Настороженное отношение к рукам сформировалось задолго до появления карманов – из-за неугомонной привычки человека исследовать с их помощью самого себя и окружающий мир. Стремление использовать руки для ухода за собственным телом, в частности, вдохновило людей на создание первых сводов правил этикета, которые уделяли рукам особое внимание. Авторы таких текстов надеялись привить людям – и по возможности убедить их повсеместно применять – принципиально новый, осознанный подход к тому, как следует себя вести: читателям рекомендовалось не ковырять в зубах, ушах и т. д., не чесаться, не выискивать вшей и прочих паразитов. В одном руководстве по этикету 1460 года издания содержался особо откровенный совет: «И рук в штаны не суй, дабы мошну потеребить» (в Средние века словом «мошна» в просторечии называли мошонку) (6). Подобные предостережения о недопустимости прилюдного «теребления» выглядят вполне разумными с учетом того, что обращены они были к юным пажам, обязанности которых включали и подачу блюд на господские столы. Однако тон подобных советов в ту пору часто граничил с параноидальным (7), особенно в столь тщательно продуманных и детализированных руководствах, как изданный в 1558 году авторитетный трактат флорентийца Джованни Делла Каза “Il Galateo, overo de’costumi”[24].
Начинает Делла Каза с выражения озабоченности тем, что, дабы освоить хорошие манеры и в результате обрести необходимые социальные навыки и соответствующий престиж, одного лишь воздержания от запретных действий недостаточно. Необходимо было разбираться в тонких посланиях, передаваемых положением нашего тела. Позы и жесты, утверждал он, делают наши действия «приятными» или «отталкивающими» для окружающих. К категории поведения, которого следовало избегать, относились любые слова или темы, из-за которых «ум обращался к чему-то неприятному», а также любое движение, которое может пробудить нечто «грязное, омерзительное или отвратительное». Завершив преамбулу, Делла Каза озвучивает свое первое правило – предписание, относящееся к рукам: «Непристойной является привычка, которую имеют некоторые люди – при всех возлагать руки свои на любую часть тела, на какую им только заблагорассудится» (8). Что именно он имел в виду, не вполне ясно, так как он приводит этот совет в самом начале длинного списка других действий, которые с гораздо большей очевидностью могли быть расценены как неприличные. Как бы там ни было, его чувствительность к рукам была столь остра, что он не раз возвращается к ним в своем трактате, упоминая, что мужчине следовало бы избегать мытья рук в присутствии других людей даже после того, как он вернулся к столу, справив нужду, – ибо причина мытья будет очевидна для стороннего наблюдателя (9).
Рис. 47. Уильям Хогарт. «Путь распутницы», гравюра 1 «Прибытие» (1732). Всем известная владелица борделя приветствует прибывшую в город юную Молл, надеясь вовлечь ее в занятие проституцией. Джентльмен на крыльце держит руку в кармане, выжидательно наблюдая за Молл и другими девушками в повозке
По какой же причине мужчинам приходилось держать руки в карманах? Вопрос этот был принципиальным; он оставался предметом жарких дискуссий и долгое время после того, как Делла Каза, казалось бы, разобрал все тонкости. В комедии Жана Расина «Сутяги» 1668 года адвокат, готовя клиента к даче показаний в суде, испытывает некоторые затруднения. Отчаявшись в поиске достойного свидетеля, он раздраженно вопрошает: «Что ваши руки делают в карманах?!» (10) Как и тот адвокат, мы склонны в такой ситуации подозревать самое худшее, по мере того как наш мысленный взор перемещается все ниже, – руки в карманах начинают ассоциироваться у нас с мастурбацией и греховными желаниями. Именно эту ассоциацию поддерживает Уильям Хогарт, изобразив на своей гравюре (рис. 47) некоего развратного джентльмена – тот с вожделением наблюдает за провинциалкой Молл и другими только что прибывшими в город женщинами, которые, очевидно, будут вынуждены заниматься проституцией. Его плотоядный взгляд весьма недвусмысленный, как и положение его руки, засунутой глубоко в карман.
Во многом настойчивость, с которой мужчин призывали внимательно следить за руками, восходит к стремлению избежать любых подозрений в непристойных замыслах, к убежденности Делла Казы в том, что перемещение руки, заметное со стороны, имело такое же большое значение, как и любое другое хоть сколько-нибудь заметное движение (11). К XVIII веку руководства по этикету уделяли карманам особое внимание и предписывали воздерживаться от прилюдного помещения в них рук. Лишь «вульгарным мальчишкам» пристало «пихать» руки в карманы, – предупреждал составитель руководства по этикету 1758 года (12).
Цивилизованные мальчики, в отличие от них, помнят, что следует избегать любых жестов, которые могли бы сигнализировать об их животных потребностях в пище, сексе или насилии, и открытому выражению своих чувств предпочитают сдержанность и самоконтроль (13). Прямо ссылаться на все, что связано с телом, не просто было «неблагородно», как заявляла в уже упоминавшемся письме 1802 года Китти Деликат, но было «принято людьми самого низкого класса» (14). Письмо Деликат было адресовано Сэмюэлю Сонтеру – за этим псевдонимом скрывался редактор журнала Port-Folio Джозеф Денни, который долгое время освещал в рубрике «Американский салон» «сиюминутные темы и манеры дня» (15). Опубликовав ее письмо, Денни упрекнул Деликат в излишней озабоченности мужскими манерами и указал ей на то, что она противоречит сама себе. Действительно ли привычка «запихивать» руки в бриджи «в присутствии дам» присуща только низшим классам, как заявляет Китти? Если это так, как эта практика могла быть вошедшей в моду и принятой повсеместно? Эти утверждения не могли быть истинными одновременно, при том что она отнесла всех мужчин к категории «мерзких».
Противоречивая позиция Деликат отражала общую озабоченность тогдашней культуры по поводу того, какие положения тела можно было считать модными. Предполагалось, что хорошие манеры должны проводить грань между элитой и «неотесанной деревенщиной» (16), а тут вдруг джентльмены заявляются на балы с руками в карманах и устраивают из этого целое представление. Денни отмел многочисленные возражения Деликат и на правах редактора оставил последнее слово за собой (17). Вся эта обеспокоенность местонахождением мужских рук, – явно не без ухмылки подытожил он, отсылая читателя к псевдониму оппонентки, – была делом чрезмерно деликатным.
С точки зрения Денни, ничего зазорного в позе с руками в карманах не было. Он – а точнее, его alter ego Сонтер – напротив, кичился тем, что «сам себя слепил по образу и подобию беспечных модников» (18) – к ним он, похоже, относил всех повес с претензией на аристократичность, которые умели красиво заниматься ничегонеделаньем. У подобных джентльменов имелись все основания воспринимать руки в карманах бриджей как элегантный жест, поскольку он восходил еще к первым придворным, поддержавшим моду на костюм-тройку. Те игнорировали само понятие о том, что руки должны быть всегда на виду, и тем самым демонстрировали, как устоявшиеся правила этикета вступали в конфликт с физическими возможностями.
Новые типы одежды способствуют использованию новых жестов и поз – а порой и вынуждают их использовать. Так, почти незамеченным оказался тот факт, что именно новый способ сочетания элементов костюма – наложение одного (камзола, жакета или пиджака) поверх другого (жилета) – наряду с новым принципом застегивания (вертикальный ряд пуговиц спереди по центру) позволили обеспечить доступ к самым его потаенным уголкам.
Самым ходовым жестом была ладонь, заложенная за борт жилета, который нередко расстегивали до самого живота (19). К 1680-м годам эта поза стала регулярно мелькать на модных гравюрах и эстампах, изображавших незатейливые, хотя и изысканные, развлечения при дворе «короля-солнца» Людовика XIV. Даже просто выстоять весь прием или церемонию – равно как и надлежащим образом выполнить все положенные поклоны, покидая светскую компанию, – было свершением не для слабосильных. Все действо требовало продуманной стратегии, и придворные были вынуждены полагаться на профессиональных танцмейстеров, которые со временем освоили новые функции: теперь они помимо обучения изящной хореографии помогали освоить маленькие, но важные движения, необходимые в обычных, повседневных ситуациях. Для того чтобы держаться твердо «и в то же время раскованно, но естественно», учителя советовали благородным господам убирать одну из рук за борт жилета (20). В такой позе, принятой на вооружение модниками с подачи профессионалов, аристократ выглядел непринужденно расслабленным, словно ненавязчиво обнимал самого себя. У британских портретистов этот жест быстро обрел популярность в качестве одного из стандартов позирования для портрета, поскольку, по их мнению, отображал скромность и сдержанность представителей аристократии (рис. 48) (21).
Рис. 48. Томас Хадсон. «Портрет Уильяма Ширли» (1750). Задолго до Наполеона Бонапарта, известного этим характерным жестом, многие мужчины позировали для портретов, держа руку точно таким же образом
Однако молодые люди не стали ограничиваться жилетами – вскоре их руки добрались до карманов бриджей. В последние годы правления Людовика XIV дворцовые церемонии утрачивали свою пышность, и идея демонстрировать некоторую независимость от строгих предписаний светского этикета стала казаться особенно заманчивой. Придворные активно подавали всем остальным пример «нонконформизма», и эта тенденция со временем превратилась в идеал небрежной беззаботности XVIII века, распространившийся по обе стороны Ла-Манша. Как отмечал в 1711 году в Spectator Джозеф Аддисон, «…мир моды вырос и сделался свободным и легким; манеры наши сидят на нас вольготнее и не жмут. Нет ничего моднее умеренной приятной небрежности» (22).
В первые десятилетия после появления мужского костюма-тройки англо-американские комментаторы прочно связывали позу с руками в карманах с влиянием французских придворных и тех, кто им подражал, критикуя ее за чрезмерную претенциозность и несерьезность. Вскоре эта поза стала символом нового типа городских жителей – повесы и щеголя, жаждущего любовных приключений, который неизменно следует вычурным французским модам. Сатирические зарисовки лондонской жизни включали детальные описания внешности и манер таких амбициозных джентльменов. В одном очерке наблюдатель сообщал, что выследил «одного франта в пудре с головы до пят, с руками в карманах à la Mode de Paris[25], напевающего какой-то новый менуэт» (23). Джордж Фаркер[26] в романтической комедии 1707 года «Щегольская хитрость» дает пояснения исполнителю роли молодого щеголя, который разрабатывает план обольщения богатой наследницы на выданье: данный персонаж должен «вышагивать на французский манер». Красавец-щеголь, – замечает потрясенный зритель, – «держит руки в карманах – и только так и ходит» (24). В этих описаниях начала XVIII века такая поза не имеет ничего общего с невоспитанностью и грубостью, зато присутствует всенепременное следование la mode de Paris.
То, что эта поза ассоциировалась именно с элитой, предполагают и британские карикатуры конца XVIII века – на удивление часто изображены модники-макарони с руками в карманах. Словом «макарони» обозначали своеобразную субкультуру молодых людей, перенявших вычурные моды и придворные манеры других стран в ходе своих больших турне по континентальной Европе. Название происходит от одного из блюд, которое они распробовали в Италии.
Карикатуристы, выставлявшие на потеху публике свои рисунки и не упускавшие возможности поиздеваться над причудливыми манерами, постоянно изображали подобных личностей – и, как оказалось, задели нужную струну в душе зрителей (рис. 49). Макарони были с возмутительно высокими напудренными башнями-париками и в ярких шелковых костюмах; они выглядели так, словно ежедневно часами прихорашивались перед зеркалами в своих будуарах. Когда денди Янки Дудл, шагая по британским колониям, втыкает в шляпу перо (и теперь называет себя «макарони»), он тоже пытается подражать их «чувству моды»[27].
Рис. 49. Дж. Элвуд. «Печатная мастерская» (1790). У витрины с карикатурами на узнаваемые типажи, включая макарони, – целая толпа любопытствующих
Карикатуристы высмеивали не только стремление макарони соответствовать французской моде, но и наигранную манерность их поз и эмоций. На раскрашенном эстампе 1772 года «Ну и как я вам?» (рис. 50) такой персонаж вытягивает носки в четвертой балетной позиции, что предполагает выучку у настоящего французского балетмейстера (25). У него имеются все аксессуары аристократа, включая шляпу под мышкой и шпагу у бедра. Художник, однако, стремится особо высмеять широко порицаемую сексуальную распущенность придворных – он обыгрывает форму частей тела и одежды, чтобы намекнуть на пресловутую сладострастность: складки свободных бриджей напоминают складки вульвы, а шпага, свисающая поперек «тыльной части», – этот явный фаллический символ – густо украшена лентами и бантами. Такая «путаница» с частями тела указывает, что перед нами, возможно, «гермафродит» (этим словом в ту эпоху величали тех, кто не чурался связей с лицами своего же пола). Для особой выразительности персонаж еще и намеренно помещает руку в прорезь кармана бриджей. Тот факт, что карман не имеет однозначных аналогов среди различных частей тела, не играет особой роли – сама поза с рукой в кармане как минимум помогает подчеркнуть необузданные побуждения и сексуальные излишества данного персонажа (26).
Рис. 50. «Ну и как я вам?» (1772)
Конечно, поза «руки в брюки» не считалась присущей исключительно макарони или тем, кого в наши дни, возможно, назвали ругательно. Сатирики с их более широким взглядом на мужские слабости использовали ее, чтобы высмеивать кичливое позерство, манерность с заведомо сексуальным подтекстом. Критики-женщины, которые к тому времени уже вносили свою лепту в культуру печатного слова, тоже пытались проколоть раздутые пузыри мужского тщеславия язвительными шипами. В 1810 году в американском женском журнале Lady’s Miscellany[28] автор одной из статей неприязненно заметила, что мужчины, пытаясь добраться до содержимого своих карманов, буквально начинают прилюдно раздеваться:
Слишком уж часто модник при встрече с дамой на прогулке, едва обратившись к ней, отстегивает (если это не было сделано ранее) с одной стороны лацбант своих коротких штанов [бриджей], сует руку в карман и, стоя на одной ноге и болтая туда-сюда другой, приступает собственно к беседе (27).
Рис. 51. Бриджи с лацбантом «на всю ширину». Лацбант, или передний клапан, застегивался на пуговицы
В XVIII и начале XIX веков бриджи привычной сегодня ширинки не имели – у них был клапан-лацбант, который пристегивался спереди на пуговицы, пришитые в области пояса. И для доступа к карманам, вшитым в переднюю часть брюк поперек линии бедра (а не в боковой шов, как у современных изделий) мужчинам нужно было расстегнуть одну или две пуговицы – это выглядело точно так же, как если бы они собирались вообще снять с себя штаны (рис. 51). В 1803 году в письме в Philadelphia Repository некий автор, выступавший под псевдонимом «Энн Лайвли», обвинил «филадельфийских щеголей» в том, что они явно намеревались учинить переполох и стремились привлечь к себе внимание, «демонстрируя свои изящные персоны». Войдя в комнату, – говорилось в письме, – они сразу же «вцеплялись в свои бриджи» и, «болтая и зубоскаля, только и делали, что расстегивали и застегивали, застегивали и снова расстегивали пуговицы на них» (28).
Мужчины, бесстыдно возившиеся со своими бриджами, как бы намекали на желаемый исход затеянного флирта, вгоняя тем самым «благопристойных дам… в румянец» (29). Как и распутник с гравюры Хогарта, молодой человек на эстампе 1778 года «Красоты Бэгнигг-Уэллс» торгуется с проститутками на аллее популярного лондонского парка – излюбленного места для знакомств подобного рода. О своих намерениях гуляка как раз и сигнализирует уже известным нам жестом (рис. 52). Молодой человек изъявляет свое намерение вполне однозначно, тогда как проститутка скрестила руки на груди, как бы раздумывая. Один и тот же жест мог кардинально поменять смысл самых изысканных придворных ритуалов. На первый взгляд парочка на французском модном эстампе 1808 года прогуливается чинно и скромно, однако зритель легко догадается о содержании той «таинственной беседы», которая вынесена в подпись под картинкой (рис. 53). Не ускользает от его глаза ни платье дамы, сбившееся на сторону от соприкосновения бедрами, ни рука кавалера, которую он держит глубоко в кармане.
«Раскачивание из стороны в сторону» с руками, погруженными глубоко в карманы, при разговоре с дамой также явным образом говорило о намерении игнорировать правила вежливости. Еще недавно карикатуристы высмеивали открытые намеки макарони на готовность к сексуальным похождениям как неотъемлемую часть их образа, но в конце XVIII века, в эту революционную эпоху, подобная нескромность стала считаться чуть ли не признаком оппозиционных взглядов.
Молодой человек, который входит в кофейню и с вызывающим видом «ощупывает свои бриджи, словно монарх» (30), как описал это один негодующий наблюдатель, отлично уловил этот принцип. Демонстративный отказ от социальных обязательств и сдержанного поведения, включая правила приличия, стал одним из способов заявить о своем статусе, особенно в публичных местах, где мужчины состязались в борьбе за власть и влияние. Как мы вновь убедились, с приходом эры #MeToo мужчины в своем самоутверждении охотно используют даже такие грубые проявления дурных манер (31).
Рис. 52. «Красоты Бэгнигге-Уэллс» (1778)
Осознание того, что социальный статус мужчины в некоторой мере зависит от положения его тела, от разнообразия поз, которые он сумел освоить, ознаменовало серьезный сдвиг в нормах поведения. С давних пор чины и звания можно было распознать с одного взгляда, и выражение почтения тому, кто выше по статусу, было обязательным. Снимать ли шляпу, уступать ли дорогу встречному, в каком порядке рассаживаться за обеденным столом – все это зависело от того, знали ли вы свой относительный статус и могли ли правильно определить человека «более высокого ранга» в любой компании. Однако с началом крушения жесткой социальной иерархии на социальной сцене воцарилась неразбериха. Многие в растерянности обращались за помощью к исключительно авторитетному руководству по этикету, написанному графом Честерфилдом[29]. В нем было разъяснено, какие неписаные правила действовали на аренах светских гостиных, где царила безжалостная конкуренция.
Изначально руководство Честерфилда представляло собой серию писем его внебрачному сыну, которые впоследствии собрали и опубликовали. Надеясь облегчить своему отпрыску мытарства при дворах Европы, по которой тот как раз путешествовал, Честерфилд слал ему тревожные послания с напоминаниями обо всем и вся, начиная с облачения и заканчивая вежливыми оборотами речи. Он подчеркивал, как важно воздерживаться от излишних эмоций, сохранять подчеркнутое самообладание и выдержку, находясь в обществе других. Дабы не потерять почву под ногами и не скатиться по ступеням социальной лестницы, обязательным условием было «не тушеваться» перед теми, кто облечен властью. «Многих я перевидал на своем веку, – доверительно сообщал Честерфилд, – кто „впадал в трепет“ в присутствии вышестоящих». Результатом же, по его мнению, становился не просто конфуз, а своего рода полная социальная «аннигиляция», часто необратимая (32). Способность же не впадать в трепет при виде блистательных особ зависела от телесной выдержки: нужно было выглядеть расслабленным и невозмутимым и сохранять «исключительно обворожительную… легкость походки и поведения».
Рис. 53. Филибер-Луи Дебюкур. «Таинственная беседа» (эстамп 50 из «Мод и манер дня», 1808)
Честерфилд предостерегал от чрезмерных проявлений безразличия к мнению окружающих и настоятельно советовал воздерживаться от того, чтобы в буквальном смысле «распоясываться» и «разваливаться на диване» (33). Однажды ввязавшись в азартную игру «перещеголяй всех», многие молодые люди заходили слишком далеко. Ведь это было так заманчиво – показать всем, как можно использовать одежду для своей выгоды: «распоясаться» и продемонстрировать, что ты – ее «хозяин», а не «узник» (34)? Именно это обыгрывается в социальной комедии Джона Колмана-младшего «Наследник по праву» (1797). Получив нежданное наследство, юный Дик Доулас заявляет отцу, что он знает, как нужно двигаться в новоприобретенном изящном наряде: «Сутулость нынче, знаешь ли, важней всего» (35). Вымышленный Доулас, как и редактор филадельфийского Port-Folio Джозеф Денни, – выходец из низов. Он тоже слепил себя по образу и подобию «беспечных модников», в данном случае – лондонских щеголеватых денди (37), на которых молодой человек вдоволь насмотрелся на Бонд-стрит и которые претендовали на принадлежность к высшему обществу исключительно благодаря своему якобы непревзойденному стилю. Доулас уверен в своей способности выглядеть не хуже, зная, что, если «с вальяжной ленцой бесцельно прогуливаться по улицам» с руками, «втиснутыми» в карманы, он будет выглядеть очень современно и «вполне себе как денди» (рис. 54). И, дабы развеять последние сомнения родителя, добавляет: «Такова современная мода, отец, – это легкость и непринужденность» (38).
Рис. 54. «Модный щеголь» (1816). Молодой человек только что вышел из магазина одежды или от портного. Как истинный денди, искушенный потребитель, он точно знает, как «регулировать руки и походку в соответствии с модой» (36)
Рис. 55. Титульная страница книги Фрэнка Фергюсона «Руководство для молодого человека на пути к знанию, добродетели и счастью» (1853). «Добродетельный» молодой человек являет собой образчик респектабельности среднего класса и завидного самообладания, держа руку за бортом жилета