Впечатляющие списки и описи предметов, хранящихся в мальчишеских карманах, много лет радовали читателей, но в прессе XX века их стало значительно меньше. «Конец эпохи карманов Гекльберри Финна: деньги и чековые книжки вытеснили оттуда ужей и жевательную резинку», – гласил остроумный заголовок статьи в New York Times, оплакивавшей эту кардинальную перемену (63). Хотя мальчишки уже не проявляли былой страсти к собирательству всяких диковин, эта самая страсть оказалась очень полезной для описания нового типа «собирателей» необходимо было признать факт того, что ранее исключительно мальчишеская черта присуща и взрослым женщинам. «Как у мальчишки в кармане!» – поразился в 1905 году клерк одной из газет, когда, принимая от некой «взволнованной» женщины объявление о пропаже дамской сумочки, выслушал весь список того, что в ней было. Женщина совершенно извела его долгими отступлениями о происхождении каждой потерянной вещицы и связанных с ней воспоминаниях и ассоциациях. За невероятное терпение этот клерк достоин того, чтобы процитировать здесь его хлесткое заключение по поводу того случая: «…карман мальчика не идет ни в какое сравнение с женской сумочкой, когда речь заходит о бесконечном разнообразии содержимого» (64).

Хотя высказывания клерка наверняка были немного отредактированы перед публикацией, они в целом верно описывают явление, которое становилось все более привычным и узнаваемым – по мере того как женщины, у которых карманы как системный элемент одежды то появлялись, то исчезали, стали обзаводиться ручными сумочками (их называли также «кошельки», «ридикюли» и т. д.). И по мере роста функциональной нагрузки сумочки все больше увеличивались в размерах – из крошечных кошельков для мелочи и носового платка конца XIX века они превратились в то, что критики называли «пухлым мешком», «вездесущим саквояжем», «чемоданом», «ящиком для мусора», «неподъемным грузом» и «тяжким бременем». Вскоре наблюдатели столкнулись с тем же парадоксом, что и в случае с мальчишескими карманами: теоретически женская сумка имеет ограниченный объем; практически же она, казалось, могла вместить все что угодно.

Подобные ремарки живо воскрешали в памяти обвинения в адрес женщин, звучавшие в XVIII веке по поводу содержимого их подвесных карманов – как и они, сумочки в представлении широких масс были подобны бездонным ямам, в которых царил полный беспорядок. И столетие спустя женщины по-прежнему не могли распределять предметы по телу, поскольку не имели шансов изучить и понять «науку карманного равновесия», как отмечал один сатирик, размышляющий в 1903 году о размолвках и разногласиях, которые возникали у одной супружеской пары из-за несоответствия между карманами и сумочкой. Муж, радостно похваляясь тем, что он может разложить по карманам несколько фунтов различных вещей так, что «почти не ощущает их тяжести», одновременно обеспокоен тем, что его жена совершенно не способна организовать все так же рационально. Мужчина предполагает, что, должно быть, именно по этой причине она, взявшись пришить пуговицу к его пальто, затем «набивает» извлеченные из всех карманов вещи в один-единственный, из-за чего при ходьбе он начинает опасно накреняться (65).

Кое-кто, впрочем, не упускал сказочных возможностей, которые предоставляли более вместительные сумки. В детской книге «Мери Поппинс» 1934 года П. Л. Трэверс описывает строгую, но милую няню, которая спустилась с неба со своим легко узнаваемым зонтиком и синим саквояжем[53] – последний она носила на локте, словно дамскую сумочку. Детям эта сумка поначалу кажется пустой. По очереди заглянув в нее, они восклицают, что «в ней ничего нет». Но пустой она кажется только тем, кто не верит. Поппинс достает из нее крахмальный белый передник и тут же надевает его, демонстрируя свою готовность навести порядок в доме Бэнксов, а затем извлекает из саквояжа массу всевозможных незаменимых вещей, что живо напоминает впечатляющее разнообразие предметов, которые находили в карманах у мальчиков. Вслед за флаконом духов и упаковкой пастилок для горла Мэри Поппинс небрежно вытаскивает складной стульчик для пикника. Трэверс не только поддерживает игру, затеянную любителями составлять описи содержимого мальчишеских карманов, но и опережает их на несколько очков, добавляя к этой карманной мешанине предметы, заведомо не помещающиеся ни в какие сумки (66).

В диснеевской экранизации 1964 года этот эффект несоответствия значительно усилили, добавив кое-что новое к списку извлеченных из саквояжа вещей. Осматривая свое новое жилье – непритязательную комнатушку в мансарде рядом с детской, Мэри Поппинс отмечает, что «это не совсем Букингемский дворец». Она исправляет ситуацию, извлекая из саквояжа вешалку для шляп, стенное зеркало, фикус в напольном горшке и роскошный торшер с абажуром, увешанным кисточками (рис. 92). Именно в этих предметах домашнего обихода отказывали хозяева своей прислуге – это был один из способов подчеркнуть ее низкий статус. «А может, это был какой-то фокус?» – гадает Майкл Бэнкс и даже лезет под стол, на котором стоит саквояж, пытаясь найти двойное дно. Ему только предстоит узнать, что воображение способно расширить границы повседневной жизни, что Мэри Поппинс – не средоточие коварства, как он подозревал вначале, а «средоточие чудес», в чем уже давно уверена его сестра. Отдавая должное волшебным способностям няни, создатели фильма тем не менее подшучивают над ней, отмечая те качества, которыми, предположительно, обладают все женщины мира: продолжая распаковывать саквояж, Мэри сталкивается с неожиданной проблемой – ей не удается отыскать в его глубинах один важный предмет, а именно волшебную рулетку, которой можно измерить рост и характер детей. «Странно, я же всегда ее ношу при себе!» – восклицает она и, с негодованием топнув ногой, глубоко запускает руку в саквояж до самого подбородка, пытаясь нащупать столь необходимую вещь (67).

Женщина, которая копается в своей сумочке, к тому времени стала привычным зрелищем – оно было одновременно и вполне логичным, и вызывающим недоумение. Когда она любовно держала в руках сумку – в которой, как отметили авторы Vogue, «всяких штучек не меньше, чем в шляпе фокусника», – и копалась в ее содержимом, то получала доступ к собственному личному пространству, в которое не мог заглянуть никто посторонний. Когда женщины были поглощены и «заняты» своими сумками, они как бы сигнализировали о том, что объектом ее внимания были сейчас отнюдь не вы. Возможно, в таких обстоятельствах ручная кладь стала для любителей совать нос в чужие тайны искушением, перед которым невозможно было устоять. Такие сумочки – а они ассоциировались исключительно с женщинами – обещали поведать массу захватывающих историй о привычках и склонностях их хозяек. И если, как считалось, мальчишки жили в особом мире со своей культурой и своими правилами, то о женщинах было можно сказать то же самое (68).

Поддавшись искушению, редакция Life пообещала «пролить свет на эту тайну – чем именно девушка набивает свою сумочку». Полагая, что обычной фотографии будет недостаточно, и сочтя своим долгом подстегнуть нараставший в то время интерес к рентгеновским лучам (их начали использовать в медицине, а также эксплуатировать в научно-фантастических произведениях), редакция Life осенью 1939 года отправила дамскую сумочку рентгенологу, чтобы попытаться «проникнуть» в ее «беспорядочное содержимое» (рис. 93). Рядом с рентгеновским снимком была размещена обычная фотография – на ней для наглядности был обрисован контур сумочки, внутри которого предметы из нее были разложены в точно таком же порядке. Однако сопоставление двух изображений не вносило ясность – скорее, вызывало недоумение; это был какой-то глупый визуальный трюк, ведь на рентгеновском снимке предметов было заметно меньше, чем на фотографии. Разворот с просвеченной на рентгене сумочкой шел сразу за рекламной статьей, в которой обсуждались новейшие модели роскошных сумок (рис. 94). Выглядело это все так, словно здесь было некое скрытое послание: вы можете купить эту шикарную новую сумку, но будьте осторожны – мы видим вас насквозь! Вся эта история позволяла предположить, что роль моды в производстве красиво выглядящих вещей была весьма неоднозначной. Могло показаться, что женщины были высокомерны и неприступны, что они держали все под контролем, но копни чуть поглубже – за этой оболочкой обнаруживался совершенно безнадежный хаос. Женщины сами обременяли себя множеством мелочей, мешавших им нормально функционировать; в данном случае, если быть точным, этих мелочей было шестьдесят одна, согласно опубликованному рентгеновскому снимку (69).

Рис. 92. Мэри Поппинс с вешалкой для шляп, извлеченной из саквояжа, на кадре из диснеевской экранизации (© 1964 Disney)

Рис. 93. Содержимое дамской сумочки на рентгеновском (вверху) и обычном снимке. Фото доктора Г. Вольмера-Пикса (рентгенограмма) и Ральфа Морса (черно-белое). Life, ноябрь 1939 года

Хотя попытка что-то прояснить с помощью рентгеновского снимка, предпринятая журналистами Life, особым успехом не увенчалась, другие средства массовой информации предлагали самые разные истории на заданную тему. Описания содержимого дамских сумочек стали появляться на страницах газет и журналов, а затем и в дневных эфирах на телевидении. Журналисты приставали к женщинам на улице и поджидали их в метро; брали интервью у подруг и знакомых; проводили неформальные опросы среди старшеклассниц, домохозяек и предпринимательниц; организовывали интервью со знаменитостями и просили их выложить на всеобщее обозрение все, что было у них в сумочках. В начале 1950-х годов Арт Линклеттер, обаятельный и обходительный ведущий перекочевавшего к тому времени с радио в дневной телеэфир CBS развлекательного ток-шоу House Party, убеждал зрителей в студии – в основном это были женщины – делиться в прямом эфире сокровенными подробностями своей жизни. Линклеттер «воздействовал на аудиторию подобно опытному психиатру», если верить Saturday Evening Post, а потому и неудивительно, что собравшиеся в студии дамы без стеснения описывали самые неловкие ситуации из своей жизни и с готовностью предъявляли ему содержимое своих сумочек (70). В соответствии со сложившимся «ритуалом» (так это назвали журналисты Post) Линклеттер, взяв у одной из зрительниц сумочку, заглядывал в нее и отпускал комментарии насчет вставной челюсти, фляжки с ромом и неоплаченного телефонного счета, которые он по очереди из нее доставал; при этом он бесхитростно вопрошал: «Ну, а это-то вам здесь зачем?!» Как вспоминал ведущий в своих мемуарах, вскоре женщины стали нарочно приходить на его шоу с набитыми сумочками, явно в надежде поставить Линклеттера в тупик (71).

Рис. 94. Рекламное фото модной дамской сумки. Фото Ральфа Морса. Life, ноябрь 1939 года

Хотя описания в историях подобного рода весьма разнились, образ среднестатистической женщины, сложившийся в XX веке, подразумевал наличие у нее необузданного стремления набивать свою сумочку всякой всячиной. И у журналистов к тому времени уже было с чем сравнивать эту собирательскую страсть. По отношению к мимолетным мелочам, которые встречаются им на каждом шагу, женщины «демонстрируют такую же жадность, какую проявляли мальчишки, которые, впрочем, ограничивались разноцветными камешками, крысками и всякими блестяшками», – такой вердикт вынесли на страницах Life (72) в 1945 году. Стоило журналистам упомянуть о крысах – и вскоре представление о том, что женские сумочки были похожи на крысиные норы, вошло в поговорку. Да, мальчишки и правда поступали со своими карманами не лучшим образом – они превращали их в подобие крысиных нор, выстилая соломой, травой или дерном, чтобы получше обустроить свой карманный зверинец. Но им прощали эту неряшливость, и те, кто пускался в обсуждения содержимого их карманов, снисходительно восхищались этими выходками – по общему признанию, типичными для мальчишек. Разнообразные предметы, которые парни замечали и подбирали во время своих вылазок, по меньшей мере свидетельствовали о здоровом авантюризме и живом интересе к окружающему миру.

Гораздо труднее было представить хоть какое-то конструктивное применение старым оберткам от жевательной резинки и давнишним кассовым чекам – а подобного мусора было полным-полно в женских сумочках. Некоторые женщины, правда, заявляли, что специально держат там все, что только может пригодиться в экстренном случае (73). Обширные залежи в сумочке дамы можно было объяснить ее желанием повсюду «чувствовать себя как дома». В 1943 году в Atlantic Monthly известный в ту пору острослов Франклин Адамс обвинил женщин в том, что они носят при себе не меньше вещей, чем в большой комнате хорошо обставленной квартиры. «Сдается мне, – писал юморист, – что такая особа может не заходить домой целыми днями». Признавая, что, когда он сам был школьником, его карманы гремели при ходьбе от всякой всячины, Адамс не спешил первым бросать «камешек» в героиню фельетона, после чего, однако, тут же озвучил исчерпывающий перечень всего, что обнаружилось «в сумочке доверившейся ему дамы» (74).

Психологи с сомнением воспринимали потребность женщины носить с собой свой дом, подобно раку-отшельнику, но кое-кто из них признавал, что склонность набивать сумочку имеет глубокие психологические корни. Она может быть признаком «навязчивой тревожности», считала доктор Джойс Бразерс (1927–2013) – ведущая газетной рубрики «Советы специалиста» и частая гостья телевизионных шоу. Именно Джойс с середины 1950-х годов приложила немало усилий, чтобы закрепить статус психологии как официальной науки и распространять психологические идеи и понятия среди широкой аудитории (75). Психологические термины и интерпретации прочно закрепились и активно используются в настоящий момент. В своем эссе 1997 года «Аксессуар на случай кризиса» Дэниэл Харрис сделал провокационное заявление, назвав женскую сумочку пуповиной, привязывающей женщину к родному дому. Как он указал в той же работе, у женщин словно возникает провал в памяти, когда их спрашивают о том, что у них имеется при себе, а если кто-то настойчиво требует, чтобы они все-таки заглянули в свою сумочку, то в итоге сами изумляются тому, что в ней обнаруживают. При этом они, точно так же как и те, кто их критикует, тоже называют кое-что из накопившегося в сумочке «мусором». Для Харриса это служило доказательством того, что женское накопительство носит непроизвольный характер и проистекает от атавистического страха остаться вдали от дома. При этом он возмущается, что сумочка представляет собой «костыль», «суррогат» дамской уборной, «котел, в котором смешались стародевичьи отговорки, табу, ханжеские привычки и страхи» (76).

Однако, возможно, ситуация далеко не столь ужасна. В 1957 году другой эксперт, автор разоблачительной статьи о сумочках в Los Angeles Times, не согласился с мнением своего коллеги и утверждал, что вместительные дамские сумки отнюдь не свидетельствуют о глубоко укоренившемся страхе надолго отлучаться из дома. Скорее, это указывало на «грамотную адаптацию к сложным жизненным условиям» (77). Из-за того, что женщине приходилось обновлять макияж в течение дня, а общество требовало, чтобы она всегда выглядела безупречно, сумочка в первую очередь выступала своеобразным туалетным столиком, который можно было всюду носить с собой. С тех пор как в 1920-е годы стараниями флэпперок[54] использование макияжа стало нормой для всех дам, а не только для актрис и проституток, как раньше, женщины без каких-либо угрызений совести стали прилюдно пользоваться помадой и зеркальцем, а также выполнять другие гигиенические процедуры (78). В 1934 году Дэн Бирд, один из основателей бойскаутского движения, на страницах Boy’s Life высказал мнение, что «парень без ножа столь же плох, как каноэ без весел, дровосек без топора или девушка без пудреницы» (79).

Дизайнеры внесли вклад в распространение косметики: они разрабатывали пудреницы, которые сочетались с губной помадой, портсигаром и расческой, – и все это, разумеется, должно было занять свое место в сумочках, ставших к тому времени важным элементом женского образа. Модная пресса охотно описывала такие комплекты, упоминая и изящную упаковку, и гарантированное удовольствие от их использования. На тот факт, что подобные вещицы могут в скором времени стать предметами культовой значимости, обратила внимание читающей публики новозеландская писательница Кэтрин Мэнсфилд (1888–1923) в опубликованном в 1920 году рассказе «Побег». Муж незаметно для супруги изучает содержимое ее сумочки, которую та держит на коленях, – пудра с пуховкой, губная помада, зеркальце, изящный флакон с «крошечными пилюлями, похожими на семечки…» – и его осеняет, что «в Древнем Египте ее бы с этими вещами и захоронили» (80).

Как и мальчишки, женщины, по общему мнению, склонны переоценивать значимость всяких безделушек. Хотя многие дамы действительно считают губную помаду незаменимой, журналисты вовсю развлекались, рассказывая о дамах, которые могли оказаться в критической ситуации, не найдя в косметичке помаду желаемого оттенка. «Подростковый страх встретить настоящего красавчика без макияжа никуда не девается», – писала в 1985 году в Chicago Tribune Гленна Уитли (81). А поскольку женщины постоянно носят с собой все эти мелочи, их привязанность к своим сумочкам стала легендарной: «В разгар бури и кораблекрушения, посреди пожара или наводнения девушка может бросить свои драгоценности, но не сумочку – ее она спасет, невзирая на риск для жизни», – вполне резонно отмечали в Vogue в 1973 году (82). Настоятельное требование «Не брать никакие личные вещи!», которое звучит в ходе учебной пожарной тревоги и других подобных мероприятий, похоже, в некоторой мере соотносится с этим стереотипом. Уитли в вышеупомянутой статье рассказала историю женщины из Техаса, которой удалось сохранить свою сумочку после кораблекрушения. На протяжении четырех часов она и ее товарищи по несчастью провели в воде, среди практически пятиметровых волн, пока их не прибило к заброшенной нефтяной платформе. С неподдельным восхищением Уитли описывает самую «невероятную» часть этой истории: после всего пережитого героиня обнаруживает, что ее сумочка уцелела и в ней даже нашлись ручка и бумага, чтобы написать записку с призывом о помощи и отправить ее в закупоренной бутылке. В итоге они спаслись не благодаря этой записке, но, подытоживает Уитли, «большинство наверняка согласится, что только Моисею было бы под силу отделить женщину от ее сумочки» (83).

Некоторые девушки действительно соглашаются с этим, и с конца двадцатого века все более открыто отказываются поддаваться на провокации и оскорбления, связанные с их сильной привязанностью к своим сумочкам. Они возражают, утверждая, что в сумочке хранится гораздо больше, чем просто безделушки. «Внутри вся моя жизнь!» (84) – это распространенный аргумент, который Валери Стил, главный куратор Музея Технологического института моды, рассматривала в своей книге о дамских сумочках 2005 года. По мнению Стил, хотя дизайн сумки может отражать стремления владелицы – элегантность, спортивность, практичность – ее внутреннее пространство является продолжением личности женщины. Сумочка служит нервным центром, показателем множества ролей женщины, и необязательно проявлением ее тревог; отражением ее способности адаптироваться, а не склонности к накоплению вещей (85). В позитивном ключе сумочка является атрибутом, который важен и в плане практического применения, и в плане эмоциональной значимости.

Даже в эпоху новой искренности, когда люди добровольно делятся практически всем, желание заглянуть в то, что Уильям Дин Хоуэллс (1837–1920) называл «повседневными делами и мечтами» других людей, с годами не уменьшилось. И как карман, так и сумочка остаются уникальным объектом для исследования. Подобно стремлению увидеть коллекцию предметов из кармана Линкольна, хранящуюся в Библиотеке Конгресса, люди по-прежнему надеются найти способ проникнуть в непритворную сущность человека. Мадонне удалось монетизировать это желание, когда она выставила на аукцион увеличительное зеркало, заколки, тканевые салфетки и блеск для губ из своей сумочки на Каннском кинофестивале 2008 года, чтобы поддержать исследования в области СПИДа. Во время блестящего приема, организованного Шэрон Стоун, Мадонна призвала собравшихся не скупиться, напомнив всем присутствующим, что блеск не раз касался ее губ (86).

Фотограф Франсуа Робер предположил, что великое разнообразие предметов, которые люди носят в сумочках и в карманах, может служить своеобразной техникой живописи, что вещи, связанные с повседневными занятиями человека, могут рассказать о нем больше, чем его лицо. В серии работ под названием «Содержимое» (1978–2010) фотограф изображает предметы, извлеченные из карманов, сумочек и рюкзаков портретируемых вместе с их вытянутыми руками (рис. 95 и 96). С работами в традиционном портретном жанре эти произведения роднит тот факт, что их героям приходилось долго позировать на фоне собственных вещей. Хотя и создается впечатление, что объекты на фотографиях подобраны намеренно, художественная задумка Робера включала элемент неожиданности. Всем моделям – а это сто двадцать человек в возрасте от четырех до семидесяти пяти лет, выбранных среди друзей Робера, его родственников и просто незнакомцев, – предлагали поучаствовать в художественном проекте, не предупредив о том, что их попросят выложить все имеющиеся при них личные вещи. Лишь одна участница, распаковывая свою холщовую сумку, вдруг почувствовала себя уязвимой и задумалась о том, чтобы «отредактировать» все, что она выложила. Эксперимент Робера предусматривал такую возможность для всех участников без исключения, однако девушка оставила все без изменения, изумившись способности фотографа «столь лаконичным образом улавливать всю суть жизни человека в этом моменте» (87).

Рис. 95. Франсуа Робер. «21 пакетик Sweet’N Low» из серии «Содержимое», 2010

Рис. 96. Франсуа Робер. «Десять жевательных резинок Chicklet» из серии «Содержимое» (2010)

Робер организует вещи своих моделей по типам, создавая композицию из повседневных предметов с учетом цвета и узоров графических шрифтов. Он использует лист бумаги одного размера для каждого портрета в качестве фона или основы, поверх которого некоторые коллекции выступают за края, а некоторые аккуратно помещаются в пределах. Внимание зрителей неуклонно фокусируется на содержимом, и им остается лишь гадать, например, о том, какие мгновенные порывы побудили обладателей всех этих вещей взять с собой что-то сверх запланированного просто на всякий случай, – и о том, как могли накопиться все эти пакетики подсластителей Sweet’N Low, которые каждый день уносили из какой-то кофейни.

Помимо самого общего представления о возрасте (рис. 96), на этих фотографиях доступно удивительно мало информации о человеке – например, о его половой принадлежности, роде занятий или социальном статусе. Робер реализует собственную стратегию – он принципиально противостоит попыткам навесить какие-либо ярлыки на тех, чьи карманы и сумочки отличаются столь изобильным (или, в немногих зафиксированных фотографом случаях, минималистическим) содержимым, и способствует разрушению мифов о них, которые успели сложиться в обществе. Поступая так, он показывает, что представление о том, что человек – это то, что он носит с собой, поддерживается системой социальных типов, которая существует в первую очередь в нашем воображении и которую мы столь упорно лелеем. Примечательно, что многие негативные или как минимум спорные стереотипы о мальчиках были в итоге перенесены на женщин. Подобно обожавшим Робинзона Крузо мальчишкам XIX века, чьи карманы были «полны мусора», женщины, согласно этому стереотипу, не умеют отличить то, что ценно, от того, что ничего не стоит; они только собирают и накапливают и вообще не способны что-либо выбросить. Подобного рода характеристики рассказывают нам не столько о том, что женщин можно объединить в какую-то особую категорию, сколько об особенностях современной культуры: с одной стороны, в ней высоко ценятся правильность и упорядоченность, а с другой – в ней существует масса предубеждений, от кого этих качеств можно ожидать, а от кого нет.

Всегда можно выбрать сумочку поменьше. Или вообще обойтись без нее, придумав какой-нибудь современный способ – например, засунуть деньги и удостоверение личности в специально оборудованный пластиковый чехол для телефона и положить его за пояс (88). Однако дамская сумочка продолжает существовать. И она по-прежнему остается своего рода зрелищем, атрибутом женственности. Сумочки до сих пор считаются источниками неведомо каких угроз, и о них всякий раз вспоминают, когда нужно описать какой-то случай, связанный с типичной женской заботой о своем имуществе. В подборке «занимательных историй» за 2020 год редакция New York Times, составляя перечень особо полюбившихся эпизодов о предложениях руки и сердца, сочла нужным отметить такую деталь: жених «в тот день спрятал кольцо там, где будущая невеста никогда бы не стала искать его, – в ее собственной сумочке» (89).

Рис. 97. Дневной костюм от Кристиана Диора. Фото Арика Непо в рубрике «Новости из Парижа» (Vogue, 15 марта 1949 года). Диор, представив модель с так называемыми «карманами-калла», способствовал тому, что карманы стали лейтмотивом весенних коллекций Парижа 1949 года