Переправа через реку Ферум заняла целый день. Ржавый поток воды двигался в сторону моря Серпа и Арфы, сверкал индиго и киноварью в лучах Гао и Сяо, нырял под большой каменный мост и, зажатый известняковыми берегами, исчезал за горизонтом. Воины толпились перед рекой, зевали от скуки и не знали чем себя занять. То тут, то там слышались недовольные голоса и вспыхивали перепалки. Как известно, безделье – худшая из форм времяпрепровождения для любого солдата.

Понаблюдав за этим некоторое время, Цзиньлун хлопнул в ладони и громко объявил:

– Вижу ваше негодование, но давайте-ка скоротаем время с удовольствием. Мой учитель говаривал: нет ничего ценнее хорошей притчи. Прислушаемся к нему. Тот десяток, который придумает лучшую историю про этот мост, – мечник самодовольно махнул рукой в сторону реки, – получит на ужин двойной паек.

Солдаты продолжили было возмущаться, но один из них громко выкрикнул:

– А что! Хорошая идея! Уверен, никто не справиться с этим лучше меня, дайте только немного времени!

– Его у нас как раз предостаточно, – усмехнулся Цзиньлун, довольный своей задумкой.

Протестующие поутихли, и новобранцы начали собираться в десятки, шепотом обсуждая задание. Все же двойной паек творит чудеса! Лули затея тоже понравилась. Она с увлечением бегала от одной группы к другой, довольно полаивая или подбадривающе крутя хвостом.

Не успела пройти и четверть Оборота, как один из солдат выступил вперед и начал рассказывать про топазового и известнякового драконов, поспоривших, кто из них построит лучший мост. Топазовый дракон возвел сверкающее сооружение из драгоценных камней, а известняковый – крепкое из камня. Чтобы судить, какой лучше, они позвали благородного старца. Старец прошелся по обоим мостам и вынес вердикт: «Красота без добродетели – лишь оболочка. Истинная ценность не в блеске, а в пользе». Рассерженный топазовый дракон улетел, а известняковый остался охранять свой мост, превратившись в берега реки.

История понравилась новобранцам, и они с удовольствием захлопали. Кое-кто даже пошел посмотреть на берег и взять себе немного камней – на удачу.

К вечеру, когда все притчи были рассказаны, пришла пора подводить итоги.

– Ваши истории так мне понравились, что я не могу выбрать победителей… – задумчиво сказал Цзиньлун. – А это значит, что двойную порцию сегодня получат все!

Солдаты восторженно заулюлюкали и долго еще потом спорили у костров, кто же из них лучше. Цзиньлун посмеивался и был полностью удовлетворен собой. Скучный день превратился в настоящий праздник!

На следующее утро, когда новобранцы наконец начали переправляться через мост, Цзиньлуна нагнал учитель.

– До меня дошли слухи, как ловко ты развлек своих солдат, – прищурился Веньян. – Расскажешь мне одну из тех притч, которые теперь гуляют по всему войску?

– Почему бы и нет. – Мечник расплылся в улыбке. – Слушайте, дагэ, самую удивительную из них. Было это во времена правления Гунбанди, первого императора Кайана. Говорят, что путешествовал он в этих краях в поисках мудрости и посредине моста встретил отшельника, который дал Гунбанди три совета, определивших всю его дальнейшую жизнь. Вот эти советы: будь прост в желаниях, но крепок в решениях; держи корни в земле, но стремись к Небу; соединяй берега, но не мешай течению жизни.

– Какие мудрые слова. – Веньян поднял брови. – Но мост построен совсем недавно, это видно по кладке.

– Потому это и самая удивительная из историй. – Цзиньлун подмигнул. – Видите зарубку? – Он указал на случайную трещину в камне. – Это след императорского меча. Когда он опирался на перила, слушая отшельника, клинок случайно оставил отметину. С тех пор говорят, что, если загадать желание и провести пальцем по этой зарубке, оно обязательно сбудется.

– И многие из солдат загадывают желание? – усмехнулся Веньян.

– Ну что вы, дагэ! – с притворной серьезностью ответил Цзиньлун. – Разве могут бравые воины верить в такие сказки? Хотя… я заметил, что каждый второй, проходя мимо, невзначай притрагивается к этой зарубке.

Веньян рассмеялся и похлопал мечника по плечу.

– Случайная трещина стала путем для тысячи надежд, а в глубоких водах вымысла отразилась чистейшая правда, – задумчиво проговорил учитель.

Так или иначе, но с тех пор к Цзиньлуну стали приглядываться другие офицеры. Если сначала он казался им выскочкой, который только и умеет, что размахивать клинком, то теперь многие начали наведываться к его костру. Общее внимание нисколько того не смущало. Наоборот, с каждым днем мечник все больше входил во вкус, отвешивая шутки направо и налево. Жизнь его налаживалась, хотя многие вокруг становились мрачнее день ото дня.

***

Прекрасен. Прекрасен, как закат над Дахэ. Ловок в обращении с мечом и людьми. Должен быть таким. Как и каждый Хранитель. Вести за собой. Вдохновлять. Не все решает сила оружия. Иногда победа достигается словом. Победа не в битве, но в войне.

Прижалась к Возлюбленному. Потянулась. Почувствовала тепло руки на шкуре.

Еще чуть-чуть, и будет стоять рядом. Станет поддержкой и опорой. Направит в сторону Судьбы. Той, ради которой появился на свет. Той, что ждет от него. Той, которая может все изменить.

***

Нестройная мелодия разносилась над опушкой леса. Цзиньлун примостился у дерева и наигрывал на флейте мотив, пришедший в голову во время очередного перехода. Его совершенно не интересовало, будут ли слушатели и что они подумают. Мечнику хватало Гао и Сяо, подмигивающих из-за деревьев со стороны серпа. Лули, примостившаяся рядом и обернувшаяся хвостом, казалось, думала о чем-то своем и вовсе не обращала на него внимания. Руки слушались плохо, и Цзиньлун решил, что будет практиковаться чаще.

Впрочем, занятие это ему вскоре надоело и он решил пройтись, пока всё вокруг еще не погрузилось в кромешную тьму. Военный лагерь жил своей обычной жизнью. В воздухе витал аромат походной кухни. Солдаты чистили оружие, штопали одежду или занимались хозяйством. Завеса застыла над ними, словно вылепленная из воска, и никто, казалось, не обращал внимания, как она играет кобальтом и сандалом. Цзиньлун, однако, залюбовался. Дым костров поднимался к небу, будто сам лагерь протягивал к нему свои призрачные пальцы. Где-то вдалеке запела птица, и вслед за этим звуком мечник услышал женские всхлипы.

Прислушавшись и оценив направление, Цзиньлун свернул в лес. Плакала Сяомин. Она сидела на земле, обхватив колени руками и пряча лицо в складках одежды.

– Что случилось? – спросил мечник, подойдя ближе.

– Н-ничего… – ответила Сяомин.

– Так не бывает, – усомнился Цзиньлун.

Она пожала плечами и громко вздохнула.

– С каждым днем мы все дальше от дома, и… вокруг столько крови и насилия. Я думала, что увижу мир, и я увидела его. Но он совсем не такой, каким я его себе представляла. В Вангджакуне прошла почти вся моя жизнь. Там я потеряла друга и… любимого. Но там я была своей, а здесь… теряю себя. Я не понимаю, зачем все это, не понимаю, как с этим жить. Раньше я воевала с отцом, но теперь вижу, что он был по-своему прав… Старался меня уберечь…

Цзиньлун подумал, что уже говорил ей это когда-то, но не стал напоминать, а лишь сдержанно кашлянул.

– А еще эти либеры… – продолжила Сяомин, вытирая слезы. – Иногда мне кажется, я совсем их не понимаю. Они живут не так, как мы, не так, как мы, носят одежду, иначе называют Светила, а мои поговорки остаются для них загадкой. Я сказала Гнею, что хотела бы, чтобы мой сын стал драконом, а тот решил, будто я хочу проклясть собственного ребенка. Для него дракон – символ хаоса, для меня – успеха и уважения. И в этот момент я подумала, что несу окружающим только боль. Моя мать погибла. За ней смерть забрала Юншена. Мы так и не знаем, что сейчас с Юйлуном… Может быть, я не умею больше любить?..

Сяомин замолчала, уставившись куда-то вдаль.

– Мудрецы говорят: только познав горечь, становишься лучшим из людей, – тихо произнес Цзиньлун, присаживаясь рядом. – Я понимаю твои чувства. Когда-то мне тоже казалось, что я несу людям только страдания.

Сяомин подняла заплаканное лицо:

– Ты? Н-но почему?

Некоторое время Цзиньлун молчал, разглядывая свои руки. Они были худыми и мозолистыми. Достаточно ловкими, чтобы играть на флейте, и достаточно сильными, чтобы управляться с мечом. Наконец, тяжело вздохнув, он решился.

– Это произошло очень давно. Тогда я был еще совсем маленьким. Родителей своих я не знал, а жил с учителем и тетушкой Джи. Как-то на нашу деревню напала банда разбойников. Учителя не было, тетушка спрятала меня в подвал, а сама осталась наверху, чтобы отвлечь бандитов. Один из них завалился в дом и начал угрожать тетушке Джи. Сидя в подвале, я наблюдал за этим через щели в досках. Когда он начал ее бить, я не смог оставаться на месте. Подхватил меч – уж не знаю, каким чудом он там оказался, – и вылез наружу. В удар я вложил все силы. Меч пронзил бандита насквозь…

Цзиньлун снова посмотрел на руки, словно кровь от того убийства все еще была на них.

– К сожалению, я ударил слишком сильно. Клинок пригвоздил к полу не только бандита, но и тетушку Джи… Тогда я понял, насколько тонка грань между самозащитой и убийством. И это понимание осталось со мной до сих пор. А вместе с ним невозможность что-либо изменить и вернуть к жизни тех, кто уже мертв. Как бы дороги они мне ни были. И как бы мне этого ни хотелось… Оставшихся бандитов распугали стражники, которых привел с собой учитель. Но никто из них не вернул мне женщину, которую я любил как мать…

Слушая Цзиньлуна, Сяомин пододвинулась и теперь, вероятно увидев горечь в глазах мечника, положила руку ему на плечо.

– Пролитую воду трудно собрать обратно, – сказал он, посмотрев ей в глаза. – Жизнь продолжается, как бы иногда это ни было тяжело…

– Но ведь ты не виноват в том, что произошло… – Глаза Сяомин оказались совсем рядом.

– Как и ты, – прошептал Цзиньлун севшим голосом. – Как и ты…

Крутившаяся рядом Лули залилась громким лаем.

***

Опять эта женщина все портит! Отвлекает Возлюбленного. Путает мысли. Плетет сети. Ведь не нужен ей! Зачем так смотрит? Зачем крутится перед ним? Зачем тянет к себе?

Заглядывала в глаза. Злилась. Бегала рядом. Лаяла. Пока не разошлись. Пока не остались вдвоем.

Ночь пришла быстро. Лежала в ногах. Слушала, как засыпает. Думала, как счастливы будут, когда все случится. Когда обретут полную силу. Примут свою Судьбу.

***

На Втором Обороте следующего дня армия снова остановилась. По войску поползли слухи, что разведчики обнаружили врага и генералы готовятся к новому сражению. Солдаты нервничали, проверяли оружие и подтягивали ремни доспехов. Прежде Цзиньлуну казалось, что войско императора – это огромная машина, в которой каждый знал свое место, теперь же он понимал, что это не так. Планы держались в тайне, а до простых офицеров доходило не так уж и много ценной информации.

Впрочем, у мечника были свои источники в лице Гнея Пинария и Веньяна. От них он знал, что цтеки перешли границу Семиградья, но никто не мог сказать, где сейчас их армия. Триумвир Кастор рассчитывал соединиться с легионом Бронзового Ворона, приобретя таким образом значительное численное преимущество над любыми силами, способными противостоять ему в окрестностях Фаля. Генерал Ли был недоволен, что с его мнением перестали считаться, но прямо пойти против приказа императора не осмеливался. Никто, однако, не ожидал, что битва может произойти так скоро.

К Третьему Обороту отряд Цзиньлуна наконец получил приказ. Им следовало помочь в возведении укреплений вокруг обоза: по-видимому, Кастор решил занять оборонительную позицию. Цзиньлун донес приказ до десятников и разлегся на одной из телег с сеном. Конечно же, чтобы удобнее наблюдать за ходом строительных работ. Отсюда, с высоты, он с удовольствием разглядывал уходящее вдаль ржаное поле, залитое вечерними лучами Гао и Сяо, и передвигавшиеся по нему массы людей. Легионы Медной Совы и Железного Аиста заняли центр и правый фланг, а кайанская конница прикрывала их слева. Поле было достаточно большим, чтобы вместить всех этих людей, но края построения упирались в лес, отчего армия казалась зажатой в тиски.

– Не нравится мне это, Лули, – сказал мечник лисе, которую усадил на стог сена рядом с собой. – Ой не нравится.

Лули неопределенно мотнула хвостом и, принюхиваясь, вытянула шею.

– Смотрю, и тебе не по себе, – кивнул Цзиньлун. – Ну да мы люди маленькие, повлиять на это не можем. Наше дело рыть рвы да затачивать колья. А раз работа идет, то все, что возможно, мы сделали. Правильно рассуждаю?

Лиса тявкнула, соглашаясь.

– Но постой-ка… Кто это к нам пожаловал?

Со стороны леса к отряду Цзиньлуна ехала целая делегация. Среди прочих мечник узнал учителя, Дэмина и Сяомин. Скатившись с сена, Цзиньлун поправил одежду и приветливо улыбнулся.

– Эту ночь мы проведем с тобой! – обрадованно выкрикнул Дэмин вместо приветствия. – Как в старые добрые времена!

– В самом деле? – обрадовался мечник. – Но что случилось?

– Гней не хочет оставлять нас в лагере одних, – ответила Сяомин.

– Он не доверяет своим солдатам? – Цзиньлун поднял брови.

– Доверяет, но тебе доверяет больше, – усмехнулся Веньян.

– Так это вы подстроили, учитель?

– Можно и так сказать. – В глазах Веньяна сверкнул огонек. – С нами сын Кастора, благородный Луций Пинарий. Триумвир согласился с тем, что рядом с тобой нам всем будет безопаснее.

– Удивительное доверие… – хмыкнул Цзиньлун.

Мальчишка был ему по плечо. Его левый глаз закрывала повязка, но правый смотрел с таким вызовом, а поза была наполнена таким превосходством, что мечник и без подсказки учителя признал бы в нем аристократа.

– Честно говоря, я не понимаю, к чему все это, – сказал Луций. – Лагерь Железного Аиста укреплен куда лучше. А здесь, похоже, солдаты сами не очень хорошо понимают, что делают.

Он придирчиво оглядел строительные работы, и Цзиньлун почувствовал некоторое смущение за своих подчиненных, которые с усердием вкапывали колья и рыли ров неподалеку.

– Не обо всем стоит судить по внешнему виду, – попробовал сгладить он ситуацию.

Луций перевел взгляд на мечника. Его единственный глаз смотрел без всякой насмешки.

– Похвально, что вы заступаетесь за подчиненных, но я говорю о фактах. Инженерное искусство легионеров еще никому не удалось обойти. Впрочем, мой отец очень редко совершает ошибки. И раз он считает, что в этом есть смысл, так тому и быть.

Цзиньлун поймал себя на мысли, что Луций держится совсем как взрослый. Похоже, он был умен не по годам и вполне мог бы вести философские споры.

– Цзиньлун, – перехватил инициативу Веньян, – подскажи, где поставить палатки, и мы вернем тебе возможность заниматься своими непосредственными обязанностями.

Мечник почесал затылок и с важным видом наугад ткнул пальцем куда-то в сторону леса:

– Думаю, там вам будет более чем удобно.

Откланявшись, он развернулся и пошел в сторону своих новобранцев, насвистывая нескладную мелодию, полностью довольный собой.

***

Что-то тревожило Возлюбленного. Чувствовал недоступное обычным людям. Ходил между новобранцами и вглядывался в даль. Словно ожидал чего-то.

Враг рядом. Но она не слышит запахов. Не гудит земля от топота копыт. Не взлетают из травы испуганные птицы. Не происходит ничего, что обычно предшествует битве.

Тявкнула. Пробежалась влево. Вправо. Размяла мышцы. Сбросила напряжение. Может, отсутствие знаков означает, что ничего не произойдет?

***

Отблески костра освещали лица собравшихся. Дэмин помешивал что-то в котле, Сяомин напряженно накручивала волосы на палец, Веньян наблюдал за искрами, то и дело вылетавшими из огня, Луций рисовал что-то на земле палочкой, а сам Цзиньлун поглаживал Лули, улегшуюся у его ног и требовавшую ласки.

– Какие новости, учитель? – спросил мечник, желая поддержать разговор.

– Разведчики сообщили, что враг близко. Но плохо не это. Похоже, цтеки захватили Фаль. Сведения противоречивые, и мы не можем понять, как им это удалось. Все же город неплохо укреплен, и любой армии понадобилось бы время, чтобы взять его штурмом.

– Может быть, культисты сами его сдали? – предположил Цзиньлун.

– Зачем бы им это?

– Затем же, зачем Кастор отдал Кайану Кадуций. Ищут союзников.

– Это возможно. Хотя и маловероятно. Отношения с цтеками всегда были слабым местом политики доминусов.

– Отец в это не верит, – вставил слово Луций. – «Слабое место» – это очень мягко сказано. Легион Бронзового Ворона уже несколько столетий отбивает нападения цтекских вождей.

– Что же тогда? – спросил Цзиньлун.

– Это нам еще предстоит узнать, – ответил Веньян. – Так или иначе, но дальше идут сплошные леса, и Кастор решил встречать цтеков здесь. Он хочет использовать мощь кайанской кавалерии в открытом поле. Разумное решение.

– Если вообще разумно устраивать битву… – проговорил Дэмин, отвлекшись от ужина.

– Что ты имеешь в виду? – обратился к нему мечник.

– Если Фаль захвачен, что нам даст победа? – вопросом на вопрос ответил тот. – А если мы проиграем? Я слышал, цтеки обожают биться в лесах…

– Кастор не хочет терять время, – сказал Веньян. – Раз уж мы здесь, он считает возможным рискнуть. Его легаты с ним согласны. Как и большинство трибунов.

– Ох уж эти вояки, – Дэмин покачал головой. – Им только дай повод устроить сражение.

– Кастор куда больше политик, чем генерал, – не согласился Веньян. – Он думает масштабами всей кампании. Пока генерал Ли здесь, у триумвира есть шанс. И он хочет его использовать. Как говорят мудрецы, благоприятная возможность, раз упущенная, исчезает навсегда.

– И они же говорят: в погоне за быстрой выгодой забываешь о большой справедливости, – парировал Дэмин, но, похоже, смутившись, продолжил: – Впрочем, кто я такой, чтобы обсуждать решения сильных мира сего. Разве может травинка судить о дереве, достигающем Завесы?

Веньян усмехнулся и покачал головой. Цзиньлун подумал, что Дэмин и учитель похожи. Оба могли вспомнить цитаты на любой случай жизни. И как уже не раз убеждался мечник, хотя каждая из них и содержала крупицу мудрости, многие прямо противоречили друг другу. А значит, спор при желании обеих сторон мог бы продолжаться вечно.

– Что слышно с других краев Семиградья? – решил сменить тему Цзиньлун.

– Не так уж и много, – ответил учитель. – Все замерло, словно готовится к непогоде. Император удерживает Кадуций и хочет атаковать Патеру. Гуддары разбиты и отступили к Серым горам. Альмауты закрепились в Факсе, и вряд ли мы сможем с ними договориться.

– Почему вы в этом так уверены, дагэ?

– Всем известно: многие альмаутские семьи тесно связаны родством с главами Культов.

– Но разве наша аристократия столетиями не отправляла своих сыновей учиться в аль-Джами? – вмешался Луций.

– Вы правы, маленький господин, но одно дело учиться, а другое – заводить семью. Либерская аристократия в этом отношении очень консервативна. Ни один отец не пожелает своему сыну жениться на женщине из Пустыни.

– Чем же они так плохи? – не унимался Луций.

– У альмаутов своеобразные представления о браке, чуждые и либерам, и кайанцам. Их понимание семьи так же эфемерно, как вечерний туман над рекой.

– Почему же тогда на это идут культисты?

– Все они – выходцы из народа, а народ, как известно, не так требователен в своем выборе. Даже позолоченная, чесночная шелуха покажет свою суть.

Сяомин взглянула на Веньяна с неодобрением, видимо приняв его замечание на свой счет. Учитель кашлянул и добавил:

– Должен признать, мое сравнение было неуместным. Так говорят те, кто плохо знаком с народом. Нефрит без огранки не станет драгоценностью, это, пожалуй, верно. Но верно и то, что не только происхождение определяет качества человека. Ведь и лотос появляется из обычной воды.

Веньян уважительно склонил голову, а Сяомин зарделась. В свете костра она была очень красива. Безупречно гладкая кожа цвета слоновой кости, лишь едва скрывала румянец, темные прямые волосы падали на плечи, изящные брови, похожие на молодые побеги бамбука, оттеняли миндалевидные глаза. В каждом ее жесте чувствовалась та естественная грация, которую не даст никакое воспитание – только внутренняя гармония и чистота души.

Сидевшая у ног мечника лиса подскочила и громко залаяла. Вслед за этим лаем со всех сторон начали доноситься тревожные возгласы.

– Началось… – тихо проговорил Веньян, поднимаясь со своего места.

***

Как? Как подобрались так близко? Почему ничего не заметила? Не смогла предупредить? Ошибка может стоить жизни. Война не прощает неосторожности.

Испуганные духи огня взметнулись над костром. С громким лаем понеслась к ближайшим деревьям. Быстрее. Быстрее. Встретить врага лицом к лицу. Оглянулась. Возлюбленный задержался. Созывает десятников, отдает приказы. Бессильно зарычала, чувствуя приближение опасности.

Громкий рык раздался над лесом. Пригляделась. Из темноты смотрели холодные, злые глаза.

***

Цзиньлун отдавал команды не думая. Собраться вместе. Построиться. Поднять оружие. Прикрыться щитами. Создать оборону, а потом уже решать, что делать дальше.

Никогда прежде он не руководил в бою. Им вело какое-то внутреннее чутье. Внезапное осознание, что сейчас нужно так, а не иначе. Испуганные новобранцы спотыкались и делали все неуклюже, словно в первый раз взялись за копья. Со всех сторон доносились крики. Вдалеке послышался звон оружия.

Зверь выскочил из леса прямо напротив костра. Где-то за спиной вскрикнула Сяомин. Цзиньлун выхватил меч и выпрыгнул из строя навстречу огромному пятнистому тигру, словно явившемуся из древних легенд и превосходившему размерами любого коня. Из-под лап зверя вынырнула Лули и, поджав хвост, юркнула в кусты. Чудовищный зверь замешкался, но его следующий прыжок тут же показал мечнику, что бой не будет простым. Вздутые мышцы придали телу ускорение, из-под огромных когтей полетели клочья земли. Клинок в руках Цзиньлуна завибрировал, напоминая о Джаохуа. Отпрыгивая в сторону, мечник рубанул куда-то за шею, но лишь едва задел шкуру. Зверь пронесся дальше и врезался в новобранцев, раскидывая во все стороны части человеческих тел. Строй сломался, и за ним Цзиньлун увидел испуганные лица Сяомин и Луция. Перед ними, прикрывая их большим животом, стоял Дэмин, выглядевший карликом на фоне гигантского тигра.

В бок зверю ударили копья, и он завертелся на месте, кроша все вокруг. Мечник рванулся вперед, чувствуя сопротивление связок. Он сокращал дистанцию, видя, что с каждым шагом падает новый солдат. Огромный тигр снова обратил внимание на Дэмина, но тут между лап возникла рыжая тень. Смелая Лули, как могла, пыталась его задержать. Это дало Цзиньлуну еще несколько мгновений.

«Бей! Сейчас!» – услышал он в голове, а ноги уже взлетели над землей.

Клинок просвистел, рассекая воздух, и без сопротивления погрузился в тело. Цзиньлун приземлился. С меча стекала черная капля крови, а у ног валялась отрубленная человеческая голова. Зверь оказался оборотнем.

Битва, однако, не утихала. Наоборот, со всех сторон доносились оглушающие звуки, мимо пронеслось несколько всадников, а из леса навстречу новобранцам выскочили одетые в шкуры воины, потрясавшие странным оружием. В трепещущем свете костров мечник различил, что это смертоносные клинки с черными лезвиями, вставленными в деревянную основу. В них не было гибкости бамбука, но чувствовалась жесткость камня, неумолимого, как горная лавина. Один из воинов оказался совсем близко, и в краткий миг, когда пламя костра вспыхнуло ярче, Цзиньлун разглядел жуткий оскал зазубренного края, который, казалось, жаждал вонзиться в его плоть. Мечник отвел удар и отскочил в сторону.

Солдаты падали слева и справа, он старался уворачиваться и направлять противников на кайанские копья, но в этой суматохе долго так продолжаться не могло. Каждый живой враг нес смерть его новобранцам. Кровь темной массой застилала траву под ногами. На мгновение взгляд Цзиньлуна задержался на удивленном лице молодого кайанца. Цтекский клинок лишил его кисти, и теперь из обрубленной культи пульсирующей струей вылетала темная бордовая жидкость. Цзиньлун увернулся от очередного меча, мгновенно сократил дистанцию и ударил нападавшего обухом в висок. Тот обмяк, но на его месте тут же возник новый облаченный в шкуры воин.

«Чего ты медлишь, Хранитель?» – раздалось в голове у мечника.

Цзиньлун парировал удар, направляя меч в сторону, и слегка подтолкнул цтека. Тот упал, и через мгновение его пронзило кайанское копье. Державший его новобранец сделал шаг вперед и тут же опустился на колени, выпучив глаза и прикрывая рукой рану на шее.

Перед мечником возник новый цтек, с размалеванным краской лицом. Гримаса ярости перекосила губы, а в глазах застыла жажда крови. Цзиньлун блокировал удар, второй, но враг был слишком хорош, а пространства вокруг не хватало, чтобы обезоружить его, не причиняя вреда. Один из солдат резким выпадом отвлек внимание цтека на себя. Тот развернулся и занес меч. Цзиньлун мгновенно понял, что солдат сейчас будет мертв. Вчерашний крестьянин не смог бы противостоять ярости этого воина. Тело Цзиньлуна выстрелило вперед быстрее, чем он смог осознать происходящее. Клинок погрузился в спину нападавшего и едва не задел новобранца, выйдя с противоположной стороны. Будь движение мечника менее экономным, пострадали бы оба. Но эту ошибку Цзиньлун не повторит никогда.

«Хорошо-о-о! – услышал мечник на самом краю сознания ехидный голос Джаохуа. – А теперь покажи им, на что ты в действительности способен, пока не стало слишком поздно!»

Вокруг продолжалась кровавая бойня. Новобранцы падали один за другим, а за их спинами стояли близкие: Дэмин, сжавший зубы и готовившийся отдать жизнь подороже, Сяомин с раскрасневшимся от страха лицом и маленький Луций, уже подхвативший чей-то меч и деловито взвешивавший его в руке. Туда, к ним, уже пробивались четверо цтеков.

Цзиньлун отбил новый удар. Рядом промелькнула рыжая тень и бросилась атакующему под ноги. Воин поскользнулся и напоролся на клинок Цзиньлуна. Струя крови ударила бы ему в лицо, но он уже сместился и двигался дальше. В этот раз клинок разил без пощады, коротко и точно, делая только те движения, которые были необходимы, чтобы забрать жизнь. Одну. Вторую. Третью. Смертям не было числа, а он не чувствовал сожаления. Напротив. Внутри загорелась жажда. Жажда мести. Чувство, которое он не испытывал очень давно. Возможно, с того самого дня, когда его меч забрал жизнь тетушки Джи. Женщины, которую он очень любил.

***

Наконец-то! Наконец-то Возлюбленный проснулся! Проснулся от сна, в котором пребывал все это время. И нет врага, способного противостоять его оружию.

Как невероятен в этом танце смерти. Как совершенны движения. Словно вихрь. Неостановим и беспощаден. Клинок – нечеловечески быстр. Разит врагов. Не оставляет шансов.

Что могут простые смертные против этой силы? Что могут перед тем, в чьих жилах – кровь древних правителей.

Падают листья. Тают росой. Рассыпаются пеплом пред дыханием молодого дракона.

***

Та ночь принесла много смертей. Наутро полоса леса, где держали оборону кайанские и либерские воины, оказалась залита кровью, словно в земле вдруг открылись родники, хранящие в себе живительные силы самой природы. Союзники были разбиты и отступали теперь вглубь Семиградья, к реке Ферум, которая совсем недавно пропустила их к Фалю.

Цзиньлуну и его новобранцам удалось остановить цтеков, но многим повезло гораздо меньше. Воины Течуакана обошли армию союзников и атаковали со стороны леса, лишив кайанскую кавалерию преимуществ и вынудив легионеров, попытавшихся контратаковать, сражаться не в плотном пехотном построении, а в рассыпном строю. Заманив либеров в лес, цтеки обрушились на их лагерь, и только ценой многих жизней Кастор Пинарий смог сохранить малую часть обоза.

Это было поражение, в котором сошлись воедино множество факторов: неверная оценка сил и тактического мастерства цтекских военачальников, излишняя самоуверенность союзного командования и роковое решение разбить лагерь слишком близко к кромке леса. На руку врагам сыграла и темнота. Их привыкшие к лесным тропам разведчики бесшумно провели через чащу ударные отряды, атаковавшие так неожиданно, что это позволило выиграть инициативу. Вернуть ее союзники оказались бессильны.

Слава о кайанском офицере, в одиночестве сдерживавшем толпы врагов, быстро разлетелась по войску. О Цзиньлуне с трепетом шептались новобранцы, о нем говорили центурионы, а Кастор Пинарий с той кровавой ночи желал, чтобы мечник присутствовал на каждом военном совете. Генерал Ли, однако, Цзиньлуна, казалось, невзлюбил и всякий раз поглядывал на него с легким негодованием: где это видано, чтобы младшие офицеры имели право голоса среди столь благородных мужей? Не помогал и авторитет учителя. С каждым днем генерал все чаще ставил под сомнение его решения и всеми силами старался вернуть власть над кайанской армией в свои руки.

На одном из советов подняли вопрос о том, что делать дальше и какова роль кайанской армии в планах Кастора Пинария.

– Мы планируем выдвигаться в сторону лиры, – заявил триумвир. – Я получил известие от легиона Бронзового Ворона. Их выдавили из-под Фаля, и они двигаются к реке Ферум. На том берегу мы сможем соединиться, чтобы вместе выступить к Лираму. Возможно, это наш последний шанс получить преимущество в этой войне. Если армия императора сможет захватить Патеру, а мы сохраним контроль над Гастой, дела наши будут не так уж и плохи.

Присутствующие согласно закивали. Казалось, даже генерал Ли не был против этого плана. Вероятно, его радовала возможность оказаться поближе к своим. Вперед, однако, выступил Веньян:

– Правильное решение, триумвир, и вам нужно поторопиться. Если верить имеющейся у нас информации, культисты сдали гуддарам Патеру и армия последних теперь тоже движется к Лираму. Преимущество будет за тем, кто окажется быстрее.

Кастор Пинарий кивнул, похоже, для него это не было новостью.

– Однако, – продолжил Веньян, – нам следует учитывать слухи из Виджы. Гасте не выстоять, если виджайцы атакуют ее в полную силу. Сейчас под Гастой два легиона, и их будет недостаточно, чтобы отбить нападение. Если Гаста падет, это подставит под удар Кадуций, поскольку император уже выдвинулся к Патере, желая воспользоваться удобным моментом и занять город, пока армия гуддаров его покинула. Я бы рекомендовал отправить генерала Ли к Гасте для усиления местного контингента.

На лице генерала Ли отразилось явное недовольство.

– Может быть, хватит нам раскидывать силы по десятку направлений? – сказал он.

– Не забывайте, генерал, что решение сейчас принимает триумвир Кастор, – отступил Веньян, оставляя военачальников сверлить друг друга глазами.

На несколько мгновений повисла напряженная тишина.

– С точки зрения всей кампании дагэ Веньян прав, – проговорил наконец Кастор. – Победа куется не здесь и сейчас, но во всем Семиградье. Генерал Ли, есть ли у вас конкретные возражения?

Генерал нахмурился еще сильнее, на щеках заиграли желваки. На какое-то мгновение Цзиньлуну показалось, что он хочет что-то сказать, но тот только покачал головой.

– Хорошо, – продолжил Кастор. – Стало быть, решено. Трех легионов, даже потрепанных, нам должно вполне хватить под Лирамом. Мы ошиблись, выбрав Фаль целью, но кто мог подумать, что цтеки так быстро захватят город и будут столь успешны в столкновении с нашими основными силами? Во всяком случае, нам удалось сохранить часть армии и руки у нас пока еще развязаны для активных действий. Будем надеяться, что в этот раз Магна и Моди окажутся на нашей стороне.

***

Выбрали Гасту. Город Копья. Хорошо. Ближе к Кадуцию. К тому месту, где следует быть. Судьба ведет к цели. Страж должен быть у Башни. Даже если ее больше нет. Так заведено. Так предначертано. А значит, так и будет.

Радостно закрутилась на месте. Рыжий хвост замелькал языком пламени. Тявкнула. Негромко, но чтобы услышал Возлюбленный. Повернулся. Посмотрел в глаза. Улыбнулся. Чувствует то же, что и она. Знает свою Судьбу.

Как же хочет обнять его. Прильнуть кожей, а не шкурой. Обвить руками и не отпускать, пока не получит все, о чем так давно мечтает.

***

Третий день лил дождь. Дороги размокли, и солдаты понуро брели вперед, с трудом передвигая ногами. Мрачная Завеса опустилась на землю густым туманом, а Гао и Сяо висели над головой размытыми пятнами, очертания которых едва можно было различить. Вымокшая насквозь одежда потяжелела и не давала согреться. Привыкший к странствиям Цзиньлун не обращал на это внимания, но остальным приходилось несладко. Они шли в верховья реки Ферум и скоро должны были достигнуть ее левого притока – Купрума, перейти его вброд и свернуть в сторону Гасты.

Гней Пинарий каким-то чудом уговорил Кастора отправить его вместе с кайанцами, и теперь трибун и десяток легионеров, которых он взял вместе с собой, ночевали с новобранцами Цзиньлуна. Дэмин с Сяомин тоже все время были рядом, отчего Лули периодически устраивала сцены ревности даже там, где мечник не давал никакого повода. Присоединился к компании и Веньян, конфликт которого с генералом Ли стал только сильнее после того, как они разделились с Кастором Пинарием. Вся эта разношерстная компания тем не менее отлично проводила время по вечерам, прячась от дождя в офицерской палатке Цзиньлуна.

До вечера, однако, было еще далеко, и они продолжали идти вперед. Где-то по левую руку показалась либерская деревня. Авангард войска давно уже оставил ее за спиной и теперь там орудовали отряды, собиравшие реквизицию. Чем ближе они подходили, тем несчастнее становилось лицо Сяомин и напряженнее – Дэмина. Оба они очень болезненно воспринимали любую несправедливость, а уж этот армейский обычай и подавно.

– Нас учили, что самое ценное – народ и его проблемы, – сказал Дэмин. – И что же? Нужды армии оказались важнее…

– Война несправедлива, – согласился Веньян. – Но сейчас мы боремся за будущее каждого жителя Империи. Как говорят испокон веков, либо жезл победит щит, либо щит одолеет жезл. Третьего не дано.

– И история простит нам эти зверства? – Дэмин не готов был уступать.

– Только если в итоге мы выиграем войну. – Веньян пожал плечами. – Как известно, победитель становится императором, и лишь проигравший слывет разбойником…

– Какие ужасные вещи вы говорите, – вмешалась Сяомин.

– Возможно, – кивнул Веньян, – но именно так обычно и бывает. Я не знаю исключений, чтобы сомневаться в этом. Хотим ли мы, я, генерал Ли или благородный Кастор Пинарий, всех этих ужасов? Нет. Но есть ли у нас выбор?

– Выбор есть всегда, – пробурчал Дэмин.

– И какой же у нас выбор? Оставить солдат голодными, потерять Гасту, Кадуций, а затем, когда Завеса уменьшится, погибнуть за Стеной под палящим светом Гао? Не только нам с вами и солдатам, но детям, женам, старикам… Я не хотел бы такой судьбы народу Кайана.

– И все равно это воровство! – Сяомин поджала губы.

– Воровство, но не убийство. Взвесив все за и против, выбирай меньшее бремя…

Цзиньлун уже понял, что спор этот мог продолжаться еще долго. Ему стало скучно, и он ускорился, чтобы взглянуть на деревню поближе. Его внимание привлекли солдаты, которые тащили не тюки с зерном и сеном, а какого-то человека в странной одежде. Оказавшись еще ближе, он понял, что это альмаут. Ему вспомнилась встреча с воинами Пустыни под стенами Скутума, и он решил разузнать, куда его тащат.

– Эй, родимые, куда вы его? – спросил мечник, поравнявшись с солдатами.

Те хотели было огрызнуться, но, поняв, что перед ними офицер, недовольно ответили:

– Странный он какой-то, похож на дезертира, хотим показать кому следует.

– Ну так вот он я, как раз тот, кто вам нужен, мне и показывайте, – усмехнулся Цзиньлун, ничуть не растерявшись.

Солдаты подозрительно смерили его взглядом:

– Ну тык, у нас другой приказ-то.

– Тык-мык, – передразнил мечник и, не обращая больше внимания на солдат, обратился к альмауту: – И кто ты такой будешь?

Альмаут выглядел ослабшим. В то же время взгляд его оставался цепким, и на Цзиньлуна он смотрел без капли страха.

– Меня зовут Гасик, – наконец сказал альмаут. – Гасик из аль-Харифа.

***

Воин Пустыни? Опять? Что делает здесь, так далеко от Факса?

Мир уменьшился, сжался до Семиградья. Как когда-то очень давно. В те времена, о которых мало кто помнит. Тогда у Лирама встречала виджайцев, а стимийцев – под стенами Гасты.

Принюхалась. Не боится. Прошел через смерть. Сильный, должно быть, воин. Если сохранил рассудок. Таких следует опасаться. Когда они – твои враги. Этот не враг, но и не друг. Альмауты поддерживают доминусов. Но хотят того же, чего и кайанцы. Найти свое место в мире. Потеснить либеров, чтобы жить.

Тявкнула. Подошла ближе. Потерлась о ногу.

***

Лули, похоже, альмаут понравился, и Цзиньлун решил реквизировать его у отряда реквизиции. У кого лицо толще, тот больше съест. Ведь так?

– Я его забираю, – не моргнув глазом сказал мечник. – Спасибо за службу, родимые, дальше я сам.

Солдаты опешили. Спорить с офицером было чревато, но они явно рассчитывали перед кем-то выслужиться, доставив ценного языка.

– Все, все, вы свободны. Идите. – Цзиньлун широким жестом отправил солдат на все шесть сторон.

– Н-но, мы… – запротестовали те. – Доставить же надо. Сопротивляться начнет.

– Со мной не начнет. – Цзиньлун отмахнулся и потащил альмаута за собой.

Сзади раздалось еще несколько возгласов, но он сделал вид, что не слышит. Наконец они отошли достаточно далеко и оказались в окружении новобранцев. Те немного покосились на незнакомца, но без приказа вмешиваться не стали: с ними и так уже ехали либеры Гнея Пинария, а все варвары, как известно, на одно лицо.

– Ну рассказывай, Гасик из аль-Харифа, как тебя сюда занесло, – приветливо начал Цзиньлун.

Альмаут вскинул голову:

– Я руководил охраной посольства аль-Харифа, оазиса, что за Красными горами.

– И что же посольство аль-Харифа делало в Скутуме?

– Не в Скутуме, в Факсе. Но какова была цель, мне не известно. Я воин, а не дипломат. Когда начались волнения, нам пришлось бежать, но я отстал от своих.

Цзиньлун недоверчиво посмотрел на альмаута. Что-то подсказывало ему, что тот недоговаривает.

– И как же ты отказался здесь? – спросил мечник. – Насколько мне известно, Пустыня в другой стороне от Факса.

Альмаут усмехнулся.

– Честно говоря… я не очень помню, что происходило дальше. В бреду мне снился полет под самой Завесой, словно мой дух несся над землей на невероятной высоте. Я видел все Семиградье, от гор до гор, и столпы пыли, поднимавшиеся от падения Башен. Очнулся я в окрестностях Фаля. Обессилевший и еле живой…

– Чудно… – протянул Цзиньлун, ничуть не поверив в сказанное.

Лули, однако, залаяла, всем видом сообщая, что она не сомневается в словах альмаута. Мечник почесал затылок и спросил:

– Что же было дальше? Почему ты не вернулся в Факс?

– Я вернулся. Но долг требовал от меня присоединиться к каравану Амаля аз Фареха. Я выехал за ним, и чем ближе к Скутуму, тем настойчивее предки говорят, что встречу его у подножия Башни Щита…

Имя Амаля аз Фареха показалось Цзиньлуну смутно знакомым. Где он мог его слышать? Мечник напряг память. Битва под Скутумом. Кажется там. Точно там! Вот уж чудно, мир действительно мал! Цзиньлун смерил альмаута взглядом с ног до головы. Тот едва держался на ногах. По всей видимости, его одолевала усталость.

– Пойдем-ка, – сказал Цзиньлун. – В твоем состоянии лучше ехать на телеге. У моего отряда есть парочка. Найду тебе там место.

– Но мне не нужно в ту сторону… – попробовал воспротивиться альмаут.

– Послушай, у тебя не так много вариантов. Либо ты составишь мне на какое-то время компанию, либо кто-то другой решит, что ты – ценный военнопленный. Или не очень ценный. В зависимости от настроения. Все же Кайан и Пустыня нынче по разную сторону баррикад. Я не выбирал становиться для тебя врагом. Ты мне даже нравишься. Но все, что я могу прямо сейчас, – скрасить твой путь до ближайшей ночевки. Понимаешь, о чем я? А?

Цзиньлун хитро прищурился. Альмаут взглянул на него, кивнул и ответил:

– Будь по-твоему, но как мне тебя звать?

– Лю Цзиньлун, к твоим услугам. Полезай на повозку, я устроюсь рядом, и ты расскажешь мне, как живут за Красными горами. Всегда мечтал там побывать, но как-то ноги не доходили.

Гасик из аль-Харифа залез на повозку, откашлялся и начал рассказывать о земле, где вместо лесов – голые песчаные дюны от горизонта до горизонта, где нет деревень и фермерских хозяйств за пределами оазисов, где люди приспособились жить, ежедневно спасаясь от жары и жажды, где прошло все его детство и где осталась женщина, которую он любил втайне от своего лучшего друга. Каждый раз, когда речь заходила о ней, казалось, Гасик терял всю уверенность и превращался в мальчишку, который едва отпраздновал свое совершеннолетие:

– Видел бы ты ее глаза! Два совершеннейших джахарита из сокровищницы аль-Джами! Я пытаюсь ее забыть, но не могу. Я знаю, что она любит Амаля. И я хочу для них счастья… Но если честно, то кажется, что не вполне искренне. Любил ли ты когда-нибудь, Цзиньлун?

– Ну и вопросы… Думаю, да.

Мечник бросил взгляд на Лули. Лиса, лежавшая у него в ногах, напряженно повела ушами.

– А я точно любил. И продолжаю любить, хотя она оскорбила меня и никогда уже мы не будем вместе. Но разве можно приказать себе кого-то забыть, даже если воспоминания вызывают сильнейшую боль?

Гасик из аль-Харифа опустил глаза. Он не ждал ответа и погрузился в себя. В историю, о которой Цзиньлун знал так мало, но которая даже в таком, обрезанном виде вызывала у него сострадание. Ведь разве кто-нибудь хоть раз не был не любим? Не чувствовал то, о чем рассказывал этот альмаут, решивший вдруг открыться совершенно незнакомому человеку?

***

Спала плохо. Напряженно прислушивалась. Вглядывалась в кромешную темноту. Возлюбленный не стал караулить воина Пустыни. Дал тому шанс сбежать. Нет, не по оплошности. Так и задумал. Ради шутки? Или слушая голос Судьбы?

Не стала вмешиваться, лаять и предупреждать. Пусть уходит. Кто знает, не станет ли враг другом спустя несколько декад? Союзы рушатся и создаются. Тем проще, чем больше крови вокруг.

Что-то опять приближалось. Большое и могучее, словно наводнение в долине Дахэ. Новая сила вступала в игру. Та, что раньше держалась в стороне. Наблюдала и выслеживала. Строила планы. Но теперь была готова. Готова не хуже цтеков, которые переиграли и либеров, и кайанцев.

Ждать больше нельзя. Сильнее прижалась к Возлюбленному. Пусть чувствует тепло. Пусть чувствует желание и страсть. Каждую клеточку тела. Каждую часть души. Пусть проснется. Время пришло.

***

Цзиньлун открыл глаза посреди ночи. Свет одинокого бумажного фонарика, стоявшего на его офицерском столе, едва разгонял темноту палатки. Прямо перед лицом возникла лисья морда. Он потянулся, чтобы погладить Лули по холке, но замер, уставившись на ее зрачки. Издалека донеслись приглушенные звуки лагеря.

Как тогда, у ручья, он не мог отвести взгляд. Он погружался в ее глаза, словно в бесконечный колодец, на дне которого просыпалось что-то, чего он еще не мог понять. Что-то страстное и желанное. Что-то, что заставляло сердце стучать быстрее. Что-то, чего, как теперь казалось, он ждал всю свою жизнь.

Его взгляд поплыл и затуманился. Дыхание сбилось. Когда он снова смог вдохнуть, руки Лули уже оплетали его шею, а губы горячими поцелуями касались щеки. Он потянулся к ней, она тихо застонала, отдаваясь его прикосновениям. Длинные рыжие волосы взлетели вверх, звякнул бронзовый медальон, а Цзиньлун замер, любуясь совершенным лицом и изгибами идеального тела. Она начала медленно двигаться. У него зашумело в ушах.

Порыв холодного ветра ворвался в палатку и загасил бумажный фонарик. Цзиньлун больше не видел ее, но ему было и не нужно. Опьяняющий запах жасмина и прикосновения шелковой кожи заставляли гореть изнутри. Он чувствовал то, чего не испытывал никогда прежде.

В полной темноте ощущения обострились до предела. Они стали ее ощущениями и слились с ними в единое целое. Он уже не понимал, где его вздох, а где ее. Где заканчивалась его кожа и начиналась ее грудь. Где его страсть перетекала в ее желание. Казалось, их мысли переплелись так же, как и тела, стирая границы между «я» и «ты». И в этом слиянии он чувствовал ее наслаждение как собственное, ощущал каждую волну удовольствия, прокатывающуюся по телу. Растворялся в ней. Становился ее частью.

Грань между реальностью и иллюзией стерлась. Он словно парил над землей, удерживаемый ее объятиями, а она сама держалась лишь на его руках. Время потеряло смысл. Пространство свернулось в точку.

***

Как долго ждала этого. Как мечтала во снах. Вкладывала в движения всю любовь. Всю нежность. Все томление бесконечных ночей, когда Возлюбленный был рядом, но связь еще не достигла пика.

Ощущала трепет. Прикосновения сильных рук. Удары по бедрам. Жар внизу живота. Стонала. Сливалась в очередном рывке. Рычала и плакала одновременно. Была сверху и снизу. Вела за собой и следовала по пятам.

Отныне могут быть вместе. Будут спать каждую ночь. Встанут плечом к плечу на поле боя.

Возлюбленный проснулся.

Проснулась и она.

***

Армия генерала Лю подошла к Гасте в начале Второго Оборота. Гао и Сяо висели над Завесой, окрашивая ее отдельные клубы в лазурит и киноварь. Под стенами города разместились лагеря двух легионов – Оловянного Сокола, выбитого культистами и альмаутами из-под Факса, и Латунного Лебедя, базировавшегося в Гасте с начала восстания. Ходили слухи, что многочисленное войско виджайцев, давних противников Кайана, никогда не вмешивавшихся в дела Семиградья, зашло за Одинокие горы и теперь двигалось в сторону Гасты, сжигая на своем пути беззащитные либерские деревни. Полководцы Триумвирата решили не выступать навстречу, а дождаться союзников, чтобы поднять шансы на победу. Особого страха, однако, и без того никто не испытывал: в либерских летописях содержались многочисленные упоминания легких побед над армией Виджы. Поэтому и запирать войско в городе легаты не стали. Разве не в чистом поле следует встретить врага, которого ты не боишься?

Цзиньлун издалека наблюдал за тем, как новобранцы устанавливают палатки. Лули нежилась поблизости, раскинув рыжие волосы по зеленой траве и не стесняясь собственной наготы. Когда рядом были чужие люди, она все еще пряталась за обличьем лисы, но наедине чаще представала перед ним так. Кажется, ей нравилось, как пристально разглядывал он изгибы ее тела и как это пробуждало в нем животные инстинкты. Он хотел найти для нее какую-то одежду, но она отказалась, сказав:

– Подожди немного. Лишнее. Пока слишком слаба.

Цзиньлун, пожав плечами, не стал спорить. В конце концов, ему нравилось то, что она ему время от времени демонстрировала.

Исчезновение Гасика из аль-Харифа ничуть его не беспокоило. Мечник и сам предложил бы альмауту бежать. Он не считал его врагом и даже, скорее, испытывал симпатию. В воине чувствовались отвага и мастерство, которые Цзиньлун не мог не уважать. Им не довелось скрестить оружие, но каждое движение Гасика говорило, что тот знает, с какой стороны браться за саблю. Некоторое время мечник раздумывал, зачем их свела Судьба, но потом плюнул на это занятие и выбросил его из головы. Как говаривал учитель, все прояснится в свое время. Так зачем утруждать себя бесполезными мыслями?

Через некоторое время гонец принес приказ укрепляться, и кайанцы начали возводить под стенами Гасты третий лагерь. Во всем происходящем Цзиньлуну почудилось что-то знакомое, и он начал нервничать. Совсем недавно цтеки уже задали им жару, и не окажутся ли виджайцы также расторопны?

К вечеру его посетил учитель. Он пребывал в задумчивости и отвечал односложно, но Цзиньлун сумел выяснить, что либеры, похоже, не очень доверяют генералу Ли и не хотят пускать его армию за стены Гасты.

– Это выглядит как ошибка, – сказал Веньян. – Ошибка, которая может стоить нам всем очень дорого. Но, похоже, именно это недоверие заставило легионеров расположить лагеря под стенами города, а не скрываться за ними. Они не могут прямо сказать, что не доверяют союзникам, и боятся потерять город, если мы вдруг ударим в спину, находясь внутри.

– А мы это планируем? – спросил Цзиньлун.

– Во всяком случае, я об этом ничего не знаю. – Веньян пожал плечами.

– Но разве не через вас император доносит свои приказы генералу?

– Через меня, однако генерал Ли может решить выслужиться и наделает глупостей. Он не очень умен и не видит дальше собственного носа…

Веньян продолжил какое-то время размышлять вслух, но вскоре затих. Как всегда в его присутствии, Лули вела себя напряженно. Казалось, еще чуть-чуть, и начнет скалить зубы. Ее хвост нервно подергивался, а шерсть слегка приподнялась на холке. Когда они оставались наедине, Цзиньлун несколько раз спрашивал ее в чем дело, но она отвечала односложно: «Не знаю».

Через пару дней разведчики встретили передовые отряды виджайцев, и все три лагеря начали готовиться к скорому сражению. Однако воины Виджы решили не подходить к городу и заняли оборонительную позицию в дне перехода. Началось длительное ожидание. Кайанские и либерские генералы спорили об общей стратегии, но никак не могли договориться. А поскольку рыба гниет с головы, то и между солдатами все чаще возникали потасовки. То не могли поделить одно, то конфликты вызывало другое. Офицеры старались держать войско в узде, но уследить за каждым было невозможно.

Причиной одной из стычек стал небольшой ручей между лагерями кайанцев и легионеров Латунного Лебедя. Вода в нем была диво как хороша, но на всех ее не хватало. Это вылилось в перепалку между водоносами и вскоре переросло в потасовку, когда группа легионеров отправилась «разобраться в ситуации». Завязалась драка, в которой участвовало несколько десятков человек с обеих сторон. Офицерам пришлось лично разнимать дерущихся, а командующим – в очередной раз проводить напряженные переговоры, чтобы сгладить ситуацию.

Одним словом, чувствовалось, что в воздухе застыло напряжение, словно вот-вот должна была разразиться гроза.