По-аристократически щеголеватая осанка лондонских денди и парижских франтов, до поры до времени вызывавшая восхищение, в первые десятилетия XIX века стала вызывать все больше подозрений, особенно в недавно образовавшихся и весьма эгалитарных Соединенных Штатах. Любая попытка «поважничать» выставлялась «на посмешище» как «серебряно-вилочное притворство», по образному выражению Джеймса Фенимора Купера из эссе 1830 года о манерах американцев (39). Пытаясь разработать «кодекс американца» (40) (как его в 1860 году назвали в журнале The Perfect Gentleman)[30], который бы подтверждал обещанный демократический доступ к общественной жизни, отвергая при этом откровенную помпезность, авторы новой волны руководств по этикету – преимущественно представители среднего класса – пытались приучить нацию иммигрантов к определенным правилам поведения. Они утверждали, что американцам не пристало прихорашиваться, стоя в позах, которые так любят учителя танцев. Вместо этого им следует заменить манерность рассудительностью и умеренностью (41). Сурового вида герой на титульной странице «Руководства для молодого человека на пути к знанию, добродетели и счастью» явно принял этот совет близко к сердцу: ни намека на наигранное томление, когда-то свойственное щеголям или денди (рис. 55). Спина его прямая, руку он держит за бортом жилета, нарочито позаимствовав этот жест у благочинных джентльменов XVIII века.

Рис. 56. Джордж Калеб Бингем. «Деревенский типаж» (1847)

Многие мужчины, однако, продолжали экспериментировать с легкомысленными и в иных случаях «небрежными» одеяниями (42). И никто не делал этого так очаровательно, как «шалопаи». Термин loafer[31], который многие считают американизмом, возник в 1830-е годы и использовался для собирательного обозначения широкого спектра социальных типов – от портового шалопая до шалопая салонно-литературного, вольно относимых наблюдателями XIX века к общей категории по признаку их нонконформистской чувствительности (43). Но лишь самый влиятельный поборник «шалопайства», Уолт Уитмен, смог совершить истинный подвиг: он продемонстрировал, что можно излучать и беспечность, и величавость аристократа, не подвергаясь насмешкам. Во многом благодаря Уитмену разнообразие беззаботных поз с руками в карманах, на которые оказался столь щедр XX век, стало возможным.

Рис. 57. «Шалопай» из журнала «Друг заключенного» (1847)

Изначально шалопаи ассоциировались с бедняками и бродягами. Чарльз Диккенс, путешествуя по США, жаловался на то, что при всякой пересадке с одного дилижанса на другой неизбежно сталкиваешься с парой-тройкой полупьяных шалопаев, «слоняющихся без дела с руками в карманах» (44). Диккенс имеет в виду шалопая, который держит обе руки в карманах и слоняется с унылым видом, – такого как раз изобразил Джордж Калеб Бингем на своем скетче «Деревенский типаж» (рис. 56). Такая версия этой позы была явным признаком простодушного деревенщины, и карикатуристы обычно использовали ее, изображая неблагополучных представителей городского населения – пьяниц, прогоревших торговцев и разных подозрительных типов, околачивавшихся по углам и подворотням.

Рис. 58. Портрет Уолта Уитмена, использованный в качестве фронтисписа к первому изданию «Листьев травы». Линогравюра Сэмюэла Холлиера по дагеротипу Гэбриэла Харрисона (1855)

Впрочем, далеко не все шалопаи понуро сутулились под грузом жизненных неудач. Изображение шалопая, беззаботно подпирающего случайный столб, могло в некоторой степени заинтриговать представителей среднего класса, которые не могли не признать, что этот человек определенно обладает заслуживающим восхищения достоинством (рис. 57). Они явно выделялись из общего ряда. Один журналист даже уловил нечто «величественное» в той враждебности и презрении, что выражает представитель этого социального слоя по отношению к отвергнувшему его миру, и нечто романтическое в его нарочитой «катитесь-все-к-черту-дерзости» (45). Причем это презрение, похоже, адресовано самой американской культуре амбициозной целеустремленности, самосовершенствования и трудолюбия, которую пропагандировали последователи Бенджамина Франклина. Уитмен явно поддержал эту позицию: в самых первых строках своего поэтического сборника «Листья травы», который стал одной из ключевых его работ, он писал: «Я, праздный бродяга… Я слоняюсь без всякого дела и, лениво нагнувшись, разглядываю летнюю травинку» (46).

Уитмен также продемонстрировал, как именно могла выглядеть эта «величественная враждебность» шалопаев (рис. 58). Знаменитый его портрет на фронтисписе «Листьев травы» стал результатом счастливой случайности. Жарким июльским днем 1854 года Уитмен прогуливался по улице в своей рабочей одежде – парусиновых штанах и простой рубашке, без всяких формальностей вроде жилета или пиджака. В тот год он работал плотником вместе с отцом и братьями, делая перерыв в журналистике и время от времени показываясь на людях с рубанком и молотком, а в другие времена просто бродя по улицам в мечтательной задумчивости, на ходу записывая наброски стихов (47). Как-то Уитмена заметил среди прохожих хозяин бруклинской фотостудии Гэбриэл Харрисон. Он пригласил старого приятеля к себе со словами: «Иди-ка сюда! Я тут совсем умираю от безделья» (48). Результатом этой скуки Харрисона и желания Уитмена отвлечься стал портрет, со временем ставший культовым, – заветный образ преуспевающего американского бунтаря.

Уитмену очень понравился получившийся образ: «Он естественный, честный, легкий: такой же спонтанный, как ты, как я, в этот момент, когда мы говорим друг с другом» (49). Дагеротип Харрисона позже был гравирован, и на протяжении всей своей жизни Уитмен использовал какую-либо его форму в каждом издании «Листьев травы». Уитмен не включил свое имя в предисловие книги. Вместо этого на читателей с фронтисписа взирал его бесподобный портрет. Сам он позже назовет этот свой образ «уличным» (50), и действительно, кажется, что снимок был сделан на открытом воздухе, судя по шляпе на его голове. В центре кадра – торс Уитмена, он словно представляет поэта как обычного земного трудягу – в меру «небрежного, плотского и чувственного», как он сам себя описал. Уитмен даже не пытается стоять прямо – его брови, плечи и бедра в щегольской манере наклонены под одним и тем же углом; на одну ногу он опирается явно больше, чем на другую. Правой рукой он упирается в бок, а левая «лениво опущена в карман» (51). Здесь он предстает образчиком уверенности в себе, гармонично сочетая рассудительность и внутреннюю силу.

Однако сам Уитмен порой сомневался в себе и беспокоился, что портрет могли истолковать превратно и что он задал неправильный тон. Он сожалел о том, каким провокационным оказался этот образ. По словам поэта, он на этом портрете выглядит так, будто «дерзко посылает всех к черту» (52). Поначалу читатели и критики были с этим вполне согласны, находя изображение возмутительным и даже отвратительным. Типичный приговор из отзыва на страницах London Critic: «Человек этот – истинное олицетворение своей книги: он груб, неотесан, вульгарен» (53). По воспоминаниям самого Уитмена: «Против него развязали войну. Ему пришлось пройти сквозь шквальный огонь критики» (54). Образ, который возникал в воображении при взгляде на Уитмена, стоявшего в позе «рука в кармане», имел мало общего с образом утонченного литератора, каким, к примеру, представал на поздних фотографиях Ральф Уолдо Эмерсон (рис. 59), восторженный поклонник поэта. Он, впрочем, признавал, что прочел «Листья травы», несмотря на «не сулящий ничего путного портрет на фронтисписе».

Рис. 59. Ральф Уолдо Эмерсон (фотопортрет работы лондонской студии Elliott & Fry, 1873). Предполагалось, что фото автора серьезной книги должно выглядеть именно так

Рис. 60. «Парень из Бауэри» (зарисовка с натуры), Frank Leslie’s Illustrated Newspaper (18 июля 1857)

Если взглянуть на фронтиспис книги Уитмена глазами человека XXI века, то его непринужденная поза покажется вполне знакомой, а вот джентльмены викторианской эпохи, восседающие со строгим и респектабельным видом, выглядят слегка чужеродно. Но как же он предугадал направление грядущей перестройки культуры? Хотя поэт и давал понять, что в его привычных образах не было никакого особого замысла, на самом деле он, похоже, со стратегической дальновидностью учитывал самые демократические веяния. Как отмечали критики и признавал он сам, Уитмен отверг степенную позу утонченного джентльмена. Он предпочитал держаться более расслабленно и даже развязно, как бы поддерживая всевозможных шалопаев, матерых бандитов, уличных хулиганов и «парней из Бауэри» – культовых фигур уличной культуры (как явствует из названия этой преступной группировки, они заправляли в одноименном районе нижнего Манхэттена). Как и один из этих парней на скетче в «Иллюстрированной газете Фрэнка Лесли», поэт подчеркивает свою раскованность и приземленность, держа руку в кармане (рис. 60). Судя по всему, он активно стремился самолично продемонстрировать миру сексуализированный образ, представленный в поэзии. Оказывается – и это долгое время оставалось тайной, – Уитмен попросил внести в свой изначальный портрет для первого издания того сборника «пару пустячных изменений», которые были призваны подчеркнуть выпуклость на штанах поэта. С предложенным «укрупнением» Уитмен неприкрыто претендовал на то, чтобы его считали «мужчиной в отличной форме и с внушительным достоинством» (55).

Хотя Уитмен позаимствовал все интригующие и откровенно сексуальные элементы у парней из Бауэри, не только они послужили поэту источником позы, в которой он запечатлен на фронтисписе. Как он всячески показывал в «Листьях травы», автор был явным образом настроен на то, чтобы, «приобщаясь к Природе, обрести новую невообразимую беззаботность!» (56) Свою свободную руку – ту, что не в кармане, – Уитмен отнюдь не сжимает в угрожающий кулак. В целом он держится более расслабленно, чем тот парень из Бауэри; бедро его выдается чуть вперед не с агрессивностью, но, скорее, с непринужденной легкостью, напоминающей нам греческие статуи обнаженных богов и прочих античных персонажей, как отдыхающий сатир (рис. 61). Поскольку придворная система ритуалов и этикета была дискредитирована, а танцмейстеров обвиняли в том, что они прививали своим подопечным чересчур женственные манеры, вероятно, только «в неосознанных позах древних греков» и оставалось искать примеры «осанки истинного джентльмена», как предположили авторы «Иллюстрированной книги о манерах» 1854 года издания (57).

Однако существовали и другие источники явственно «неосознанных» поз, причем намного ближе к дому как в пространстве, так и во времени. Дети – вот кто еще не освоил манеры, насаждаемые придворным этикетом и пропагандируемые традиционалистами. Особенно мальчишки славились дерзостью и непокорством, нежеланием усваивать правила. Свойственный им дух свободы от ограничений высоко ценился в англо-американской культуре, а их независимость и уверенность в себе были символом здоровья нации. «Босоногий мальчик» работы Истмена Джонсона 1860 года (которого Луи Прэнг затем растиражировал в виде эстампа, пользовавшегося огромным спросом, см. рис. 62) в этом смысле весьма типичен (58). Дитя ничего не знает о тех самых социальных ожиданиях, которыми Уитмен стремился пренебрегать и в своей жизни, и в своей поэзии. Как признавал сам поэт, он надеялся отбросить «притворство и церемонность и шагать дальше вперед с уверенностью и веселостью ребенка» (59).

Рис. 61. «Отдыхающий сатир». Позднейшая римская копия статуи работы предположительно афинского скульптора Праксителя (IV век до н. э.)

Показательно, что буквально те же хвалебные слова литератор незадолго до этого адресовал и собственному портрету на фронтисписе своей главной книги – «честный, простой и непринужденный» (60). Поза его кажется естественной и непринужденной отчасти благодаря ее очевидной неприличности, и это-то и есть главный камень преткновения для поборников респектабельности среднего класса. «Не опускайся до участи шалопая», – поучали руководства по этикету, причем тем настоятельнее, чем яснее становилось, что это как раз и был «стиль во всех отношениях замечательный, живописный и с некоторым налетом небрежного величия» (61).

Рис. 62. Истмен Джонсон. «Босоногий мальчик». Эстамп по мотивам стихотворения Джона Гринлифа Уиттьера (L. Prang and Company, 1868)

Перед лицом столь серьезных угроз Уитмен и шалопаи тем не менее исхитрились сделать так, что этот стиль стал достоин и восхищения, и подражания. Через свои отсылки к древним грекам и «уверенности и веселости» ребенка поэт сформировал современный непринужденный стиль, подходящий его демократически настроенным соотечественникам. И теперь всякий, положа руку в карман, имел полное право с гордостью объявить себя «природным аристократом» (62).