В то время как карманам девочек журналисты внимания совсем не уделяли (подробнее об этом упущении чуть позже), карманы мальчиков прославились тем, что, подобно рогам изобилия, содержали в себе непомерные богатства, порой совершенно невероятные. Если верить историям, которые начали появляться в прессе примерно в 1850-е годы, мальчики держали в карманах далеко не несколько скромных мелочей, – ими дело отнюдь не ограничивалось. Эти сюжеты часто начинались со стандартной броской фразы: «Доводилось ли вам выворачивать карманы у мальчика?», Журнал New England Farmer в 1861 году сообщал, что мальчишеский карман «бросает вызов здравому смыслу» и что «нет ничего более любопытного» в нашем «унылом и сером повседневном мире» (7). В 1885 году один повзрослевший мужчина с прискорбием признал на страницах Puck, что мальчишеские карманы «вызывали безмерное удивление» у тех, кто сам не был мальчишкой или успел позабыть, каково это – быть им (8). И вот парадокс: «…теоретически карман мальчика – емкость весьма небольшая; практически же он может вместить что угодно» (9). Подобно мальчишескому желудку, его карман всегда готов растянуться еще немного, чтобы в него могла поместиться еще одна вещица, какой бы «странной» она ни была (10).

Комментаторы XIX века были единодушны во мнении, что «разнообразие и обилие предметов, которые оказываются в карманах мальчишек, исключают всякую возможность их каталогизации» (11). И действительно, нельзя было назвать эти запасы вещей полноценной коллекцией, поскольку здесь определенно отсутствовали какие-либо критерии их отбора. Зато мальчишеские карманы частенько уподобляли местам, где порядок уступает место хаосу, таким как антикварные магазинчики, лавки старьевщиков или блошиные рынки. Бытовали и аналогии с местами, где порядка не могло быть по определению, – например с вольером, как выразился один наблюдательный фельетонист, который сначала услышал, а потом и самолично увидел в кармане сына своих друзей живую крысу. Оказывается, юнец припас ее там в качестве гостинца для своей собаки (12).

Но тяга к каталогизации была слишком сильной, и почти каждый автор представлял читателю развернутый список, который становился сюжетным стержнем всего репортажа (рис. 86). В 1862 году внештатный автор Maine Farmer, сообщив, что они с женой «поймали своего чертенка и заставили его выгрузить все, что у него было», перечислил вещи, представшие их взору:

…кожа угря, кусок мела, огрызок свинцового карандаша, семь игральных шариков (включая «кровавый»), стальное перо, варежка без пары, ириска (очень грязная), железный шуруп, кусочек засохшей шпатлевки, четыре земляных ореха, уйма сухих апельсиновых корок, текст шуточной песенки (изрядно замусоленный), хвост воздушного змея (из разноцветных лоскутов), почетная грамота (датированная июлем 1860 года, сильно протертая на сгибах), чубук курительной трубки, обломок подковы, потемневшая десятицентовая монета[45] (со следами зубов), одна деревянная шпилька, косточка-амулет и, чтобы прикрыть и защитить это все, неимоверно грязный носовой платок, изначальный цвет которого определить не удалось.

Рис. 86. Иллюстрация к статье «А что в кармане у мальчишек?» (Every Saturday, август 1870 года). Отец изумляется, доставая из кармана штанов спящего сына живую черепашку

Отец, от лица которого ведется повествование в этой статье, описывает события с непредвзятой объективностью, подобно назначенному судом попечителю, который составляет опись имущества для составления завещания, или тюремщику, который, регистрируя очередного преступника, фиксирует все, что было при нем на момент прибытия в тюрьму. Без прикрас перечисляя все свои находки в этом невообразимом перечне, отец достигает полного юмористического эффекта с примесью сентиментальности. В карманах сына перемешались вещи, созданные природой, человеком и социумом; предметы, которые еще могут на что-нибудь сгодиться, соседствуют с безнадежно испорченными, а несущие в себе тайный магический смысл – с откровенно банальными. Отец особо подчеркивает детали – то, что на десятицентовике присутствуют «следы зубов», а один из шариков обладает особой «кровавой» окраской (то есть изготовлен из алебастра с красными прожилками), – и целенаправленно указывает занимательные особенности, упоминая «четыре земляных ореха» (хотя обычно их никто не считает) и «одиночную варежку» (выглядящую столь одиноко без пары). На фоне всей этой формальной точности невозможность указать точное число апельсиновых корок выглядит особенно примечательно. Используя такое неопределенное (к тому же просторечное) описание – «уйма», отец словно пожимает плечами, затрудняясь определить их точное количество (13).

Чем больше читатель углубляется в список, тем острее он ощущает, что конца ему не будет. По мнению Роберта Белкнапа, по сути, он приближается к «пределу допустимой смысловой нагрузки» (14). Специалист провел исследование списков, встречающихся в литературе, и выяснил, что превышение этого предела погружает читателя в беспробудную скуку. Но этот перечень все-таки подходит к концу, и отец завершает его «эффективным якорем» (15) – так Белкнап называет предмет, который указывает на завершение списка и привлекает особое внимание – грязный платок. При любых других обстоятельствах никто не счел бы его хоть сколько-нибудь очаровательным, но здесь платок играет роль великолепного завершающего аккорда; при этом его помятый вид свидетельствует о преданной, хотя и небрежной с гигиенической точки зрения заботе, с которой мальчик оберегал свои сокровища.

Некоторые родители и писатели этим и ограничиваются: простое перечисление предметов, извлеченных из карманов, – это достаточное свидетельство того, насколько странными они являются. Однако многие другие не могли устоять перед соблазном найти разумное объяснение и пытались на основе этих предметов предугадать будущую карьеру ребенка или придать им какой-то еще глубокий смысл (16). «Вероятно, кусочки проволоки и дерева и различные «чудные приспособления» вполне могли указывать на то, что перед нами «будущий механик», – писали в 1917 году в Monroe City Democrat (17). Один отец в 1923 году признавался на страницах Boston Daily Globe, что считает изучение содержимого карманов сына важнейшим способом узнать, чем тот в действительности живет, поскольку внимательный родитель мог найти в них «безошибочные указания на то, какие у него интересы и привычки, какое будущее его ожидает и какие проблемы его беспокоят». Тем не менее чаще всего попытки выяснить истинное значение пестрых «карманных коллекций» были столь же трудны, как и попытки разгадать некий загадочный «шифр» (18).

Преобладающая тенденция заключалась в том, чтобы выделить общую «для всех мальчиков черту», вместо того чтобы определить, что же говорит конкретная коллекция о конкретном мальчике. Одна мать, упомянув в эссе 1894 года, что ее сыну «карманов всегда мало», описывала его неимоверные карманные запасы с потакающей снисходительностью. Вместо того чтобы осуждать такое пренебрежение порядком, она с гордостью отзывалась о битком набитых карманах сынишки, полагая, что его «неразборчивый вкус» – признак того, что у нее растет «воистину милый во всех отношениях мальчик». Карманы, по мнению матери, открывают нам важнейшие подтверждения той собственно мальчишеской природы, которой обладает мальчик (19). Тот факт, что набитые карманы могли истолковать как некую характерную черту, имеющую биологическую природу или обусловленную особенностями развития ребенка, подсказывает нам, что целью всех этих «карманных инвентаризаций» было не развлечение читателя умилительными историями о детях. Тревожная озабоченность, с которой родители следили за содержимым сыновьих карманов, возможно, указывала на их стремление найти подтверждения того, что с их детишками все в порядке.

Подобно тому как современные родители обеспокоены тем, что их чада проводят слишком много времени у экранов различных устройств, многим взрослым (и родителям в частности) в конце XIX – начале XX веков не давала покоя «чрезмерная цивилизованность»: они переживали, что комфортная городская жизнь и отсутствие физической нагрузки сделали мальчиков мягкотелыми, слабыми и женоподобными. Детский труд перестал быть залогом выживания семьи, как это было в эпоху семейных ферм, и дети стали все больше времени проводить в школах, где учащиеся были разделены на классы в соответствии с возрастом (такие учреждения полного среднего образования были широко распространены к концу XIX века) и участвовали в различных активностях, которые организовывали взрослые (от скаутского движения и спортивных клубов до коротких походов и пикников, организуемых церковными общинами). Теперь представители среднего класса считали, что им необходимо готовить своих детей к миру бюрократической работы, требующей всевозможных навыков социализации (20).

В процессе приспособления ко все более регламентированной жизни мальчики, похоже, утрачивали былую непосредственность, делавшую их «воистину милыми во всех отношениях». Знаменитые американские писатели восприняли такое положение дел весьма критически и наводнили страницы своих художественных произведений шустрыми озорниками, чьи образы были призваны напомнить читателям, «что являл собою мальчишка сорок лет назад» (21). Все началось с «Истории плохиша» Томаса Бейли Олдрича (1870)[46], а продолжили эту славную традицию «Том Сойер» Марка Твена (1876), «Мальчик и его городок» Уильяма Дина Хоуэллса (1890) и десятки других произведений. Авторы, писавшие о «плохишах», напоминали читателям, что «всамделишные мальчики» отнюдь не были «хорошими» (22) – они не склонны чинно сидеть в гостиной или на церковной скамье, слушаться матерей и внимать всему, что вещает учитель на уроке, как это делали персонажи в нравоучительных детских книжках и в пособиях для воскресной школы. Настоящие мальчики бродили по миру без ограничений и, свободные от присмотра взрослых, шагали от берега реки до лесопилки, старательно обходя стороной школу и дом, где их вечно ждали какие-то обязанности. В песенке, опубликованной в 1901 году на страницах Detroit Free Press, было ясно сказано, что «нормальный мальчик» – это «мальчик, читающий про Робинзона Крузо, мальчик с карманами, полными мусора» (23).

По задумке авторов повестей и рассказов о «плохишах», мир детства был настолько особенным, что родителям было не под силу «проникнуть» в него, даже если у них сформировалось какое-то поверхностное понимание. Поэтому родители и заглядывали всюду, куда только могли, включая карманы своих сыновей, ради этого понимания и спокойствия. В своем эссе для Every Saturday[47], посвященном карманам, Олдрич уверял что «не следует поражаться чему бы то ни было из найденного там» (в мальчишеских карманах) (24). В особенности родителям не следовало беспокоиться насчет всего того «мусора», который мальчишки, похоже, неизбежно накапливали в карманах, – происхождение и назначение его составляли одну из главных тайн, окружавших карманные «коллекции». Как следовало из часто публиковавшихся в те годы описей, мальчишки набивали свои карманы сломанными, грязными, ржавыми и совершенно бесполезными вещами, обрывками веревки, «ключами от никому не ведомых замко́в» (25), липкими крошками и крыльями ос. Парадоксальным образом для самого мальчишки весь этот мусор, как верно подметил Твен в «Томе Сойере», представлял собой «бесценные сокровища» (26).

Система ценностей, свойственная мальчишкам, казалась взрослым «необъяснимой» (27). Почему они считали одинаково важными «невзрачную черепашку и старую дверную ручку?» – вопрошал в 1870 году один из авторов (28). Тот факт, что мальчишки в равной степени оценивали подобные вещи (и это совершенно не вызывало у них ощущения какого-либо несоответствия), лишний раз подтверждал, что у них сформировалась особая культура со своими нравами и обычаями, а также своеобразная, пусть даже несколько причудливая, экономическая система. Во всех культурах присвоение ценности вещам – когда люди решают, что будет считаться сокровищем, а что никчемной безделушкой, – является одним из способов помочь человеку разобраться в устройстве этого мира (29). С разумной точки зрения соседи Тома Сойера наверняка признали бы, что тот их искусно одурачил, заставив платить за «привилегию» участвовать в побелке забора тети Полли. Но при этом они согласились бы, что и «дохлая крыса на длинной веревочке», и «осколок синей бутылки», выступившие в качестве денег, в этой функции были совершенно равнозначны (30).

Взрослым подобные нормы тем не менее казались иррациональными. «В его глазах алмазы и вполовину не настолько ценны», как собранный им хлам и разные «диковинки», – поражался один наблюдатель в 1867 году (31). Гуляя по окрестностям, мальчишки, похоже, собирали все, что только попадалось на глаза, а преобладающими среди этих диковин были образчики живой и неживой природы. Жабы, черепахи, крысы, черви, крабы, сброшенная змеиная кожа, птичьи перья, жуки и мыши – как живые, так и дохлые – составляли львиную долю таких «диковинок». Сюда же вписывались разнообразные объекты растительного и минерального происхождения: ореховая скорлупа, древесная кора, цветные камешки и ракушки. Авторы рассказов о «плохишах» полагали, что подобные «залежи» отражали широкий кругозор их обладателей, а также свидетельствовали об их устойчивой включенности в ритмы сельской жизни. В своей книге «Мальчик и городок» Хоуэллс на протяжении целой главы описывает процесс добывания пропитания мальчишками, сезонные особенности и доступные продукты – начиная от недозрелых «майских яблок»[48] до всевозможных «орехов с желудями и шиповника с боярышником», – всего, что можно было отыскать вдоль дорог и по берегам рек, в лесу и на лугах (32).

Рис. 87. Грейс Олби. «Содержимое карманов маленького мальчика» (1937). На неправдоподобно белом носовом платке разложены (слева направо): игрушечный самолет (вероятно, модель Douglas DC–2 образца примерно 1935 года – того самого самолета, который стал использоваться в первых коммерческих пассажирских авиарейсах), компактный фотоаппарат Norton Subminiature (размеры примерно 9×6,5×5 см), карманные часы, наконечник стрелы, складной карманный нож Sears STA Sharp и поверх него – ключ для роликовых коньков

В этих и других изображениях авторов «плохишей» прослеживается ностальгия по своему деревенскому детству и страстное желание сохранить традиции сельской жизни, стремительно исчезающие в меняющемся мире (33). Но к последней четверти XIX века, когда детство все больше становилось объектом коммерциализации, желуди в мальчишеских карманах-сокровищницах начали уступать место дешевым свистулькам. «Хлам» стал выглядеть скорее как скромный набор предметов, представленный на гравюре Грейс Олби 1937 года – художницы и матери пятерых сыновей (рис. 87). Единственный предмет из разложенных на чистом белом платке, похожий на некую находку – кремневый наконечник, который мог быть свидетельством каких-нибудь дальних вылазок, совершенных мальчиком в компании друзей. Однако не стоит забывать, что в конце XIX века на рынке было полным-полно таких поддельных наконечников, рассчитанных на коллекционеров любого уровня (34).

Карманный нож – по всеобщему мнению, самая желанная вещица, которая только могла оказаться в кармане у мальчика, – представлял собой артефакт, а не природный объект, и был единственным предметом (помимо карманных часов), который символизировал переход от детства к взрослой жизни. Когда Том Сойер получил в подарок «всамделишный» нож фирмы Барлоу, то «приступ восторга, охвативший его… потряс все его существо». Нож, который стоил всего двенадцать с половиной центов, был настолько тупым, что не мог ничего разрезать, но это не имело значения. В нем было «нечто необычайно величественное» (35).

Обсуждения карманных ножей и другого снаряжения занимали целые страницы в журнале Boy’s Life – ежемесячном издании для бойскаутов Америки, которое было основано в 1911 году и поддерживалось рекламодателями вроде компании Remington, продвигавшей как ножи, так и винтовки. «В каждом парне было немного от Робинзона Крузо – он был сам по себе – один на открытом просторе», если при нем нож Remington с официальной эмблемой Организации бойскаутов (36). В подобного рода рекламе, естественно, умалчивалось о неприятностях, которые может потенциально причинить карманный нож. Вместо этого нож преподносился как инструмент, который развивал ловкость рук и стойкость характера, способные воспитать более сильных и склонных к риску мужчин. Мальчишку без ножа «остается лишь пожалеть, – писали в 1912 году в Independent. – Из него точно не сделаешь мужчину». Карманный нож был куда важнее учебников правописания или грамматики, ведь «дело – лучший учитель» (37). Генри Уильям Гибсон в своем авторитетном исследовании 1922 года «Мальчикология, или Изучение мальчиков» напоминал взрослым читателям, что, хотя карманный нож и является самым ценным из всего, чем владеет мальчик, все-таки «показателем» его благосостояния являются карманы (и все, что в них находится) (38).