Затем я разбираюсь с утренней почтой. Всплывает письмо от Герды – в «Системном профиле» вышла ее статья, посвященная трансцензуальным преобразованиям. Осилить ее я, конечно, не в состоянии: там на четыре человеческих слова четыреста непонятных математических кракозябр. Однако в резюме уже простым языком изложена идея «встречного хаоса», которым можно гасить циклоидные (автокаталитические) колебания. Это то, что они с Романом реализовали в трансцензусе.

Кстати, его фамилия тоже стоит на статье.

Тут я непроизвольно вздыхаю.

Далее я просматриваю очередное письмо от Громека. Громек опять, довольно длинно и путанно, пытается нас убедить, что трансцензуальный путь – это безнадежный тупик. Примерно такой же, в какой уже завел человечество искусственный интеллект. Объединяя сознания с помощью нейросетей, пусть даже не активных, как уничтоженный вами Феб, а нынешних, пассивных, не могущих принимать самостоятельные решения, мы все равно получаем некое Сверхсущество, обладающее нечеловеческими способностями. Где гарантии, что, воплотившись в реальность, это Сверхсущество не начнет рассматривать человечество как ненужное обременение, как эволюционный мусор, который следует вымести из мира железной метлой? Вот так же кроманьонцы в свое время вымели неандертальцев. Нет, у вас никаких гарантий! Рискованные эксперименты следует прекратить, надо искать другую дорогу в будущее…

К письму приложены комментарии Герды. Герда категорически отрицает необратимость слияния индивидуальных сознаний. Даже в момент трансцензуса, утверждает она, каждая личность сохраняет свою конкретную суверенность. Да, действительно Феб через трансцензус пытался обрести собственное сознание, вероятно, стремился стать самостоятельным Существом. Но данная угроза была нами выявлена и устранена, причины ее элиминированы, поставлены ограничительные флажки. Вместе с тем это не означает, что мы должны прекратить движение цивилизации. Главная наша ошибка как раз и заключается в том, что мы возвели в абсолют доктрину стабильности, построили искусственную преграду между нами и будущим, решили его полностью отключить. Хотя понятно, что будущее отключить нельзя, оно все равно наступит и, если спонтанно, то, как правило, в виде глобальной угрозы. В нашем случае – это климатическая катастрофа. Мы данный кризис вроде бы преодолели, но это опять-таки не означает, что мы сумеем преодолеть и следующий. Будущее полно сюрпризов. Оно явно готовит нам и другие масштабные пертурбации. Обычный человеческий разум с ними уже не справляется, нужны уникумы, способные к необыкновенным прозрениям. Вот в чем проблема: мы все должны стать гениями, иначе нас погребет очередная лавина…

Ну и так далее. Герда тоже писала об этом уже несколько раз. Я с ней совершенно согласен. И главным образом потому, что тот, кто побывал в стратосфере, тот, кто взошел на вершину горы, уже никогда не захочет быть кроликом. Нечто подобное я, кажется, ощущал еще в детстве при чтении некоторых книг.

Кстати, само слово «кролик» я впервые услышал именно от отца.

И вот вам рецепт озарения – читай, читай и читай…

К двум часам приходит моя помощница, Валентина. Ей неполных семнадцать лет, и утро она проводит в школе, где, по ее словам, тупеет от идиотских игр. Она нашла меня через блог – однажды вдруг открыла дверь в магазин и заявила с порога, что хочет читать. Вот и сейчас сразу же устраивается за прилавком – распахивает томик «Оливера Твиста».

Я же складываю в сумку десяток отобранных книг и закидываю ее на плечо. Роботакси решаю не вызывать: пройтись по Петербургу пешком – редкое и пока непривычное удовольствие. Солнечный день в разгаре, воздух жарок и густ, он насыщен тяжелыми водяными парами. Город еще полностью не просох, но мох, обметавший стены домов, кое-где уже пожелтел – рободворники счищают его в мешки для мусора. Попадаются даже редкие пешеходы, а по пути я вижу целых два работающих магазина. В новостях сообщали, что горожане постепенно возвращаются в центр, тем более что все системы жизнеобеспечения и без Феба нормально функционируют, у них локальная автономность. Правда, возвращаются в город отнюдь не кролики – те, насколько я понимаю, уже не покинут свои комфортабельные ТРК. Ну что же, как заметил Дмитрий Максимович, профессор, экономист, недавно тоже пришедший в мой Клуб, историю никогда не движет народ, историю движет пассионарное меньшинство.

Через полчаса неторопливой ходьбы, я оказываюсь у знакомого здания нашего Института. Роман, как обычно, сидит в холле на втором этаже, в отделении, так оно называется, долгосрочной реабилитации. Он в полосатой пижаме, перед ним – телевизор, где сменяют друг друга картинки без звука. А еще рядом с ним столик, на котором раскрытый блокнот и увесистый, чтобы было удобнее брать, карандаш. Он никак не реагирует на мое появление, все так же всматривается в экран – там через бескрайнюю степь несется стая сайгаков. И открытая страница блокнота тоже совершенно чиста: не появилось ни новых формул, ни каких-либо торопливых записей. Роман уже три месяца пребывает в таком состоянии, не разговаривает ни с кем, никого из знакомых не узнает, лишь иногда, вдруг, как бы спохватываясь, набрасывает в блокноте несколько уравнений. Герда утверждает, что это нечто феноменальное: вырисовывается целая область совершенно новой, парадоксальной, жутко интригующей математики. И так же иногда он произносит несколько слов на неведомом языке – автоматически включается диктофон, но как лингвисты ни бьются, расшифровать сказанное не удается. Предполагается, что этот язык стремительно эволюционирует. Он чуть ли не ежедневно обновляет и грамматику, и словарный запас. Мы за ним элементарно не успеваем.

Это следствия пережитого нами трансцензуса. У каждого из нас он проявляет себя по-разному. Маша, например, те же три месяца, забросив все, бьется, чтобы воссоздать музыку, которую она слышала во время сеанса. Тоже ничего не выходит, она считает, что в человеческой музыкальной культуре вообще нет таких звуков. Зато Шаймире исключительно повезло: сенсацию на последней выставке произвел ее цикл картин о живых городах. Не знаю, как она это сделала, но при взгляде на полотно сразу чувствуется, что изображен здесь не просто город, а еще и живое, мыслящее существо; краски дикими сочетаниями просачиваются в мозг, говорят, что на презентации было несколько обмороков. У Эльдара наблюдается расщепление личности: он во время психоаналитического сеанса вдруг начинает говорить разными голосами – то мужским, то женским, то вообще лепетать как младенец. Герда же создала теорию «встречного хаоса», и если у нее проявилось что-то еще, то она об этом глухо молчит. А у меня вдруг начал брезжить роман, причем удивительный, непохожий на все, что я писал раньше. Проступает он крохотными разрозненными фрагментиками, и я пока не уверен, что сумею его завершить.

А еще через полчаса я оказываюсь на другом конце города. В данном случае я все же вызываю такси и, скользя взглядом по пейзажу за окнами, отмечаю, как за три солнечных месяца преобразились скверы, сады и парки. Деревья уже ярко зазеленели, кусты тоже покрыты листвой, глянцевитой, упругой, пропитанной тягучими соками, трава на газонах постепенно затягивает земляные проплешины, а перед школой, где Герда ведет занятия по развитию творческого воображения (проще говоря, приучает детей читать), сооружена настоящая клумба: распускаются, взирая на солнце, чашечки желто-красных тюльпанов.

Вестибюль школы пустынен, уроки уже закончились. Занятия, которые здесь Гера проводит, считаются дополнительными. Однако детям они страшно нравятся и, как она мне не без гордости сообщила, их начинают посещать даже некоторые родителя.

Двумя аккуратными стопками я выгружаю книги на столик перед доской с расписанием. В основном это классические приключенческие романы: о путешествии к центру Земли, о поисках таинственных копей царя Соломона, о первой фантастической экспедиции на Венеру, о человеке, который открыл способ как стать невидимым. То, что требуется для пробуждения интереса к чтению. В детстве, помнится, я проглатывал их один за другим. В класс, где идет занятие, я не заглядываю. С Гердой после завершения эксперимента мы физически ни разу не виделись. Общаемся мы только по переписке. Все-таки транспарентность кошмарная штука: знаешь о симпатичном тебе человеке такое, чего ни в коем случае не следовало бы знать. Ложка дегтя, которая отравляет весь мед. Герде это мое о ней знание непереносимо. Расставаясь, она строго сказала, что больше мы никогда не увидимся, ты уж прости.

В общем, тревожить Герду я не рискую, Но я обхожу школу со стороны палисадника и осторожно заглядываю в окно. Герда стоит перед школьной доской и о чем-то рассказывает, увлеченно жестикулируя, вот, вероятно, задает какой-то вопрос. Взметывается по классу лес рук, и я вижу, что среди слушателей действительно присутствует несколько взрослых.

По-моему, они увлечены не меньше детей.

Молодец, думаю я о Герде.

Конечно, один класс – тоже лишь капля в море. Вместе с тем Герда как-то сказала, что кризис – это ситуация высокой неопределенности. Это бифуркация, порождающая несколько версий будущего. Причем именно из-за этой неопределенности достаточно небольшого толчка, чтобы развитие двинулось по нужной нам траектории.

Не знаю.

Все может быть.

Синергетика с ее математическим аппаратом для меня слишком сложна.

Мне остается лишь верить.

Но страстная вера – это тоже своего рода трансцензус.

Она тоже преодолевает границы привычного бытия.

Возносит человека на вершину горы.

И потому, глядя сквозь стекло на взбудораженный класс, на поросль рук, на экспансивную жестикуляцию Герды, я начинаю верить, что восхождение началось.

Оно уже началось.

Здесь действительно зарождается будущее.