А что же было показателем благосостояния у девочек? В изданиях XIX века дискуссий на тему женских карманов вы просто не найдете. «С незапамятных времен» находили весьма занятным изучение карманов мальчиков, отметил в 1876 году некий «газетный обозреватель». Рассуждая о том, почему эта «занятность» не распространялась на карманы девочек, писатель позволяет себе некоторую брезгливость. Он заявляет, что журналисты-мужчины, видимо, просто были настолько не знакомы с формой женских карманов, что в принципе не могли знать их возможное содержимое (39).

С учетом того щедрого внимания, которое уделяли карманам мальчиков, подобное отсутствие какого бы то ни было любопытства выглядит по меньшей мере примечательно. Вероятно, даже самый известный девичий карман на самом деле принадлежал вовсе не девочке, а взрослой даме по имени Люси Локет (рис. 88). Хотя точное происхождение этого детского стишка остается предметом споров, можно совершенно точно сказать, что его содержание слабо соотносится с детскими переживаниями, желаниями и проблемами:

Рис. 88. Страница со стишком про Люси Локет с иллюстрацией Кейт Гринуэй из книги «Матушка Гусыня, или Старые детские стишки» (1888)

Согласно широко распространенному современному прочтению, Китти Фишер – известная куртизанка, жившая в Лондоне в конце XVIII века, спуталась с мужчиной («карманом»), которого Люси (ее «предшественница») бросила, когда тот больше не мог оплачивать ее услуги. Эта щекотливая ситуация стала темой оживленных сплетен по всему городу. Для взрослых тот факт, что женщина по фамилии Локет не спрятала[49] любовничка от другой женщины, и составлял самую суть шутки (40). Но юные читатели, скорее всего, принимали стишок за чистую монету, когда его стали без какой-либо задней мысли публиковать в различных изданиях «Матушки Гусыни». И представлялся он всего лишь описанием какого-то банального случая, а после того как в XIX веке подвесные карманы вышли из обихода – описанием случая весьма абсурдного: как можно потерять карман, если он вшит в платье? В стишке не было никакой милой чепухи, которая обычно вовлекает детей (такой как корова, перепрыгивающая Луну), – лишь унылое подтверждение того, что девочки не носили с собой ничего интересного. Пустой карман Люси Локет, в котором нет «ни гроша», – не то приданое, которым хотела бы хвастаться приличная девочка.

Девочки, как и их матери, не могли похвастаться обилием карманов. «У моей дочери в платьице один-единственный карман», – сетовала в конце XIX века одна мать, тогда как у ее сына их было несколько, и они были «набиты так, что чуть не лопались от всяких непонятных обрывков, обрезков и обломков». И, самое интересное, больше к вопросу о таком сравнительном неудобстве в этом письме женщина не возвращалась и даже не предлагала в связи с этим что-то предпринять (41). Некоторые девочки, однако, со своими матерями не соглашались и решительно отстаивали свою позицию. В 1894 году Сара Шервуд поделилась воспоминанием о том, как в детстве ее «первой и величайшей целью» было добиться того, чтобы на ее платье сделали хотя бы один карман. Мать долго противилась ее просьбам под предлогом того, что «никакой пользы маленьким девочкам от карманов нет. Они кладут в них все подряд и рвут пояски на платьях» (42). Получив от матери новое платье и обнаружив, что та в очередной раз проигнорировала ее просьбы, Шервуд взяла и пришила карман сама, как умела, хоть и получился он довольно кривым и неровным. Надо отдать должное матери – в конце концов, уступив желаниям дочери, та перешила карман как следует; и «в тот день», по словам Шервуд, «между мною и матерью начала расти более чистая, более бескорыстная любовь» (43).

Но даже если карманы девочек и упоминали, как в этой истории, то их содержимое обычно описывали весьма лаконично, подчеркивая, что «запасы» содержали только действительно полезные вещи. Героиня «Алисы в Стране чудес» весьма кстати находит у себя в кармане коробочку конфет, аккуратно завернутых в фантики (это вам не какие-нибудь облипшие грязью леденцы), когда ее внезапно просят чем-то наградить всех существ, участвовавших в скачках. «А что у тебя еще есть в кармане?» – спросил Додо, когда Алиса раздала последние конфеты. «Только наперсток», – грустно ответила она, передавая его птице, а затем едва удержалась от смеха, когда друг торжественно вручил ей ее наперсток «в награду», и из вежливости приняла эту «изящную вещицу» (44). Конечно, для девочки наперсток – никакая не награда, а, скорее, напоминание о ее будущей роли рачительной и ответственной домохозяйки. Как выясняется, предмет столь же часто встречался в карманах у девочек, как складной ножик – у мальчиков. Хотя наперстки были небольшими сами по себе (что было очень удобно), в XIX веке их стали выпускать еще и детского размера (45). В пособии «Восемнадцать максим чистоты и порядка» (1817) Тереза Тайди[50] советовала барышням всегда носить с собой полный комплект швейных принадлежностей – ее посыл заключался в том, что нужно было «всегда иметь под рукой работу, которой можно заняться в свободную минуту» (46).

Среди полезных вещей, которые должны быть у девочки под рукой, числились различные предметы для добрых дел. Идеал благотворительности – подаяние нищим и иные проявления щедрости – активно проповедовался в церкви, школе и дома (47). Изображали его и на картинах: например, юная Мэри Форд на полотне работы Уильяма Бичи 1793 года подает нищему мальчику, явно нуждающемуся, монетку, которую достала из подвесного кармана под накидкой (рис. 89). Идеал этот был настолько всепроникающим, что Луиза Мэй Олкотт сочла нужным осудить его как обременительный для девочек. «Будь Джозефина Марч из „Маленьких женщин“ „героиней назидательной повести“, – едко заметила Олкотт, – ей бы пришлось ходить „в унылом темном капоре с текстами проповедей в кармане, занимаясь благотворительностью“» (48). Джо действительно не увиливает от участия в благотворительном рождественском обеде, который ее семья дает для бедных. Но она не носит капор, тем более «унылый» и «темный», который скрывает чуть ли не все лицо; она также не говорит, не думает и не делает исключительно хорошие вещи. Олкотт красноречиво объясняет, что Джо была «обыкновенной девушкой, как сотни других, борющихся со многими неприятностями и тяготами жизни, и поэтому вела себя так, как этого требовала ее натура: она грустила, бывала раздражительна и резка, вяла или, наоборот, очень энергична – в зависимости от настроения» (49). Доброта, по мнению Олкотт, требует непрестанных усилий, и ее следует ожидать решительно от каждого человека.

Рис. 89. Уильям Бичи. «Портрет детей сэра Фрэнсиса Форда, подающих милостыню нищему мальчику» (1793). Под накидкой у девочки виднеется туго набитый светло-голубой подвесной карман

В понимании Олкотт, по-настоящему смелая девочка – это девочка-«сорванец». Джо игнорирует наперстки. У нее имеются профессиональные амбиции, и в своем, по-видимому, весьма вместительном кармане (либо подвесном, либо вшитом под объемистыми юбками, какие носили в 1860-х) она прячет отнюдь не выкройки, а рукописи, над которыми собирается работать в свободное время.

Наверняка имелись среди девочек и заядлые собирательницы, которые не уступали по этой части своим сверстникам-мальчишкам и хранили все, что находили, бродя по просторам прерий или изучая укромные домашние уголки. Но их почему-то чаще всего обходили вниманием и в прессе, и в художественной литературе. Казалось, и писатели, и читатели притворились, будто все маленькие девочки – хорошие и носят при себе только действительно полезные вещи, а также предметы, типичные для девочек (50), и что на самом деле именно девочки сделаны из «пряных сладостей да милых радостей», как выразился Роберт Саути в детском стишке 1820 года под названием «Из чего сделаны маленькие мальчики» (51). «Пряный» и «сладкий» – конечно, свойства приятные и положительные, но именно эта приторная сладость свела на нет дальнейшие попытки углубиться в вопрос тайны девичьих карманов.