчиненных и расправлялся с ними. За несколько месяцев боев он снял с должностей всех своих командармов.

В очередной раз генерал-адъютант и трижды георгиевский кавалер отличился осенью 1915-го во время Свенцянского прорыва германцев. Как раз в Ставке произошли перемены: царь снял с должности главковерха великого князя Николая Николаевича и сел на его место. Противник воспользовался суматохой и частичной потерей управления русскими армиями и ударил в стык между 5-й армией Северного фронта (Плеве) и 10-й Западного (Радкевич). Целью было уничтожить армию Радкевича. Началось кровопролитное сражение. И Рузский вместо того, чтобы помочь Плеве спасти соседа, все получаемые резервы посылал не ему, а на другой фланг, к тихому балтийскому побережью, где не было никаких боев. В результате лишь титаническими усилиями войск и стойкостью Плеве и Радкевича удалось спасти стык двух фронтов от прорыва.

Устав воевать против германцев и понимая, что здесь он растратит весь нажитый политический капитал, Николай Владимирович «заболел». В марте он сдал фронт генералу Алексееву и уехал лечиться. В июне того же 1915 года, «выздоровев», был назначен командующим 6-й армией, но уже в августе снова возглавил фронт, который к тому времени назывался Северным. Опять «заболел» (все его хвори носили дипломатический характер) и теперь ошивался в Петрограде, приискивая себе высокую должность. И ведь едва не удалось!

Весной 1916 года определенные круги в столице пытались создать новую руководящую структуру: Верховный совет обороны. Возглавить его должен был, конечно, государь, но ему полагалось иметь помощника из военных. И болтающийся без дела Рузский очень хотел занять этот пост. Такой помощник оказывался по статусу выше наштаверха Алексеева и военного министра. Конфидент Его Величества по всем армейским вопросам – куда уж круче. И при этом никакой ответственности… По счастью, умные люди торпедировали идею. И вот теперь Северный фронт!

Новость, сообщенная Гучковым, меняла расстановку сил. Николай Владимирович скоро опять сядет в Пскове. И царь опять будет мотаться между Ставкой и семьей, проезжая через этот город. Идеальное место для ловушки. Войска далеко на фронте, между ними и царем в Могилеве стоит Алексеев, который желает детронизации императора. А части столичного гарнизона тоже далеко, их в случае чего отобьют подчиненные Рузскому подразделения охраны тыла Северного фронта. Ай да Гучков!

Закончив с главкомсевом, барон перешел к главкомзапу. Итак, Эверт Александр Ермолаевич. Родился в один год с Лыковым, в 1857-м. Повоевал с турками, получил два ордена. Окончил Николаевскую академию Генерального штаба. После различных, преимущественно штабных, а не строевых должностей угодил на войну с японцами. Будучи к тому времени уже молодым перспективным лампасоносцем… Эверт был назначен генерал-квартирмейстером полевого штаба главнокомандующего сухопутными и морскими силами, действующими против Японии, а именно Куропаткина. И под его началом как мог, так и воевал. Всю свою последующую службу Эверт находился под сильным влиянием патрона. Он умел хорошо обороняться, стойко удерживать позиции. Но совершенно не умел и не хотел наступать…

Ученик Куропаткина перенял его недостатки: мелочное вмешательство в дела подчиненных, тщательную подготовку боя при нехватке волевого фактора, бумаготворчество. «Лучше не допустить поражения, чем рисковать победой» было его девизом. Умение и желание рисковать, навязать свою волю противнику – то, что Суворов называл мужеством генерала, – отсутствовало у Александра Ермолаевича.

После неудачной войны на Дальнем Востоке Эверт скакнул сразу в начальники Генерального штаба. Но реформировать армию не сумел и перешел в строй, командиром корпуса. Стал полным генералом еще в 1911 году. Великую войну начал далеко от фронта, командующим войсками Иркутского военного округа. Вроде бы он был не у дел. Но началась заваруха сначала в Восточной Пруссии, потом в Галиции. Были созданы новые армии, которым требовались командующие. Эверт готовился принять 10-ю армию, но австрийцы неожиданно стали бить наши полки, ворвавшиеся в их земли. Русские опирались на план сосредоточения противника, который им перед войной продал изменник полковник Рёдль. А швабы взяли и переделали его. Узнав об измене. И наши части вторжения ударили по пустому месту, а затем их начали окружать с севера, чего штабисты не ждали.

В такой горячей обстановке Эверт вместо одной армии получил другую – 4-ю. Она уже понесла большие потери в районе Квасника и отступала. Командарм генерал Зальца был отстранен, как не справившийся, и армию возглавил новый человек. Без штаба, без изучения обстановки, останавливая пятившиеся дивизии, вчерашний иркутянин проявил себя с сильной стороны. Он с ходу принял командование и в ходе тяжелых оборонительных боев сумел остановить противника. А затем, получив подкрепление, перешел в контрнаступление и разгромил его.

Так же храбро и умело Эверт воевал и дальше – когда надо было держаться ни шагу назад. Он отстоял крепость Ивангород, важный узел на Висле. Сохранил на ее левом берегу Козеницкий плацдарм, необходимый для последующих атак. Разомкнул лодзинские «клещи», не дав австрийцам окружить Лодзь. В награду за эти успехи гений обороны стал в августе 1916 года главнокомандующим армиями Западного фронта после разукрупнения (для удобства управления Северо-Западный фронт был разделен на Северный и Западный). Говорили, что он мог бы стать даже наштаверхом, если бы не немецкая фамилия (почему государь и выбрал себе в ближайшие помощники Алексеева).

Однако, став командующим одним из трех главных фронтов, Эверт сдал. Царь и Алексеев толкали его вперед, на Берлин. Армии Западного фронта были самыми многочисленными. Однако главкозап упорно не желал активных действий, предпочитая им полную пассивность. И никто не сумел сдвинуть его с места. Сначала Эверт провалил Нарочскую операцию, затем Барановичскую. И там и там русские армии понесли огромные потери, не добившись никаких результатов. Но Царская Ставка не унималась. Николай Второй тоже чувствовал, что если он как Главковерх не победит Четверной союз в обозримом будущем, то может лишиться трона. Поэтому Эверт получил приказ начать очередное наступление в общем направлении на сердце Германии. Он всячески саботировал исполнение распоряжения Ставки. В частности, когда все для перехода в наступление было готово, он зачем-то перенес место нанесения главного удара. Уже оборудовали позиции тяжелой артиллерии, войска изучили местность, цели на позициях противника были выявлены и пристрелены. Заложены площадки под боеприпасы. Созданы плацдармы для развертывания атакующих полков. И вдруг – лыко и мочало, начинай сначала… Северный сосед Эверта и его давний шеф Куропаткин тоже тянул резину. Из трех главкомов два предпочитали тихо сидеть в окопах и не рыпаться.

Закончив с очередным генералом, Таубе перешел к последнему, к Брусилову. Алексей Алексеевич тоже воевал с турками, но на Кавказе. Участвовал в штурме Ардагана и Карса, получил три ордена с мечами и бантом. Далее следовало бы для карьерного скачка окончить академию Генштаба, но молодой ротмистр выбрал другой путь: он поступил в Офицерскую кавалерийскую школу. И застрял там на 23 года, дойдя до должности ее начальника. Школа повышала знания кавалеристов и учила их не только крепко сидеть в седле, но и принимать смелые решения в будущих боях. Брусилов пользовался особым покровительством великого князя Николая Николаевича. Однако выпускники ненавидели своего начальника и прозвали его Берейтором. А его школу – Лошадиной академией.

Алексей Алексеевич уже тогда прославился как интриган. Русско-японская война его миновала. В 1908 году он получил в командование 14-й армейский корпус, стоявший в городе Люблин Варшавского военного округа. И быстро поднял свои дивизии на высокий уровень боевой подготовки. Умный, способный на волевое решение, Брусилов постоянно занимался самообразованием, восполняя то, что другие получили в академии. Когда началась война, все это ему пригодилось.

Генерал встретил кампанию в должности командующего 8-й армией Юго-Западного фронта. Это была самая мощная армия из всех, вступивших в войну. Командуя ею, Брусилов вторгся в Галицию. В тяжелых боях на реках Гнилая Липа и Золотая Липа он нанес поражение австрийцам и погнал их в глубь вражеской территории. Его недобросовестный конкурент Рузский захватил пустой Львов и цапнул лавры освободителя, сорвав заодно план Алексеева по окружению всей группировки противника в Галиции. Защищая фланг Рузского, Брусилов выдержал западнее Львова сильный натиск вдвое превосходящих его австрийских армий. И помог тем самым перейти в наступление северному крылу Юго-Западного фронта. Не выдержав угрозы флангового обхода, швабы отступили за реку Сан. Брусилов начал преследование, но уперся в крепость Перемышль. Взять ее удалось лишь спустя семь месяцев специально созданной для этого Блокадной армией генерала Селиванова.

1914 год закончился для Алексея Алексеевича удачно. Он показал себя хорошим военачальником. Войска его не любили, но уважали. Генерал получил Георгиевские кресты четвертой и третьей степени. Новый год войны начался наступлением в Карпатах. Уже сказывался недостаток снарядов, горная местность сильно затрудняла действия. 8-я армия опять добилась лучших результатов на всем фронте, захватив важнейшие перевалы Лупковский и Мезо-Лаборч. Но из-за больших потерь вырваться на Венгерскую равнину не удалось. А потом началось горькое для нас наступление противника под Горлице. 19 апреля германская 8-я армия Макензена прорвала русскую оборону и начала теснить слабые русские силы, не имевшие ни резервов, ни боеприпасов. Ошибки главкома Юго-Западного фронта Иванова едва не погубили и без того обескровленные войска. Началось Великое отступление.

Дивизии Брусилова откатились до Луцка и Ковеля, но сохранили боеспособность. В подчинении командарма–8 были талантливые генералы: Деникин, Корнилов и Каледин. Закаленные в боях, они в конце концов дали прикурить и михелям. Фронт стабилизировался на ровенском направлении.

На фоне многих других военачальников, украшенных академическими знаками, Брусилов выглядел более достойно. Он терпел, как все, частные поражения. Однажды едва не попал в плен вместе со всем штабом и едва успел ускакать. Отступал, терял людей и артиллерию. Когда военное счастье отворачивалось от генерала, он сбивался с мажорного тона и нуждался в помощи людей с сильной волей. Но все же сохранил вверенные ему войска и вселил в них боевой дух. Когда руки у всего высшего командования русской армии опустились от неудач, Брусилов единственный готов был атаковать. И получил повышение, возглавив Юго-Западный фронт после отстранения Иванова.

1 апреля 1916 года в Царской Ставке в присутствии государя состоялось совещание о предстоящих действиях в летнюю кампанию. Наштаверх Алексеев требовал перейти в наступление по всем фронтам. Но Куропаткин и Эверт категорически возражали: не хватает технических средств, и в первую очередь тяжелой артиллерии. Какое уж тут наступление… Только новоиспеченный главкомюз поддержал Алексеева. Проявив незаурядное личное мужество, он вызвался нанести врагу главный удар.

В результате честь атаковать на важнейшем направлении выпала все-таки Эверту, который всячески от нее отказывался. Юго-Западный фронт осуществил Луцкий прорыв как вспомогательный, чтобы отвлечь противника и не дать ему перебросить резервы севернее Полесья, сдерживать Эверта. Прорыв развивался удачно, а, поскольку главкозап упорно откладывал свой «главный удар», пальма первенства по факту перешла на юг.

Таубе раскрыл свежую газету. Там перечислялись результаты боев на 10 июня. В плен к русским попали 4013 генералов, офицеров и врачей, а также 194 041 нижний чин. Целая армия… Захвачено 219 орудий, 644 пулемета, 196 бомбометов, 146 зарядных ящиков и 38 прожекторов. Давно не было такого громкого успеха. Наступление продолжается, цифры трофеев и пленных ежедневно растут. Неужели государь и впрямь не даст герою дня орден Святого Георгия второй степени?

Заговорщикам это было бы на руку. Сейчас генерал-майору Таубе предстояло вырвать у занятого боями командующего фронтом час-другой. И предложить ему вступить в комплот[86], направленный на отречение государя… М-да. Хорошо, если бы Брусилов и в самом деле обиделся на венценосца. Только на это и была надежда у барона.