Признаться, я чуть со стула не сверзился. К тому времени я и сам уже стал понимать, что мои успехи в стратегических играх вовсе не природный талант, а результат долгого и упорного чтения. Прав был отец: текст, в отличие от игры, семантически многозначен, он учит думать и находить правильные решения в ситуациях с высокой степенью неопределенности. Как раз то, что требуется для стратегических игр.

Вот в чем мне действительно повезло.

Спустя месяц я подал на конкурс свой первый сценарий, и хотя не прошел даже в финал, тем не менее, был каким-то чудом замечен: по сценарию поставили игровой трехминутный ролик, я получил свой первый бонусный гонорар.

Судьба моя, таким образом, определилась. Через пять лет я уже был профессиональным, вполне уважаемым сценаристом, не в первых рядах, разумеется, не в платиновой десятке, но и, без ложной скромности, не слишком далеко от нее. По моим сценариям крутились сразу три сериала, а последний из них, «Акомбо», о поисках пиратских сокровищ в поясе астероидов, получил приз симпатий зрительского жюри за лучшую приключенческую постановку. Ну и соответственно – бонусы, интервью, появление в новостях, приглашения на всякого рода престижные мероприятия.

Как я понимаю, мое преимущество перед сонмами менее удачливых соискателей состояло именно в том, что – опять-таки спасибо отцу! – я много читал. В моем распоряжении были сюжеты мировой классической литературы: одно дело, позевывая, просмотреть на уроке десятиминутный ролик, например по «Войне и миру» и другое – прочесть сам роман, там каждый эпизод можно было развернуть в самостоятельный сериал. Кроме того, я выработал свой собственный и, по-моему, оригинальный метод. Найдя в мировой литературе подходящий сюжет, я сначала писал по нему небольшой роман, осовременивая его, вводя с помощью нейросетевого редактора соответствующий антураж, а уже по роману делал сценарий, сокращая текст, вынимая чисто психологические, описательные фрагменты. И удивительная особенность: эти вынутые фрагменты все равно как бы присутствовали в сценарии, делая его живым, выделяя из худосочных и бледных схем, потоком низвергающихся на студии. Но самое интересное, что эти мои романы довольно охотно печатали на бумаге, крохотными тиражами, естественно: кто сейчас покупает бумажные книги? Однако читатели на них откликались, а сам факт бумажных изданий считался в нашей среде очень престижным.

Словом, у меня все складывалось благополучно. Хотя изредка приходила в голову мысль, что отцу не понравилось бы мое нынешнее занятие. По ночам, просыпаясь, я буквально чувствовал его скептический взгляд, спрашивающий: и это все, на что ты способен? День после этого был разбит, я еле двигался, с трудом что-то соображал. В кружении блесток, в какофонии сценарной среды я чувствовал себя пришельцем из какой-то другой Вселенной: что я здесь делаю, как я сюда попал, кто все эти люди, сияющие, стискивающие меня в объятиях? К тому же уже третий месяц шел Дождь – плескало за окнами, вдоль поребриков тротуара непрерывно струились ручьи, казалось, отсырели даже краски на зданиях. Ни зонты, ни пластиковые накидки не помогали, стоило выйти на улицу и через десять минут промокаешь насквозь.

Ни проблеска солнца.

Ни краешка небесной голубизны.

Будто на дне океана, и сквозь толщу воды оттуда уже не всплыть.

Именно в такой пасмурный день, собираясь на очередную рутинную презентацию, я вдруг понял, что больше не в состоянии выдерживать эту бесконечную круговерть. Все эти речи, исполненные восторга, все эти заклинания, рассчитанные на то, чтобы увеличить аудиторию, все эти приторные улыбки, все комплименты, всю эту воробьиную трескотню, сливающуюся в бессодержательный гул.

На кой черт мне все это сдалось?

Наверное, подействовало и письмо, которое я получил утром по электронной почте.

Совсем короткое:

«Вы же талантливый автор. Вы пишете замечательные романы. Зачем вы превращаете их в глупые, муторные сериалы? Бог даровал вам искру, а вы освещаете ею пыльный чулан. Неужели вас это устраивает?».

Подписи не было. Более того – через час сам этот адрес исчез.

Видимо, отправитель его удалил.

В общем, на презентацию я не пошел – тупо стоял у окна и смотрел, как дождь, побратавшийся с ветром, заливает ребристые крыши.

Как обрываются с них струи воды.

В голове звенела удручающая пустота.

И как раз в этот момент со мною связалась Герда.

На другой день в десять утра мы собираемся в Саркофаге. Это небольшая квадратная комната, без окон, со сплошным экранирующим покрытием. Телефоны и личные чипы мы оставляем снаружи. Теперь контакт с внешним миром осуществляется лишь по кабелю, который контролирует Феб. Чувствуется, что настроение отнюдь не приподнятое: все уже знают о гибели группы Ван Доррена. Вслух это не обсуждается: плохая примета. Просто Герда, дождавшись, пока мы рассядемся возле круглого, с электронной начинкой, стола, сухо напоминает, что по протоколу мы обязаны подтвердить личное согласие на эксперимент.

- Достаточно устного заявления, все фиксируется, - говорит она. – Маша, ты как?

Маша судорожно кивает.

- Роман?

- Я согласен.

- Эльдар, Шаймира, Антон?

Я вслед за другими произношу твердое «да».

Надеюсь, что твердое.

- Феб, а ты?

Феб возвещает:

– Я – как серебряный доллар в куче центов!

Это у него юмор такой. Вероятно, пытается снять напряжение в группе.

- Смешно, - холодно говорит Герда.

Феб обрадован:

- Правда смешно? Тогда я подстрою параметры под этот стандарт.

- Вообще: много болтаешь.

- Понял, снижаю разговорную компоненту. – И уже другим, деловым, строгим тоном: – Если все готовы, то начинаем сеанс. Прошу принять порцию сомы.

Перед каждым из нас – стаканчик из тяжелого хрусталя. Сома – желтая, горьковатая и тягучая, как вываренный кисель. От нее, точно от анестетика, немеет язык. Одновременно мы прикрепляем рабочие чипы к вискам.

Герда говорит:

- Еще раз напоминаю – картинку держат Антон и Шаймира. Роман, вы в паре со мной. – Тот кивает. – Эльдар, ты - медиатор. Маша…

- Я помню, помню!.. – вскрикивает Маша с каким-то нехорошим отчаянием.

Голос ее, сминая воздух, плывет по комнате звуковой зримой волной.

И я тоже плыву – в тягучем растворении сомы.

Чуть кружится голова.

- Произвожу синхронизацию, - извещает нас Феб. – Совместимость по основным ритмам мозга девяносто процентов… Девяносто четыре процента… девяносто пять… девяносто восемь… Открываю канал…

Ярко-синим сапфиром возникает над гладью стола ребристый многоугольник. Грани его прозрачны, мерцают, заливая синевой весь Саркофаг. Далее они расширяются, сапфир принимает нас внутрь себя. Яркая вспышка – пару секунд я не вижу вообще ничего. А потом во всю ширь вселенной распахивается черная пустота. Я проваливаюсь в нее, словно в бездну, и одновременно – лечу к несуществующим небесам. Странное ощущение, Герда была права: здесь нет ни верха, ни низа. Я не понимаю, ни кто я, ни где я – вообще ничего.

- Картинку давай!.. – откуда-то из безвестности доносится голос Герды.

И тут я замечаю, что пространство вокруг уже немного подсвечено: в нем, будто в аквариуме, плавают бесформенные серые пятна. Похожи они на тени уродливых рыб. Я ошалело спохватываюсь и, как не раз уже делал это на тренировках, цепляю их напряженным сознанием, укладывая одно рядом с другим. Я в смятении, но практика дает себя знать: возникает из темноты островок плоской земли – тоже серой, пересохшей от холода или зноя, чуть колеблющейся, ненадежной, проглядывают в ней лакуны небытия, однако это уже некая твердь, еще усилие – вкривь и вкось протыкают ее ости травы и даже что-то вроде кустов, больше похожих пока на клубы плотного дыма: очертания их непрерывно меняются.

Это все, что я на данном этапе могу.

- Шаймира!.. – прокатывается по тьме голос Герды.

Звуки в нем долгие.

Каждый растянут на целые тысячелетия.

Так действует сома.

Вне времени, вне пространства.

- Сейчас, сейчас!.. – с другой стороны вечности доносится эхо Шаймиры. Мне почему-то кажется, что она крепко стиснула зубы. – Еще немного… надо сосредоточиться… вот!..

Земля, только что колкая и безжизненная, вдруг размягчается, влажно темнеет – вроде бы даже начинает немного дышать. Тени травы, проклюнувшейся сквозь нее, наполняются сочными зелеными соками. Кусты распрямляются, бодро выпускают листочки, а на ближнем ко мне, выбросившим вперед длинную ветвь, распускаются хрупкие цветочные чашечки.

Они снежного цвета.

Горят оранжевые тычинки внутри.

- Высаживаемся, - говорит Феб.

Медленно, из уплотняющихся теней, проступают фигуры Герды, Романа, Эльдара. Затем как-то разом, точно с верхнего этажа, выпрыгивает Шаймира, и, наконец, появляется Маша, растерянно озирающаяся по сторонам. Выглядят все несколько карикатурно. У Шаймиры явно избыточная телесность, грудь и бедра распирают тесное платье, Роман, напротив, тощий, как богомол, острые локти, скошенный подбородок, жилистые углы коленок, у Эльдара раздуваются щеки, как у пухлого хомяка, Герда почему-то в очках, придающих ей сходство с задумчивой черепахой, а Маша – прямо-таки мультяшный эльф: беленькая, почти прозрачная, с громадными, наполовину лица глазами.

За кадром остается лишь Феб.

Впрочем, ему так и положено.

- Все готовы? – вопрошает он тем же деловым тоном.

Общее молчание воспринимается как знак согласия.

Собственно, о чем говорить? На практикумах технику высаживания мы отработали чуть ли не до автоматизма.

Теперь надо сделать последний шаг.

- Произвожу слияние! – говорит Феб. – Предупреждаю: возможен трансцензус. Обратный отсчет от пяти секунд. Пять… четыре… три… две… одна!..

И ничего особенного не происходит.

Разве что островок земли, на котором мы утвердились, немного вздрагивает, словно сейчас развалится на мелкие пиксели. И если чуть присмотреться, становятся заметны бороздки – следы краски на сердцевидных листьях кустов, а снежные чашечки их подтаивают по краям.

Но это и все.

Я недоуменно оборачиваюсь на Герду.

Лучше бы я этого не делал.

Мы встречаемся взглядами, и мое сознание обдает мягкая, но тяжелая, как бы из сгущенного воздуха, призрачная волна, мгновенно пропитывает его, оседает в темных закутках подсознания – я читаю Герду, как раскрытую книгу: первый страх… первое прикосновение чужих губ к своим… жутковатый полуосвещенный подвал… странная многорукость партнера… какая-то портьера из паутины… косноязычие бессмысленных фраз… неловкое, но жадное дерганье тел, пытающихся стать чем-то единым… и далее ужасные физиологические подробности… Хотя нет, это уже не подвал, это ее квартира… распахнутое окно… сквозняк жаркого августовского дуновения… колеблются занавески… голос откуда-то сбоку: ты в самом деле этого хочешь?.. И затем без всякого перехода – стены аудитории… перед глазами – доска с неровно написанными на нем торопливыми уравнениями… мел крошится и осыпается… тупая боль в голове… изнутри резиновым молоточком колотит по ребрам сердце… Я ничего этого знать не хочу, но теперь против воли знаю, и оно останется со мной навсегда… И это, и еще много, много, много чего…

Я судорожно перевожу взгляд на Машу, то же самое: волна, неумолимо проникающая в сознание… искаженная слезным зрением улица… комок, вспухший в горле, который не проглотить… обгрызенные до крови ногти на пальцах… И это тоже останется со мной навсегда… И далее – холодное одиночество, исходящее от Романа, странная ненависть Шаймиры к самой себе, окончательно запутавшийся во всем Эльдар и не просто запутавшийся, а пребывающий в непрерывном отчаянии. Ну и конечно – картинки, картинки, картинки, электрическими разрядами, встряхивающие мой бедный мозг…

Это и есть транспарентность, о которой предупреждал Громек. Слияние отдельных сознаний в некую надсубъектную сущность. Но одно дело слышать об этом, и совсем другое – испытать на себе.

Мне кажется, что я сейчас рухну.

Вероятно, в таком же ошеломлении пребывают и остальные.

К счастью, Герда не дает нам окончательно развалиться. С транспарентностью она уже сталкивалась, голос ее скрежещет железом:

- Работаем. Работаем!.. Не расслабляться!.. Все – потом!.. Антон, картинку держи!.. Шаймира! Это относится и к тебе!.. Эльдар, опомнись!.. Роман, начинаем развертку! Преобразование Лежандра, как договаривались!..

Я не знаю, что такое преобразование Лежандра, но та часть «мы», которую сейчас представляет собой мое «я», воспринимает его вполне осмысленно. И даже помогает продлевать цепочки уравнений, загорающихся в сознании. Точно прожектор, бьет нам в спину аквамариновый отблеск. Это просиял всеми гранями сапфир, озаряющий Саркофаг. Он в другом измерении, но он, тем не менее, тут: туманным, бледно голубоватым свечением ложится нам под ноги. Похоже на Млечный Путь, простершийся в бесконечность, – в нем даже мерцают синие искорки звезд.

- Вперед! – командует Герда.

Мы идем за ней, ступая прямо по звездам. Звезды чистые, умытые, вынырнувшие из родниковой купели, и с каждым шагом я ощущаю, что в меня как бы вливают свежую кровь. И даже не кровь, а что-то более легкое и горячее, некий звездный эфир: необыкновенное ощущение. Никогда раньше я ничего подобного не испытывал. Впрочем, нет, как-то лет пять назад я вдруг ни с того ни с сего написал короткий роман – причем залпом, всего за три месяца, будто мне его кто-то свыше продиктовал. И ведь очень приличный получился роман. Вероятно, лучшее, что мне пока удалось написать. Вот тогда я ощущал нечто схожее. Однако сейчас это намного, намного сильнее. Та часть «мы», которая одновременно есть «я», через это «мы» охватывает собою буквально все: и жутковатые уравнения, которые напряженно разворачивает Герда, и странные топологические конструкты, вероятно, им соответствующие, которые создает Роман, и ауру совместности, источаемую Эльдаром, и цветность, полную жизни, которую создает Шаймира. Каждый говорит на своем языке, но все вместе мы высказываем нечто такое, чего не удалось бы сказать по отдельности. В самом деле необыкновенное ощущение. Не зря же в Библии говорится – я об этом где-то читал – что сапфиром, его синевой, выстлан путь, по которому идет сам бог.