Странная инверсия цвета.

- В чем дело, Шаймира?

- Не знаю… Оно само так идет…

Глаза Шаймиры полуприкрыты. Мы все стараемся не смотреть друг на друга. Мы инстинктивно разобщены, следствие транспарентности: мы знаем друг о друге такое, чего никому не хотелось бы знать.

К счастью, Герда не дает нам времени на раздумья:

- Феб! Синхронизация?

- Есть синхронизация! – немедленно отвечает Феб.

- Тогда начинаем!

- Понял. Произвожу слияние! Предупреждаю: возможен трансцензус. Обратный отсчет от пяти секунд. Пять… четыре… три… две… одна!..

И снова ничего особенного не происходит.

Ни единая пылинка не сдвигается в окружающем нас мироздании.

Однако у Герды для нас есть сюрприз.

Она поднимает ладонь:

- Полное слияние!

Голос так звонок, что кажется – от него вздрагивает вся необозримая темнота.

Феб, что удивительно, медлит пару секунд.

Правда, пара секунд это для нас, а для него, вероятно, месяцы или даже годы. За это время можно просчитать тысячи вариантов.

- Мадам, слишком рискованно. Подчеркиваю: и для меня – тоже…

Впервые чувствуется в нем какая-то неуверенность.

Герда, тем не менее, непреклонна.

- По протоколу в данном случае решение принимаю я.

- Да, мадам, - опять помедлив, соглашается Феб.

- Тогда – полное слияние! Это приказ!

Мир выворачивается наизнанку. Тьма начинает светиться светло-серым, туманным, обволакивающим свечением; так могли бы, испуская энергию, просиять мириады элементарных частиц. И в этом сером пространстве тихо зажигаются звезды, но не белые, как следовало бы ожидать, а непроницаемо черные, испускающие невидимый, но, по ощущениям, такой же черно-угольный свет.

От его режущего напора слезятся глаза.

Прокатывается фиолетовая волна – вероятно, вспыхнул сапфир, пусть он сейчас в другом измерении, и я неожиданно чувствую то, что можно выразить фразой, если не ошибаюсь, из Гоголя (его я, представьте, тоже читал): «вдруг стало видно во все стороны света». Это Феб – нам открываются его знания и возможности.

Волна между тем выстилает перед нами дорогу из черных звезд.

Я ступаю на нее вслед за Гердой.

Она идет прямая, вся выточенная из ненависти, каждым шагом своим презирая тот мир, что остался где-то далеко позади.

- Работаем! – провозглашает она. – Шаймира, Антон, держите картинку! Роман, приготовиться, начинаем развертку! Преобразование Лежандра, то же, что в прошлый раз…

Серый туман впереди клубится. Он сгущается, собираясь в мягкие комковатые образования. Комки эти, в свою очередь слипаясь друг с другом, образуют фигуры с колеблющимися причудливыми очертаниями. Проступает в них что-то знакомое: «крокодил», которого Герда изучала позавчера, система уравнений Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах.

У меня начинается апофения: «крокодил» обретает звероватую, гиперреалистическую вещественность – покрывается пластинками панциря, растопыривает когтистые лапы, открывает темные, непроницаемо-задумчивые глаза. Мерно, словно «дворники по стеклу машины, ходит из стороны в сторону гребенчатый хвост.

Герда, не оборачиваясь, говорит:

- Молодец! Молодец!.. Теперь – отпусти…

Я как бы отталкиваю изображение. А Герда, напротив, как бы подхватывает его и начинает водить по воздуху поднятыми ладонями. Она словно чертит таинственные иероглифы, произнося заклинание на древнем иератическом языке. И вдруг становится видно, что «крокодил» состоит не из бугорчиков и пластинок, а из сложноподчиненных уравнений и формул, испещренных непонятными математическими значками. Впрочем, почему непонятными? Интуитивно я прозреваю, какой они несут в себе смысл. Я прозреваю это сознанием Герды, которая сейчас является частью меня. Или, скорее, тем целым, куда включены сейчас и Шаймира, и Маша, и Роман, и Эльдар. И даже Феб, не воплощенный зримо, но проникающий в нас из электронных сетей. Это и есть слияние. Это и есть трансцензус, который возносит нас на уровень трансперсонального бытия.

И так же я понимаю, чем Герда сейчас занимается. Эйнштейн в свое время задал любопытный вопрос: почему математика, чисто абстрактная дисциплина, где просто одни уравнения выводятся из других, находит себе соответствие в физическом мире? Уилер в монографии о гравитации написал, что через сорок лет уравнения Шварцшильда оказались чрезвычайно полезными для исчисления параметров черных дыр. Все правильно, вот только ни о каких черных дырах он тогда понятия не имел: коллапсары были открыты действительно лишь спустя сорок лет. Или аналогично – геометрия Римана, неэвклидова геометрия, геометрия искривленных пространств, где параллельные линии пересекаются, их даже может не быть вообще. Казалось бы чисто абстрактные построения. А через полвека выяснилось, что они соответствует общей Теории относительности.

- Мир вероятностен, - объясняла мне Герда. – Он может существовать в сходных, но отличающихся конфигурациях. Исчисляя мир, мы утверждаем одну из них и таким образом онтологизируем нашу реальность. Замечу: это не есть объективный идеализм. У Платона эйдосы уже сформированы, вечны и неизменны, а здесь они находятся в неопределенном статусе, какая версия будет реализована, во многом зависит от нас. – И добавляла, по-моему, кого-то цитируя. – Всякая развитая технология поначалу неотличима от магии. Обычному человеку она кажется волшебством.

Именно волшебство и происходит сейчас на наших глазах. «Крокодил» раздувается, словно накачивают внутрь него тугой воздух. Уравнения расходятся, обнаруживая между собой серую пустоту. При этом они как-то укорачиваются, плотнеют, меняют цветность: математические значки в них загораются то красными, то синими, то зелеными переливами. Соответственно меняется и их содержание. А затем «крокодил» медленно и мягко взрывается – совершенно беззвучно, как иногда от порыва ветра взрываются изнутри облака, – в тумане образуется нечто вроде промоины, в ракурсе сверху и сбоку становится виден город, придавленный войлоком темных небес. Это, разумеется, Петербург, я узнаю и водную ленту Невы, и одинокий шпиль Петропавловской крепости. И все это бесцветное, как на гравюре, густо заштрихованное линиями дождя.

- Держи картинку, - напоминает мне Герда. – Шаймира! Ты где там, уснула? Дай хоть какой-нибудь цвет!..

- Я пробую, - доносится голос Шаймиры.

Невнятно, откуда-то издалека.

На шпиле крепости проступает тусклая бронза, края грозового войлока опоясывает черная непроницаемая кайма. Заметно, что она монотонно вращается и этим массивным вращением втягиваются в нее нагромождения туч.

Получается нечто вроде воронки.

Или, на языке топологии, тор, непрерывная кольцевая структура, я понимаю это опять-таки сознанием Герды. Причем вращение его замедляется; вероятно, к работе по преобразованию подключился Роман, – грозовые края тора смыкаются, капля, в которую он трансформируется, набухает нижним своим концом и вдруг стекает, одновременно обесцвечиваясь, испаряясь, прихватывая соприкасающиеся с ней облачные лохмы дождей. Лопнувшей пленочкой расползается серая мгла, и в просвет, становящийся все шире и шире, бьет горячий солнечный свет.

Он такой яркий, что я зажмуриваюсь.

Чистого солнца я не видел уже несколько месяцев.

Но главное, что в ослепительной этой подсветке становятся заметны полупрозрачные белесые нити, как паутина, протянутые к нам откуда-то издалека. Мы висим на них в пустоте – мошки, уловленные невидимым пауком.

- Работаем! Работаем!.. – кричит Герда.

И я опять прозреваю, что она делает.

Еще в машине, когда мы возвращались из ТРК, Герда, понизив голос, сказала, что основная трудность, которая нам предстоит, это вовсе не разрушение цикла дождей, а деинсталляция Феба.

- Не обольщайся его человеческими интонациями. Феб – не человек, это всего лишь искусственный интеллект. Он выполняет задачу по стабилизации, и мы для него инструмент, которым он в данном случае оперирует. Причем инструмент одноразовый, он без колебаний сожжет нас в трансцензусе, чтобы получить требуемый результат, как это было с предыдущими группами.

- Но Громек с Эльзой все-таки выжили…

_ Двое из восьми человек… А больше всего он опасается, что мы продвинемся дальше – выберемся из колыбели, созданной им, и начнем делать самостоятельные шаги. Боится, что мы из кроликов вновь станем людьми, что начнем изменять этот мир, что пошатнется стабильность, что будет поставлена под угрозу его базовая программа: счастье для большинства.

- А это счастье? – спросил я.

И Герда, повернувшись от залитого водой ветрового стекла, глянула на меня:

- Начинаешь соображать.

Вот почему она водит сейчас руками по воздуху, что-то в нем уминая, а что-то, невидимое, резко выдергивая и отбрасывая. В такт ее движениям вспыхивают зеркальные блики, и я снова не столько понимаю, сколько догадываюсь, что возникает из них некий странный цветок – некая формула, сверкающая солнечными отражениями.

Одновременно раздается утробный гудок: взвывает на полсекунды и тут же умолкает сирена.

Феб кричит взволнованным голосом:

- Непосредственная опасность!.. Тревога!.. Тревога!.. Происходит рассогласование психокинетических схем!.. Необходимо снизить уровень напряжения!..

- Заткнись! – коротко отвечает Герда.

И такая ненависть звучит в ее голосе, что становится ясно – мир разламывается, ничто перед этой ненавистью не устоит.

Цветок начинает вздрагивать полупрозрачными зеркальными лепестками. Он пробует распуститься, но ему что-то мешает. И даже не что-то – а напрягаются паутинные нити, которые тянут нас обратно, внутрь Саркофага. Более того, они пытаются разъединить нашу общность, вновь превратить ее в конгломерат отчужденных индивидуумов.

- Эльдар, подключайся!.. – требует Герда.

- Уже! – спокойно отвечает Эльдар.

Нас, будто магнитным полем, прижимает друг к другу. Мы снова вместе. Мы снова представляем собой единое целое. Вот для чего нам понадобился специалист по групповой терапии.

Герда все просчитала заранее.

Цветок однако не раскрывается. Его лепесткам все-таки не хватает силы для преобразования. И тогда – уж не знаю, как это мне удается, – я сам становлюсь одним из его лепестков. А другим лепестком, соседним, сразу же становится Герда, а третьим – Шаймира, окрашивая его, впрочем, как и все остальные, сиянием дымчато-розового оттенка. Начинает звучать какая-то музыка – это вступает Маша. Вслед за ней к нам примыкают Роман и Эльдар. Цветок наконец распахивается. Он весь, состоящий из бликов, теперь вбирает в себя солнечный жар. Музыка между тем продолжает звучать, причем все громче и громче, и вдруг, точно молния, озаряет собою пространство: крещендо, звуковой апокалипсис, мозг у меня вскипает, сердце обезумевшим челноком снует вверх и вниз, ядерным разливом начинает светить пустота, мир превращается в ослепительный негатив, и в этом невозможном сиянии я все-таки различаю лепестки наших фигур и вижу, как начинают дымиться и плавиться белесые паутинные нити – во все стороны расплываются их корчащиеся останки.

Время останавливается.

Его поглощает вечность.

Нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, есть только всегда – ошеломляющее, неземное, не имеющее ни конца, ни начала.

А затем взрывается само солнце и приемлет нас в недра полыхающей бесконечности.

Магазин я открываю, как обычно, в десять утра, и буквально через минуту появляются первые посетители. Сначала забегает Павлуша, он наконец дочитал «Дубровского», полученного от меня неделю назад, и теперь у него куча вопросов, главный из которых, естественно, почему Машенька Троекурова не могла уйти от старого мужа и жить с кем хочет? Павлуша совсем недавно появился в моем Книжном клубе и, как всякий неофит, переполнен любопытством и нетерпением.

Я коротко объясняю ему, что такое семья и какие моральные обязательства она накладывает на человека. Павлуша озадачен. Он искренне не понимает, как это так: всю жизнь прожить с одной женщиной? А если мне другая понравится? А если она сама захочет с кем-нибудь переспать, что ж ей, выходит, нельзя? Ни про какие моральные обязательства он слыхом не слыхивал, и, чтоб не вдаваться в длинную персональную лекцию, я обещаю поднять этот вопрос на ближайшем заседании Клуба.

Да, у меня теперь есть небольшой Книжный клуб, мы собираемся раз в неделю и обсуждаем прочитанное. Регулярно являются около сорока человек, немного, но число их постепенно растет. А еще я веду блог в сетях: рассказываю о книгах, рекомендую те, которые, на мой взгляд, следовало бы прочесть. У меня несколько тысяч подписчиков, капля в море, и, тем не менее, это уже кое-что.

А после Павлуши заходят явные кролики – парень с девушкой – и замирают, глядя в ошеломлении на мои длинные деревянные стеллажи. Неужели можно прочесть столько книг? Парень в оторопи скребет ногтями голый живот, девушка, кстати, без топа, лишь с прикрывающими соски аппликациями георгинов, осторожно открывает книгу с прилавка, на лице ее ужас: ни одного ролика, сплошные буквы. Выясняется, что недавно они посмотрели сериал «Остров сокровищ», так вот, это правда, что есть и книга такая, и в ней все иначе?

Самого сериала я разумеется, не смотрел, но компетентно подтверждаю, что да, это чистая правда. К тому же объясняю им, что кино навязывает зрителю определенные образы персонажей, а, читая книгу, вы можете вообразить их соответственно своим представлениям. Что-то вроде игры, не менее интересно. По-моему, они не очень-то понимают, о чем это я, но все же книгу Стивенсона берут, оплачивая ее бонусами. В принципе могли бы и не платить, найти в сети электронную версию, но теперь, когда Феба более нет, кроликам трудно работать даже с элементарными поисковиками.

- Не сомневайся, пусть платят, - сказала Герда, когда мы затронули с ней этот вопрос. – То, что дается бесплатно, вообще не имеет цены.

В общем, парень выходит, гордо неся книгу перед собой: вот он какой крутой, бумажные книги читает. Возможно, возникнет теперь новая молодежная мода. А я тут же изготавливаю на принтере еще два экземпляра. Раз крутится сериал, то, наверное, и эти уйдут.