Продолжается это пару секунд или, может быть, пару часов – в вечности нет времени, во всяком случае оно не совпадает с земным, – а затем раздается ужасный крик, и синева меркнет, оставляя вместо себя болотистую кочковатость с торчащими из нее чахлыми, ржавеющими былинками.

Кричит Маша, она провалилась в это болото уже почти по колено, бьется, как муха в сиропе, погружаясь все глубже и глубже. Я дергаюсь, чтобы ей помочь, но тоже проваливаюсь более чем по щиколотки. Неземной плотный холод охватывает ступни, и совершенно понятно, что больше нет никакого «мы», есть только разобщенные «я», не могущие противостоять трясине небытия. Эльдар, дотянувшийся каким-то чудом до Маши, теперь погружается вместе с ней. Даже Герда провалилась уже по пояс. А Роман, логик, самый разумный из нас, хоть и догадался, раскинув руки, упасть пластом, но тоже погружается в жижу. Пускай и несколько медленнее.

- Феб!.. – задирая голову вверх, кричит Герда.

- Понял, - отвечает Феб. – Произвожу экстренное отключение.

Что-то щелкает.

Перегорающей лампочкой вспыхивает звездная синева.

Трясина чмокает, содрогается.

На нас, как тяжелый занавес, падает темнота.

Итак, в разгар всяческих переживаний со мною связалась Герда. Встретились мы в Институте когнитивных исследований, в трехэтажном здании среди парка, загибающегося под непрерывным дождем. Выглядела она чуть ли не моложе меня, хотя – доктор наук, профессор, так, во всяком случае, было сказано в ее биографической справке. Крепко пожала руку, провела меня на второй этаж, в кабинете, тесном от книжных многоярусных стеллажей, усадила перед полированным столиком: чай? кофе? – все это в хорошем темпе, не давая опомниться. Сразу же приступила к делу: предложила мне принять участие в некоем уникальном проекте, который, как она подчеркнула, имеет значение не для одной нашей страны, но и для всего человечества.

- Позвольте мне объяснить.

И без паузы прочитала короткую лекцию, причем таким слитным, чисто преподавательским монологом, в который не вклинишься, не перебьешь.

По ее словам, на Земле происходит тотальная разбалансировка климата. Началось это, вероятно, еще полвека назад, а сейчас, согласно последним данным, процесс выходит на максимум. Об этом свидетельствует феномен спонтанной самоорганизации – рас­пределение хаоса атмосферы по экстремалям, то есть по крайним, взаимоисключающим состояниям. С одной стороны, мы наблюдаем непрерывные ураганы, штормы, цунами, возникающие без всяких причин, а с другой – образование застойных циклических зон, имеющих самоподдерживающийся характер. Посмотрите, дождь в Петербурге идет уже целых четыре месяца. А в Южной Франции – такая же циклическая зона жары: дождей ни капли, земля потрескалась, температура воздуха – как над раскаленной сковородой. Разваливаются экосистемы, гибнут урожаи сельхоз­культур. Конечно, голод нам не грозит, биохимические реакторы вырабатывают органику в количестве достаточном для производства продуктов питания, особенно в этом смысле оказалась полезной «хлорелла», и, тем не менее, ситуация становится очень тревожной…

Я все-таки вклинился:

- А что советует Феб?

- Прогноз Феба – постепенное вырождение атмосферы, утверждение в ней именно этих застойно-циклических зон. Там, где дождь, там и дальше десятилетиями будут идти дожди. Там, где засуха – она установится тоже на долгие десятилетия. Там, где образовались панцири льда, они будут сковывать землю еще лет пятьдесят. Механизм данной климатической трансформации нам пока непонятен. Это не антропогенный феномен, как наивно считали в начале двадцать первого века. Скорее какой-то планетарный или солярный цикл, на что указывают и инверсия магнитных полей Земли, и замедление скорости вращения ее твердого внутреннего ядра, и «покачивание» самой планеты из-за перераспределения массы… Во всяком случае, ясно одно: ареал обитания человечества сокращается.

- Так что же Феб? – напомнил я о своем первом вопросе.

Герда как бы споткнулась, недовольная тем, что я ее вторично перебиваю. А затем объяснила мне, что искусственный интеллект даже в принципе не способен справляться с кризисными ситуациями. Тем более – с кризисами такого масштаба. Здесь нужны решения ортогональные, парадоксальные, перпендикулярные, а ис­кин работает лишь с тем материалом, который мы в него заложили. Он не создает ничего нового, он просто рекомбинирует то, что есть, как ребенок, перекладывающий в коробке цветные кубики. Иногда при этом возникают интересные конфигурации, но это все равно то, что есть, а не то, чему следует быть. В данном случае Феб предлагает возведение защитных сооружений – куполов, которые прикроют основные центры нашей цивилизации. Слышали, наверное? В новостях об этом рассказывали. Такой купол уже строится над историческим центром Стокгольма. Аналогичные проекты разрабатываются для Парижа, для Лондона, для Москвы, вообще – для всех крупных столиц. И в дополнение – констелляции малых, но многочисленных куполов, транспортно соединенные с центральным, – в них предполагается разместить основную часть населения. Лет через десять-пят­надцать мы будем жить в полностью изолированной от внешнего мира среде, искусственной, биологически замкнутой, регулируемой, в технологической колыбели, управляемой искусственным интеллектом.

- Ну вот, - заметил я. – Значит, все будет в порядке.

Я сказал это машинально, но, если честно, был потрясен. Оказывается, мы находимся в преддверии катастрофы. И даже уже не в преддверии, а непосредственно внутри нее, в эпицентре глобального катаклизма. Ни о чем подобном я до сих пор не подозревал. В нашем суматошном и крикливом курятнике – режиссеров, сценаристов, продюсеров, специалистов по графике, специалистов по динамическому монтажу, диалогистов, персоналистов-художников и так далее – эта тема вообще никогда не затрагивалась. Изредка мелькало что-то такое в кручении новостей, и о проекте возведения куполов я краешком уха слышал. Но какое это имеет к нам отношение? Ну – непрерывный дождь в Петербурге. Но ведь ни в студии, ни в монтажной у нас с потолка «не капит». Ну сошел на Лондон туман, такой густой, что в трех метрах ни человека, ни машины не различить. Ну пусть с ним сами англичане и разбираются.

Однако ошеломление мое порождено было не только этим. Герда вдруг как-то выпрямилась, хотя, по-моему, даже пальцем не шевельнула. Глаза, словно у разъяренной кошки, блеснули, а в голосе зазвенели горячие от презрения интонации.

- Ну ты совсем кролик, - процедила она, внятно, медленно, гвоздями втискивая в мое сознание каждое слово. – Не понимаешь элементарных вещей: мы уходим, мы оставляем Землю. Мы добровольно заточаем себя в резервацию. Мы капитулируем. Мы становимся на колени и сцепляем на затылке вялые руки. Мы смиряемся с неизбежностью. Мы отказываемся от всего, что делает нас людьми!..

Впрочем, неважно, что Герда тогда сказала. Важно, что прозвучало это стоном раскаленных литавр. Передо мной появился совсем другой человек. В одном из сериалов, который я недавно по обязанности просмотрел, были такие кадры: герой, спасаясь от монстров, бежит через горящий торфяник, собст­венно, пламени на поверхности еще нет, лишь струйки дыма, пляшущие вокруг сизыми завитками. И вот, когда герой считает, что все уже позади, перед ним вскрывается пасть земли – отверзается бездна, наполненная огнем.

Нечто подобное произошло и с Гердой. Она тоже казалась охваченной силой неистового огня. Она по-прежнему не шевелилась, голоса не повышала, но жар от нее исходил такой, что я боялся, как бы не загорелись книги на стеллажах, как бы не начал плавиться в кабинете линолеум. Она была прекрасна в этот момент. Не то что наши кинематографические девицы, анемичные, с пустым рыбьим взором, умудряющиеся даже во время эротической кульминации жевать какой-нибудь бутерброд.

В общем, меня напрочь закоротило.

Я даже не сразу заметил, что мы уже перешли на ты.

Во всяком случае – с ее стороны.

Все воспринималось как сквозь наркотический дым. Герда мне что-то рассказывала, я ей что-то, по-моему, невпопад отвечал, водила меня по каким-то рабочим и жилым помещениям, вещала о трансцензуальном мышлении, которое сможет пробить традиционный когнитивный барьер, знакомила с какими-то настороженными, но приветливыми людьми, подробно расписывала, как это у нас будет происходить. Она окутывала меня аурой слов. Я ничего в них не понимал, слышал исключительно звуки, рожденные тем же огнем. Я даже не понял, как мы в конце концов очутились в постели – в двухкомнатном номере, спальня и кабинет, где мне теперь предстояло жить. Мы просто там очутились, и все. Видимо, согласие на участие в эксперименте я уже дал. Зато я помню, как после термоядерного соития Герда сквозь порывистое дыхание предрекла, что этого у нас более никогда не будет.

- В первый и последний раз, - сказал она.

- Почему?

Герда поморщилась:

- Транспарентность… Короче – скоро сам все поймешь.

И действительно через несколько дней я начал кое-что понимать. Ничего особенно сложного здесь не было. Трансцензус – это, попросту говоря, озарение: вдруг обжигает сознание человека некая гениальная мысль. Ньютону по голове стукнуло яблоко – бац, трансцензус: появился Закон всемирного тяготения. Менделеев вечером смежил веки – бац, трансцензус: разлинованной таблицей всплыла Периодическая система химических элементов. В свою очередь, сома как релаксант расслабляет и открывает наше сознание. В свою очередь, Феб, синхронизируя мозговые ритмы, приводит их к сопряжению. Возникает психологический резонанс, синтезируется сверхличность, могущая решать задачи, которые не под силу отдельному человеку. Мы тут, если без ложной скромности, все таланты, но этого мало: нам необходимо создать из них гения. Конечно, свойства системы не сводятся к механической сумме ее частей, но вот слияние их в нечто целостное вполне может дать соответствующий результат. Группа Громека таким образом «прозрела» биохимию знаменитой «хлореллы». Мийоль и Филиппо «увидели» во время трансцензуса чип для прямого подключения к виртуалу.

- Значит, я тоже талант?

- А ты сомневался? – Герда пожала плечами. – Кандидатов для нашего эксперимента отбирал непосредственно Феб, и он, просеяв бог знает какое количество персоналий, указал на тебя. Между прочим, я читала один из твоих романов, на бумаге, знаешь, очень прилично, главное – ты умеешь создать картинку, впечатляющий визуал, который при трансцендировании может служить общей точкой опоры. Это чрезвычайно важно для нас.

Слышать это было приятно. К тому же Герда не преувеличивала: талантливыми были все члены нашей трансцензуальной группы. Маша, например, была композитором, имела две международных награды за симфонию «Годы времени». Кстати, знаменитую песню Героя в сериале «Преодоление» написала тоже она. Ничего себе! А я и не знал. Правда, у нас она выступала под псевдонимом.

- А почему? – удивился я. – Известность – это же капитал, его можно конвертировать в бонусы.

У Маши дрогнули веки:

- Не нужна мне такая известность. Продюсеры и без того ко мне обращаются…

Роман, в свою очередь, как и Герда, был математиком, получил Золотую медаль за исследования в области гомеоморфности –только не спрашивайте меня, что это такое. Картины Шаймиры, не копии, а авторские, сертифицированные, выставлялись в четырех больших галереях у нас, в Европе и в США. Эльдар же, несмотря на молодость, имел репутацию высококлассного психоаналитика, специалиста по групповой терапии, на прием к нему даже для предварительного собеседования нужно было записываться за год. Это он просветил меня насчет методов трансцендирования и рассказал массу интересных подробностей об озарениях, случавшихся с творческими людьми. А заодно обозначил разницу между мной и Шаймирой: она, конечно, профессиональный художник, но у нее визуал слишком авторский, специфический, ты создаешь картинку как бы «для всех», а она – исключительно «для себя». Зато какая энергетика красок, кажется, что если она распишет крылья бабочки из коллекции, то та оживет. Между прочим, Шаймира тоже имела отношение к сериалам: образы «Монстров Эдема», которые три года назад произвели среди зрителей настоящий фурор, создавала она и тоже, как Маша, под псевдонимом.

Скажу честно: таких людей я раньше не видел.

Ну и, разумеется, Герда.

Кстати, идея включить в состав группы, помимо ученых, собственно математиков, еще и гуманитариев, принадлежала именно ей.

Она мне сказала:

- Помнишь, Эйнштейн однажды заметил, что для Теории относительности романы Достоевского дали ему больше, чем все монографии и симпозиумы по физике? Очень интересная мысль. Мы создаем именно гения, не специалиста, который подобен флюсу, а полноценную личность. Он должен видеть аналоги в самых неожиданных областях – видеть и использовать их для синтеза смыслов. – Процитировала, выделив голосом. – Я беру свое там, где его нахожу. – Помолчав, заметила снисходительно. – Это уже Мольер.

Слава богу, что о Мольере я слышал, а Достоевского, благодаря отцу, даже читал.

В общем, когда мы садились на тренинг за круглый стол в Саркофаге, на спиритический сеанс по вызыванию духов, как его обозвал Роман, я ощущал в себе некий трепет: неужели удастся прикоснуться к тому, что выше и лучше меня? Стать гением, пускай ненадолго, вдохнуть воздух сфер, которые раньше были мне недоступны.

Подняться из времени в вечность.

Из суматошного быта – в необозримую подлинность бытия.

Наверное, то же самое чувствовали и другие.

Картинку, общую опору трансцензуса, мы научились создавать уже через несколько дней. Это было несложно. Однако дальше Герда нас не пускала: рискованно, можем сгореть.

Лишь на исходе второй недели, когда сияние призрачного сапфира стало привычным, когда Шаймира, раскрасив траву и кустарник, выдала демонстративный зевок, Герда после тренинга не устроила обычный разбор полетов, а, выдержав паузу, подвела итоговую черту:

- Ну что же, кажется, мы готовы.