Снег валил плотной стеной. Хайманы удивленно фыркали и осторожно ступали по пушистому одеялу под ногами. Амаль уже не помнил, когда видел такое в последний раз. Кажется, тогда их экспедиция закончилась неудачей и они вернулись в Пустыню ни с чем, но по крайней мере живыми. Что ждало их сейчас, не знал никто.

Махир казался мрачнее Завесы, похоже, в его представлении гуддары должны были вздернуть их на ближайшем дереве. Авал, однако, не думал, что это так. При всей своей внешней суровости жители княжеств гостеприимны. Во всяком случае, до тех пор, пока никто не переходил им дорогу. А насколько знал Амаль, в этой войне альмауты еще не поднимали оружие на гуддаров. Проблемой оставались события в Патере и союз с культистами, но тут уже все зависело только от благоразумия местных князей.

Так или иначе, шансы на мирный диалог оставались. Немногие из альмаутов достигали Серых гор, но те купцы и исследователи, которым это удавалось, отзывались о гуддарах с большим теплом. Похожие чувства были и у Амаля. В Бьёрнстаде он очень надеялся увидеть пару старых знакомых и распить с ними по кружечке медовухи в какой-нибудь дешевой и грязной таверне у склона горы, как в те времена, когда он бывал здесь ранее.

Нельзя, однако, сказать, что авал не сомневался в успехе миссии. Скорее, наоборот. Убедить князей сменить союзников – словно пытаться найти воду в Пустыне без помощи проводника. Гуддары прямолинейны, как Азрах в середине Второго Оборота. Они редко предают друзей. Однако друзья ли для них восставшие – большой вопрос. Как минимум те их уже единожды предали. А значит, Амалю необходимо лишь посеять зерно сомнения и подождать, что будет дальше. Незавидная роль – доносить о чужом предательстве, даже если от этого зависит будущее твоего народа.

Тем не менее авал старался не подавать вид и всю дорогу до Бьёрнстада вел себя непринужденно: улыбался Инас, подбадривал караванщиков и рассказывал гуддарским детям старые альмаутские легенды, в которых правда скрывала ложь так же искусно, как шелк прячет кинжал. Дети слушали открыв рот, по крайней мере мальчик, оказавшийся очень любознательным. Его постоянные «почему» ставили Амаля в тупик, но позволяли отвлечься от тягостных раздумий о целях посольства. Он старался представить, как был мыслил, ни разу не посетив Пустыню, и объяснить все ее чудеса через что-то знакомое Эрику:

– Слышал ли ты о цветах нур? Днем, когда Азрах стоит в зените, они прячутся под песком, свернув лепестки. Но стоит ночи опуститься на барханы, как они раскрываются – белые, мерцающие, будто светлячки. Мы зовем их Слезы Асфары.

– Но зачем цветам прятаться днем? – спрашивал Эрик.

– Затем же, зачем вам, гуддарам, скрываться в доме во время метели, – отвечал Амаль. – Иногда мудрость проявляется не в борьбе с силой, а в способности ее переждать. Даже самая страшная песчаная буря рано или поздно заканчивается.

– Песчаная буря? Что это? – предсказуемо удивлялся Эрик.

– Представь ветер, который поднимает снег с земли. И этот снег летит вверх, а не вниз, закрывая Светила и превращая день в сумерки. Только это не снег, а горячий песок. И если ты не успел укрыться, то он забьет тебе рот, выколет глаза и сдерет кожу. Караваны, увидев песчаную бурю издали, разбивают лагерь, ставят сакфы и ждут пока стихия утихнет.

Эрик моргал, видимо пытаясь представить себе бурю из горячего песка, и Амаль видел, как в его глазах смешиваются испуг и восхищение. Что-то в нем напоминало авалу самого себя. Быть может, неутолимая жажда разобраться в том, как устроен мир, разгадать его тайны и найти ответы на каждый вопрос, который когда-либо задавал себе человек.

Очень скоро караван подъехал к Бьёрнстаду. Охранники у ворот посмотрели на них с подозрением, но, по всей видимости приняв за торговцев, пропустили внутрь. Амаль распрощался с детьми, и ехавшая рядом Инас шепнула ему:

– Ты будешь хорошим отцом.

Он не был в этом так уверен, но промолчал, и они поехали вверх по узким улочкам к центральной части горной цитадели, туда, где располагалась резиденция князя. Долгий путь подходил к концу, и все ближе был момент, ради которого они все это затеяли.

***

– Значит, ты утверждаешь, что наши союзники – предатели? – Твердый, низкий голос князя Ларса эхом разносился по каменным чертогам его двора. Лицо правителя выражало легкое негодование. – И с этим ты смеешь являться сюда?

Амаль почувствовал, как у него по спине потекла капля пота, хотя в помещении было довольно холодно.

– Во всяком случае, восставшие не вполне честны с вами, – постарался ответить он максимально спокойно.

Князь Ларс сидел перед ними у дальней стены большого каменного дома. В полумраке помещения, освещаемого отблесками очага, массивная фигура князя казалась высеченной из того же серого камня, что и стены его чертога.

– Докажи свои слова, пустынник, – процедил князь. – Иначе твои обвинения могут дорого тебе обойтись.

Амаль сглотнул, но сделал шаг вперед.

– После битвы у Патеры, в которой участвовал ваш криг, триумвир Кастор Пинарий приказал своим людям покинуть ворота города, чтобы на некоторое время связать ваши войска осадой. Всем нам известно, чем это закончилось…

В зале раздался гул. Слева и справа от Ларса подскочили двое князей: седобородый Сигурд и плешивый Ульв.

– Это правда? – спросил Сигурд, сжимая подлокотник кресла. В его голосе звучало больше любопытства, чем гнева. Старый князь славился своей рассудительностью.

– Вот это новость… – процедил Ульв, и его бледное лицо исказила недобрая усмешка. – Значит, пока наши воины истекали кровью, триумвир вел свою игру?

Князь Ларс на мгновение смутился, но тут же расправил плечи и поднял руку, призывая собравшихся к тишине.

– Откуда тебе это известно? – пробасил он.

– Патерские аколиты заняли ворота без сопротивления, иначе им бы не хватило сил. Доминусы убеждены, что Кастор сделал это намеренно.

– Но зачем ты мне это рассказываешь? – По лицу Ларса невозможно было понять, о чем он думает.

– В моих жилах течет либерская кровь, – набрав больше воздуха, выдохнул Амаль. – Я представляю здесь не только интересы альмаутов, но и наших давних и, скажу вам, надежных союзников. Доминусы ищут пути к примирению. Все они сожалеют о событиях в Патере…

– Сожалеют?! – выкрикнул кто-то из толпы. – В Патере сгинул мой отец!

– И моя дочь! – поддержал его другой голос.

Вновь разразился шум. Авал успел подумать, что Махир был прав и сейчас их разорвет обезумевшая толпа, но тут снова прогремел голос князя Ларса:

– Тихо!

Возгласы смокли, и Ларс продолжил:

– То, что ты рассказываешь, альмаут, может быть полезным. Но ты должен понимать, что сожалений мало, чтобы искупить гуддарскую кровь.

– Я это понимаю. – Амаль кивнул. – И не рискнул бы ехать сюда, если бы у меня не было чего-то большего. Гуддары много веков жили в Патере. В мире и согласии с Культом Чаши и простыми либерами. В знак своего доверия… доминусы готовы передать вам город.

В зале воцарилась тишина. Князь Ларс, похоже, обдумывал услышанное. Остальные ждали, что он скажет первым по праву хозяина. Амаль успел обратить внимание, что в глазах князя Ульва мелькнул недобрый огонек.

– Это щедрое предложение, – наконец проговорил Ларс. – Однако можем ли мы его принять? Слишком много наших сыновей погибло там.

В зале одобрительно зашумели. Плечи Амаля опустились, весь проделанный путь мог оказаться бессмысленным.

– И все же… – внезапно продолжил Ларс. – Может быть, именно поэтому нам стоит согласиться и взять город под свою опеку?

По залу пронесся удивленный шепот. Сигурд одобрительно кивнул, поглаживая седую бороду. Ульв же резко развернулся к Ларсу:

– Ты готов простить им все, что они сделали? – прошипел он.

– Если город сам идет к нам в руки… – Ларс говорил медленно, словно размышляя вслух. – Имеем ли мы право отказываться?

Сигурд подался вперед:

– Мудрые слова. Город сейчас дороже обид. Около Фоксштада уже тают снега.

Ульв скрестил руки на груди, всем своим видом выражая несогласие, однако в перепалку вступать не стал. Амаль успел подумать, что в Варгстаде, должно быть, тоже не все было ладно.

Ларс снова посмотрел на Амаля.

– Прежде чем дать окончательный ответ, я должен обсудить это с князьями наедине. Пока же будь моим гостем, пустынник.

***

Холодный ветер трепал полы одежды Амаля. Он стоял на заснеженном склоне, наблюдая за войском гуддаров, выступившим к Патере гораздо быстрее, чем можно было рассчитывать. Три крига и ледунги горных жителей представляли внушительную силу, ничем не уступавшую пяти фейлакам и шаабу альмаутов. Змеей они вытянулись вдоль горной дороги, и морозный воздух наполнился звоном оружия, скрипом кожи и фырканьем лошадей. Облака пара поднимались над колонной, смешиваясь с дыханием людей и животных, и казалось, что над войском плывет призрачный двойник, сотканный из зимнего тумана.

Впереди ехали всадники из Бьёрнстада: массивные кони с костяными амулетами в гривах мерно покачивали головами, латы и оружие поблескивали в бледном свете низких Светил. За ними двигался пеший ледунг под знаменем свирепого бьёрна. Скрежет металла и топот ног сливались с пением боевых песен. Следом выступали воины Фоксштада, словно насмехавшиеся над суровостью Серых гор своими ярко-рыжими попонами и такими же хвостами на шлемах. Щиты пехотинцев скалились мордами фоксов и подмигивали затейливой резьбой. Замыкали колонну жители Варгстада – всадники в серых шкурах напоминали Амалю ифритов из рассказов караванщиков, что являлись в облике диких зверей посреди песчаных бурь, а серебряные варги на бляхах пеших воинов, казалось, оживали в мерцании холодного дня.

– Завеса тебя дери! – донесся чей-то возглас, когда один из коней оступился на обледенелых камнях. Всадник натянул поводья, и эхо его голоса раскатилось между скал.

В этом войске Амаль чувствовал не отточенное искусство воинов его родины, но грубую и несокрушимую мощь ледника, что век за веком прокладывает путь через горы. Ветер поднял с земли хлопья снега, метнув авалу в лицо. Амаль поежился и плотнее запахнул одежду.

– Не думал я, что когда-нибудь буду спускаться с Серых гор во главе гуддарского войска, – проговорил Расул, все это время сидевший в седле неподалеку.

– Быстро же ты надел на себя княжескую корону, – оскалился в ответ Башир. – Кто примеряет чужой тюрбан, рискует потерять голову.

– Я думаю о том же, Расул, – вмешался Амаль. – Гуддары услышали нас, ибо для них змеиный яд интриг страшнее открытой вражды. Во всяком случае, для князя Ларса, к чьему голосу прислушиваются остальные. Теперь наша задача – оправдать их доверие. В хаосе сегодняшних дней это будет непросто, но у нас есть большое преимущество. Как говорил кто-то из мудрых: «Отдаленные земли редко враждуют, ибо их интересы не пересекаются, как не пересекаются караванные пути в разных концах Пустыни». Красные горы так далеки от Серых, что у нас никогда не было повода накопить взаимных обид.

– Значит ли это, что мы можем им доверять? – подал голос Махир. Последние несколько дней он выглядел так, словно каждое мгновение ожидал удара в спину.

– Быть может, не всем из них, но князь Ларс кажется мне искренним, – ответил Амаль.

– Доверие – как колодец в Пустыне: копать долго, а пересохнет в миг, – мрачно проговорил шпион.

– Значит, осталось сделать все от нас зависящее, чтобы не пересох. И тогда, пожалуй, наши головы останутся при нас…

Амаль пытался поддержать дух товарищей, но и он понимал, что отношения с гуддарами пока еще очень хрупки. И если по какой-то причине они сами или культисты подведут их, это может обернуться большой обидой, враждой и новой кровью. Там, где в событиях участвует много людей, никогда нельзя быть уверенным, что все пойдет по плану. Так или иначе, но его продолжали беспокоить Сеятели – таинственные вершители судеб, о которых он почти ничего не знал. Авал не придумал, как рассказать о них князьям. В лучшем случае ему бы не поверили, в худшем – приняли бы за сумасшедшего. И эта недосказанность вызывала вину и сомнение в том, правильно ли он поступает.

***

Патеру гуддарам сдали без боя. Словно туман, заползающий в ущелье, войско медленно втекло в распахнутые ворота города. Копыта боевых коней гулко стучали по каменным плитам древних улиц. Жители, затаившись за ставнями, наблюдали, как образы бьёрнов, варгов и фоксов на круглых гуддарских щитах проплывают мимо домов. Безучастные Азрах и Асфара лишь едва напоминали о себе халцедоновыми и берилловыми бликами на кольчугах. На площадях и перекрестках стояли немногочисленные аколиты, безмолвно смотря за тем, как город переходит новым хозяевам. При виде гуддаров они молча склоняли головы и отступали, освобождая путь.

К полудню над Префектурой уже развевались стяги гуддарских князей. Ларс созвал военный совет, на который, к удивлению Амаля, позвал и альмаутов. В просторном зале с огромными либерскими колоннами собралось множество гуддаров. Золоченая лепнина на потолке давила на окружающих своей тяжеловесной роскошью. В прохладном воздухе зала все еще ощущалось величие прежних хозяев. Ветер, врывавшийся в узкие окна, шевелил пламя факелов на стенах, отбрасывавших беспокойные тени на хмурые лица собравшихся. Амаль чувствовал себя неловко, поэтому занял позицию в тени одной из колонн.

– Сегодня исторический день! – громко провозгласил князь Ларс, когда двери зала закрылись. – То, о чем множество зим мечтали наши отцы, случилось. Мы завладели Патерой. И если таковы будут воля Вена и Солы, город навсегда останется за нами. Множество поколений наши родичи проживали здесь, соблюдая законы либеров. Отныне это изменится. Все, от мастеровых и лавочников до кригаров и князей, будут следовать нормам Гуддарской Правды!

По залу пронесся одобрительный рокот множества голосов. Собравшиеся переглядывались, поглаживали бороды и довольно улыбались. Для них это действительно был великий день.

– Многие из нас, – князь Ларс бросил короткий взгляд на Ульва, – сомневались, не ловушка ли это. Многие из нас совсем недавно потеряли близких из-за кровавых решений доминуса Патеры. Горе этих семей сложно чем-либо искупить. Но тот жест доброй воли, который продемонстрировали Культы, не должен оставаться незамеченным. Мы не будем мстить жителям Патеры за преступления их бывшего властителя, тем более что он уже кормит червей, как и многие из его сторонников. Город сдался без боя, и мы войдем в него не как завоеватели, а как новые защитники. Либерские целлы продолжат проводить сакрифиции, торговцы – торговать, ремесленники – трудиться в своих мастерских. Каждый либер, который захочет уехать, сможет это сделать. Но те, кто пожелает остаться, должны иметь для этого возможность. Как когда-то это могли сделать гуддары.

Амаль видел, что не все разделяют миролюбивые слова князя Ларса. Кое-кто отводил глаза, кто-то шептался, а князь Ульв и вовсе скрестил руки на груди и сплюнул. Его правое веко дергалась от плохо сдерживаемой злобы, а желваки на скулах ходили ходуном.

– Так или иначе, – продолжал Ларс, – самое время укрепить наши позиции. Союзники обеспокоены передвижениями восставших. Прямо сейчас предатель Кастор во главе трех легионов движется на Лирам. Силы Культов, охраняющие там город, обескровлены. Нас просят поддержать защитников, и я считаю, что мы должны это сделать. Медлить нельзя. Лирам близок к Серым горам. В руках врага он станет топором у самых корней горных крепостей.

Князь Сигурд кивнул, Ульв, однако, выступил вперед:

– Не слишком ли мы торопим события? Либеры однажды уже оставили нас ни с чем. И после этого мы доверимся им снова?

– В данный момент мы доверимся нашим стратегическим целям, – примирительно проговорил Сигурд. – Ларс прав, мы слишком долго ждали. Пора действовать.

– Мой криг не покинет Патеру! – жестко отрезал Ульв.

Наступила внезапная тишина. Никто не осмеливался произнести ни слова, но Амаль заметил, что часть гуддаров потянулась к оружию. Было ясно: у князей накопились противоречия не только с либерами, но и между собой.

– Хорошо, – сказал наконец Ларс. – В словах князя Ульва есть смысл. Варгстадцы останутся в Патере, чтобы обеспечить безопасность города…

– Но… – попробовал возразить Сигурд, однако, вероятно, увидев что-то во взгляде Ларса, замолчал.

– У нас еще будет время обсудить детали, – продолжил Ларс, положив руку на плечо Сигурду. – Сегодня же отпразднуем великий день!

***

– Какие планы у тебя теперь, пустынник? – спросил князь Ларс вечером, когда медовуха уже текла рекой, а охмелевшие гуддары шумно праздновали возвращение Патеры.

– Мое дело здесь сделано. – Амаль пожал плечами. – Я хотел бы присоединиться к своему народу.

– Что ж, ты заслужил доверие гуддаров. Скажу честно, я опасался подвоха, но культисты действительно сдали нам город. К добру или к худу, но мы здесь, и, похоже, дипломатия пока принесла куда больше пользы, чем все наши армии. – На мгновение князь Ларс замялся, и Амаль успел оценить, что тот умеет признавать свои неудачи. – Теперь мы обязаны поддержать наших новых союзников. Как известно, долг платежом красен.

– Похоже не все с этим согласны, – горько проговорил Амаль.

Князь Ларс кинул короткий взгляд на Ульва и кивнул.

– В его позиции есть зерно истины, поэтому я не стал с ним спорить. Кого-то все равно нужно оставить здесь.

Амаль согласился. Гуддары и так шли на слишком большой риск, соглашаясь на просьбу доминусов о помощи. Да, их действия соответствовали их целям, но как бы они поступили, сложись все иначе?

– Не смею тебя больше задерживать, Амаль из рода Фарехов. – Ларс впервые назвал авала по имени. – Если когда-нибудь об этих событиях будут слагать легенды, уверен, твое имя не останется забытым.

– Как и твое, князь Ларс, как и твое. – Амаль на мгновение задумался. – Рискну предупредить тебя о той опасности, которая может быть страшнее копий. О враге, которого мы не знаем в лицо…

– Кто же это? – Ларс поднял брови.

– Они зовут себя Сеятели. И многие мудрые люди считают, что все происходящее как-то связано с ними.

– Что ты имеешь в виду?

– Падение Башен. Разрушение того, что существовало множество лет. Я не знаю, кто конкретно за этим стоит, однако слишком много случайностей происходит одновременно. И это смущает не только меня, но и лучших мыслителей, которых я знаю от Пустыни до Серых гор. Просто будь осторожен и не верь никому. Кто-то расшатывает систему. Расшатывает весь этот мир. Я доберусь до истины, но пока могу сказать только это.

В глазах князя Ларса промелькнула тень сомнения, но он не стал насмехаться, а вместо этого поднял кубок и проговорил:

– Буду иметь в виду, пустынник. Береги себя, и, может быть, наши дороги еще пересекутся.

***

На следующее утро немногочисленный караван Амаля оседлал хайманов и выдвинулся в сторону городских ворот. При всем внешнем благополучии перехода власти в Патере ощущалось гнетущее беспокойство. Большинство ставень были накрепко заперты, а немногочисленные жители, рискнувшие выйти из домов, неуверенно оглядывались по сторонам, словно не до конца понимая, что происходит. В каждом взгляде авал читал страх, за которым скрывалось волнение о собственном будущем. Княжеские воины были совсем не такими, как знакомые им гуддарские мастеровые и лавочники, много веков мирно прожившие на этой земле. От них исходила опасность, а высоко поднятые головы говорили, что подчиняться эти люди не станут никому.

Кое-где Амаль замечал вывешенные на дверях круглые щиты – так князь Сигурд предложил на первое время обозначить пустующие постройки, в которых могла разместиться гуддарская армия. Атмосфера здесь была совсем другой. Воины громко смеялись и травили байки, а в их движениях сквозила та небрежная уверенность, с которой хозяин обживает новый дом.

На одной из улочек альмауты услышали возбужденные крики. Несколько гуддаров, в одном из которых Амаль тут же признал князя Ульва, окружили либерскую женщину с заплаканными глазами. На щитах воинов скалили морды злобные варги. Неподалеку от них, не шевелясь, лежал перепачканный в грязи аколит.

– Что здесь происходит? – громко спросил Амаль, натягивая поводья.

Ульв обернулся и встретился с ним глазами. На его лице появилась самодовольная улыбка.

– Не твоего ума дела. Езжай своей дорогой. Это касается только гуддаров и либеров.

– И все же. Помнится, князь Ларс дал ясно понять, что насилию в Патере не место.

– Князя Ларса здесь нет, – ответил Ульв, опуская ладонь на рукоять топора. – А либеры слишком много нам задолжали. Хочешь поспорить с этим?

Амаль спрыгнул с хаймана. За ним последовали Башир и еще несколько альмаутов.

– Хочу, – проговорил авал, – поскольку кажется мне, что я лучше тебя помню положения Гуддарской Правды. Оставьте их в покое или ведите на тинг.

Ульв хмыкнул и выхватил топор. Прозвенел удар. Столкнувшись с Перчаткой, оружие отлетело в сторону и громко упало на мостовую. В глазах князя застыло удивление.

– Остановитесь! – Из соседнего дома показался еще один кригар. Его седые волосы клочьями лежали на шкуре бьёрна, накинутой на плечи. – Что происходит?

– Нападение на князя, вот что, – сплюнул Ульв.

– Неужто? – ничуть не смутившись, ответил кригар. – Стало быть, глаза мои меня подводят?

Вслед за седым кригаром из дома показалось еще несколько воинов. Ульв обвел их взбешенным взглядом, но сделал шаг назад. Его люди неуверенно застыли у него за спиной.

– Княже поручил мне блюсти здесь порядок, и я уж непременно поведаю ему о случившемся, – громко сказал седой кригар. В его руке сверкнул топор. – Хочешь ли ты устроить драку еще и с нами?

Ульв снова сплюнул.

– Когда-нибудь ты поплатишься за это, Стейн, – прошипел он.

Седой кригар усмехнулся, закидывая топор на плечо:

– Не ранее, чем ты поплатишься за свои злодеяния. Не думай, что я запамятовал, как ты получил власть над Варгстадом. Все это помнят. А сын Герхарда рано или поздно вздернет тебя на дереве. Уж не сомневайся. Смышленый он паренек.

– Сын Герхарда? – Глаза Ульва округлились. – Он здесь?

– Струхнул? А, Ульв? – Довольный Стейн перебросил топор из руки в руку. – Волчонок растет и уже первой крови отведал. Год-другой и он разберется, что к чему. Быть может, тогда Варгстад опять начнут уважать. Только тебя в нем боле не будет.

– Да как ты смеешь?! – выкрикнул Ульв, руки которого начали заметно трястись.

– И что ж ты мне сделаешь? Я Ларссон. И только мой княже может требовать с меня ответ.

– Старый болван! Рано или поздно я вырву твое сердце и скормлю его варгам! – Ульв развернулся, махнул своим людям и быстро зашагал прочь.

Испуганная либерская женщина бросилась к аколиту. Она начала трясти его, но тот не шевелился. Махир опустился рядом, прикоснулся к шее, покачал головой и тихо сказал:

– Он мертв.

Где-то на крыше здания тревожно каркнул одинокий ворон.

***

Караван остановился на ночь в либерской деревне. Испуганные жители шарахались от них как от огня, но целлит разрешил переночевать в его доме. Весь день они ехали в тревожном ожидании какой-то беды и были рады возможности на ночь укрыться под крышей.

Сдача Патеры в любой момент могла обернуться новой трагедией, но они не имели возможности никому помочь. Амаль чувствовал, словно в этом была его вина. Ведь именно он принес гуддарам предложение союза. Союза, ценой которого могли стать жизни простых либеров. Думали ли так доминусы? Наверняка. Уж во всяком случае, доминус Тит – точно. Но выбирая между меньшим злом и большим, он пошел на этот шаг. Да ведь альмауты и сами готовы были жертвовать горожанами, когда требовали передать им Факс. Их привычной жизнью, уютом натопленных домов и знакомым скрипом половиц под ногами, детским смехом на улицах и запахом свежей выпечки из пекарен. Большая политика делала обычных людей разменной монетой, и не было даже понятно, принесет ли этот обмен счастье хоть одной из сторон. Вопрос выживания стоял выше морали, во всяком случае той морали, к которой привыкло большинство из них. Амаль вспомнил, что где-то встречал эту мысль, и звучала она примерно так: «Когда приходится выбирать между жизнью и честью, мудрый сперва выбирает жизнь – ведь честь можно вернуть, а жизнь – нет». Разделял ли он это мнение? В итоге похоже, что да. Но легче от этого не становилось.

Приютивший их целлит при всем его гостеприимстве выглядел настороженным. Когда альмауты попытались его расспросить, он рассказал, что в деревню был назначен недавно и занял место убитого гуддарами предшественника.

– И сюда добралась война… – горько проговорил Амаль, чувствуя, как сжимается сердце.

– Жизнь такова, какова она есть. Целлит тот погиб за правое дело. Но так и не смог ничего изменить. Это были то ли мародеры, то ли отряд, посланный за продовольствием. Кто сейчас разберет? Вступился за местных, его и убили. В силу Чаши, стало быть, верил больше, чем в их топоры. А она, сила-то эта, не на все способна. Мертвых вот не поднимет. Я уж было думал, и мое время пришло, когда в деревню-то вы заехали. Но, стало быть, ошибся. Вижу теперь, что люди вы благородные.

– Времена сейчас, отче, такие, что и благородных надо опасаться. – Амаль вздохнул, вспоминая перекошенное злостью лицо князя Ульва. – Но нас ты не бойся, переночуем да утром в путь. Дорога у нас неблизкая.

– И куда же вы ездили? Торговать? Но я не вижу с вами товаров. – Целлит покосился на саблю Башира.

– Пытались уладить одно дело миром, – ответил Амаль, которому совсем не хотелось рассказывать о Бьёрнстаде.

– Получилось?

– Время покажет. Надеюсь, что не обернется большей бедой…

Обменявшись еще несколькими фразами, Амаль откланялся и покинул собравшихся, наказав Баширу никого не впускать в его комнату. Там он устроился поудобнее, достал из походного сундука хадит и нажал кнопку вызова. Артефакт привычно затрещал, и авал принялся вызывать аль-Хариф.

– Карим аз Джасус слушает, – донеслось наконец в ответ. Голос главы одного из самых опасных альмаутских родов казался уставшим.

– Мы покинули Патеру и выдвинулись в сторону Факса.

– Хорошо, Амаль. Хочу, чтобы ты знал: совет аль-Харифа принял решение оставить Пустыню.

– Оставить?.. Уже?

– Увы, да. Завеса стремительно тает. Аль-Сахир и аль-Джахар уже обезлюдели. Эль-Бадру почти пересохло и не может больше напоить всех. Кое-кто из стариков отказывается уезжать. Но все, что их здесь ждет, – лишь смерть в родной земле. Мы знали, что рано или поздно будем вынуждены принимать это решение…

– Но я не думал, что так рано…

– Отец не хотел тебя беспокоить еще и этим. Так или иначе, но беженцы уже заполонили аль-Джами, а очередь на перевал Тавил растянулась на несколько переходов. Пустыня умирает. Колодцы высыхают один за другим. Земля стонет по ночам, словно даже предки отвергли ее.

Амаль пытался переварить услышанное. Пустыня была его домом. Тем местом, где он вырос и провел большую часть жизни. Где научился тому, что умел. В каждой своей экспедиции он так или иначе рассчитывал вернуться. Под тень финиковых пальм и олив, к холодным водам эль-Бадру. Стало быть, эта дорога отныне навсегда для него закрыта. Как и для десятков тысяч беженцев, которые теперь должны были покинуть Пустыню.

Авал представил себе вереницы уставших людей, бредущих по бескрайним пескам. Стариков, женщин, детей. Почти все, кто мог держать оружие, уже ушли в Семиградье. И теперь бремя спешного переезда ложилось на плечи тех, кто остался. Мог ли он что-то изменить? Достаточно ли сделал для этого, когда Башни еще не рухнули? У него не было ответов, но горькое чувство вины давно уже проникло под кожу и теперь, казалось, выедало изнутри.

– Амаль, ты еще здесь? – услышал он голос Карима аз Джасуса.

– Да, конечно, – только и смог ответить авал.

– У меня на этом все. Не кори себя. Альмауты еще поборются за будущее.

Амаль ответил что-то невразумительное и прервал связь. В наступившей тишине он отчетливо услышал жужжание мухи, пытавшейся пристроится у него на плече.

***

– Что тебя беспокоит? – спросила Инас, когда они ложились спать.

Амаль не знал, как ответить. Не находил в себе смелости признать, что неизбежное все же случилось. О своем диалоге с Каримом авал еще не рассказал никому. То чувство, которое его раздирало, заставляло молчать о произошедшем. Он не мог найти слова, чтобы начать, и не знал, чем закончить, поэтому решил до завтра оставить все это при себе. Сначала нужно было поспать и привести голову в порядок. Во всяком случае, он надеялся, что это поможет набраться смелости и сказать остальным.

– Все в порядке, – натянуто улыбнувшись, ответил Амаль.

Инас не поверила. Он понял это сразу, как только посмотрел на нее.

– По тебе всегда видно, когда что-то идет не так…

Амаль вздохнул. Похоже, она не оставит его в покое, пока он не расскажет. А значит, времени на то, чтобы все обдумать у него нет. Но, может быть, это и к лучшему.

– Альмауты покидают Пустыню…

Инас ойкнула и зажала рот руками.

– Мы все знали, что это произойдет, – сказала она наконец.

После этого она придвинулась ближе и положила голову на колени Амалю. Он обнял ее и закрыл глаза. Из соседней комнаты раздалось пение Амани. Тихие звуки ее голоса унесли авала за факел, к знакомым с детства фонтанам аль-Харифа, в Мужской Дом аз Фарехов, туда, где он оставил махр, который собирался подарить Инас, но так и не смог. Перед тем как уснуть, он успел подумать, что надо попросить отца забрать джахарит, приготовленный для его будущей альниссы. Сделать то, о чем, если не сделает, будет жалеть всю оставшуюся жизнь.

***

Ночью приходили предки. Они рыдали и тянули к нему свои ладони. Их костлявые пальцы возникали перед самым лицом. Он пытался отстраниться, но не мог. Руки и ноги не повиновались, а в ушах набатом звучало:

– Ис-справь, ис-справь, ис-справь…

Внезапно рядом появилась Амани. Она вложила в его ладонь факел, и он словно освободился от сдерживавших оков. Предки отпрянули и понуро склонили головы, будто ожидая какого-то решения.

– Как я могу это исправить?! – спросил он неожиданно громко.

– Прикажи нам, и мы последуем за тобой, – сказала бледная тень альмаута прямо перед ним.

– Ис-справь, ис-справь, ис-справь… – снова раздалось со всех сторон.

– Мы подчинимся тебе, – продолжила тень. – Нам нужен тот, кто нас поведет.

– Почему я? – Амаль неуверенно отступил на полшага.

– Потому что ты потомок Галибза, сына Фарет-Ха, в тебе кровь Альма, а значит, ты имеешь на это право.

Альм. Имя показалось авалу знакомым, но он никак не мог вспомнить кто это. Предки опять водили его за нос. Нашептывали то, что он не мог понять.

– Ис-справь, ис-справь, ис-справь… – продолжало звучать в ушах.

– Что вы от меня хотите?! – выкрикнул Амаль раздраженно.

– Прими Путь и веди нас за собой. Подними тех, кто должен восстать, во благо народа Пустыни. Исправь ошибки прошлого. Останови Аврелия.

Тяжело дыша, Амаль подскочил на кровати. Инас крепко спала. Похоже, предки говорили с ним о Черной Науке. Давно утерянном искусстве, о котором ходили только легенды. О том, что авал считал сказками для детей. В Пустыне водились гули, но Амаль не читал достоверных исследований, которые бы доказывали реальность того, что они являются плодом черных ритуалов людей. События в аль-Джами несколько пошатнули его уверенность, но он не чувствовал никакого Контакта. Ничего, что могло бы говорить, будто его связь с мертвыми усилилась. Напротив, предки стали посещать его гораздо реже и почти не тревожили по ночам. Последний раз он видел их в Серых горах, когда встретился с тем гуддарским мальчишкой, Эриком. И вот опять.

Амаль осторожно встал, подхватил мисбах и вышел из дома. Холодная ночь укрыла деревню непроглядной пеленой. Откуда-то из леса донесся звериный вой. Авал подошел к поленнице и сел.

Последнее время он двигался словно в тумане. Слишком много переменных определяло, что должно было случиться. И слишком многие из них были неизвестны. Например, таинственные Сеятели. Опасность, о которой он почти ничего не знал. Что же хотели от него предки? Почему пришли этой ночью, готовые повиноваться его воле? Как могли помочь?

У него не было ответов. Не было решений. Только страх за Пустыню и за завтрашний день.

***

Караван быстро двигался в сторону Скутума. Возможно, им везло, но на дорогах они не встречали ни патрулей, ни разъездов, ни каких-либо других свидетельств того, что Семиградье охвачено войной. Похоже, основные события сейчас происходили на границах, а здесь, среди плодородных полей, жизнь продолжалась своим чередом. Кое-где крестьяне еще рассказывали о прошедшей мимо армии Триумвирата, но большинство из них даже не понимали, за что воюют предводители восставших. Караванщиков все чаще принимали за торговцев и уже не прятались по домам, завидев издалека.

Несмотря на тревожные новости из Пустыни, окружающее благополучие, от которого они успели отвыкнуть, начало убаюкивать Амаля и остальных. Когда не видишь беду, легко убедить себя, что ее вовсе нет, или утешиться старой поговоркой: «Об этом я подумаю завтра, когда зацветет абрикос». Сейчас эта поговорка, пожалуй, приобрела куда более горький привкус, но суть от этого не менялась. Все они внезапно поймали похожее настроение, в котором не было места завтрашнему дню. Вечерние разговоры у костра стали веселее, песни – громче, да и арак лился щедрее обычного.

На один из ночных привалов они остановились на берегу озера. Воды его были чисты и сверкали в закатных лучах Азраха и Асфары аметистом и хризолитом, словно драгоценности в шкатулке искусного ювелира. Каждому, кто был рожден в аль-Харифе, озеро напомнило эль-Бадру, и все они дружно решили не ехать дальше, а дать себе заслуженный отдых. Они расставили сакфы на самом берегу озера, поужинали и разошлись кто куда. Инас потащила Амаля вдоль берега. Амани словно невзначай последовала за ними. Легкая тень пробежала по лицу Инас, но сразу исчезла, растворившись в радушной улыбке.

– А, так даже лучше! – воскликнула она. – Проведем этот вечер втроем!

Амаль пожал плечами и не стал забивать себе голову. Вечер действительно был прекрасен. Они шли по пологому берегу, усыпанному мелкой галькой, среди зарослей высокого тростника, метелки которого мягко колыхались в теплом вечернем воздухе. Пряный аромат цветущих олеандров смешивался с запахом воды и нагретых за день камней. Прибрежные деревья отбрасывали длинные тени на воду, и казалось, что они тянутся до самого дна. Где-то вдалеке запела цикада, ей ответила другая, и вскоре весь берег наполнился их дружным стрекотом.

Когда они отошли достаточно далеко, Амани по щиколотку забрела в теплую воду. Амаль спросил Инас, не хочет ли она искупаться, и, получив ответ «Нет, посижу здесь, иди», последовал за Амани. На другой стороне озера холмы, поросшие оливковыми рощами, медленно погружались в ионитовую дымку, а в ней, словно светлячки, уже начинали мерцать первые огни далеких деревень. Зайдя достаточно глубоко, Амаль опустился в воду с головой и, чувствуя, как все тело блаженно расслабляется, поплыл вперед, на свет уходящих в закат Азраха и Асфары.

– Здесь очень красиво, – услышал он голос Амани совсем рядом, когда берега уже почти не было видно. Она подплыла к нему бесшумно, словно дельфин, резвящийся в море Факела.

Он кивнул и улыбнулся. Она оказалась еще ближе. Ее прямоугольный бронзовый кулон сверкнул цитриновыми бликами. Полная грудь уперлась в плечо, и Амани обвила его руками.

– Все, что должно произойти, – произойдет, – прошептала она невпопад и страстно поцеловала в губы.

Неожиданно для себя он отдался порыву, и они закружились в воде, как пара танцоров во время Перерождения. Теплая вода ласкала тела, а Светила рассыпались по волнам, словно узоры на праздничном ковре. Где-то на берегу зажглись мисбахи, но здесь существовали только двое, их страсть и мерцающая опалом Завеса над головой.

Когда они вышли на берег, Инас была мрачнее ночи. В неровном свете мисбаха ее плотно сжатые губы казались вырезанными из камня, а глаза влажно блестели, словно два джахарита – глубоких и полных затаенного огня, готового в любой миг вырваться наружу.

***

На следующий день караван встретил деканов. Темные доспехи всадников было видно издалека. Заметив альмаутов, они поскакали в их сторону.

– Не к добру, – проговорил Башир, положив руку на саблю.

– Не к добру, – согласился Амаль, сжимая Перчатку в кулак.

Плохие предчувствия, однако, не оправдались, вернее, оправдались лишь частично. Деканы разыскивали дезертиров, которые терроризировали местные деревни. Похоже, благополучие центральной части Семиградья было иллюзорным. Деканы расспросили караванщиков, не видели ли те чего-то странного, и посоветовали быть настороже.

– Время сейчас такое, – говорил старший из них. – Ордена пытаются сохранить подобие порядка, но когда вокруг война… Сами понимаете. Нас слишком мало. Шакалы Бастиона расквартировались в Скутуме. По округе ездят только небольшие разъезды вроде нашего. Вот всякая мразь и повылазила из нор. Старосты местные жалуются, что по ночам пропадает скот. Люди боятся выходить в поле, детей держат при домах. Засовы ставят, собак спускают. Да что толку – против десятка вооруженных мерзавцев ни собаки, ни засовы не помогут… Э-э-эх, вот уж не ожидал, что увижу такое на своем веку.

Альмауты распрощались с деканами и двинулись дальше. К вечеру они подъехали к небольшой деревне. Махир заприметил что-то издалека и сдержанно бросил:

– Предчувствие у меня, авал. Лучше, если мы будем осторожны.

Памятуя о разговоре с деканами, Амаль согласился. Когда они приблизились к стоявшей на отшибе мельнице, устало резавшей закатное небо своими деревянными крыльями, из нее раздались возбужденные возгласы.

– Дезертиры? – предположил Башир.

Авал спрыгнул с хаймана и уверенно пошел к дверям. Мужчины последовали его примеру. Амаль резко дернул ручку, дверь жалобно скрипнула. В полумраке помещения он увидел несколько человек с короткими либерскими мечами в руках и огромного детину напротив, угрожающе размахивавшего окованным железом старым жерновым валом. От скрипа двери вооруженные люди обернулись и начали было скалиться, но стремительный удар Перчатки, приковавший одного из них к стене, тут же изменил выражения лиц. Недолго думая, детина ударил кого-то из нападавших по голове, отчего тот обмяк и грохнулся на пол. В завязавшейся драке преимущество очень быстро оказалось на стороне альмаутов: Махир ловко уложил одного из дезертиров – а это, очевидно, были именно они – своим коротким ножом, Башир проткнул саблей другого, Амаль сломал челюсть третьему, детина, продолжая размахивать жерновым валом, опрокинул четвертого.

Пол мельницы залили густые пятна крови. Казалось, она превратилась в лавку мясника, где вместо туш животных в беспорядке были разбросаны тела людей, решивших поживиться чужим добром. Амаль успел подумать, что каких-нибудь десять декад назад он попытался бы решить дело миром, но сейчас, повидав столько смертей, уже не верил, что люди – во всяком случае, некоторые из них – способны договориться.

– Спасибо вам, господа хорошие, – тяжело дыша сказал детина, когда противников на ногах больше не осталось. – Без вас не видать бы мне завтрашнего дня, это точно. Жена говорила не ходить одному на мельницу, боялась бандитов, да я думал, брешет. У страха-то глаза велики. Отродясь, не было здесь разбойников…

– Все меняется, – горько ответил Амаль, думая о Пустыне. – Надо связать тех, кто еще жив. Сбегай за мужиками, чтоб помогли, передадите их деканам. Мы пока покараулим.

Детина кивнул и вышел.

– Ему и правда повезло, – тихо проговорил Махир. – Судя по виду, они голодны и обозлены. Думаю, их десятник обещал им сытную жизнь, вот они и пошли за ним. А может, с центурионом на чем-то не сошлись. Я навидался таких на границе.

– Ты… – Амаль замялся, подбирая слово. – Присматривал за границей?

– Было дело. Через несколько декад дезертиры, если не разбегаются по домам, становятся хуже зверей, либерские деканы да центурионы с ними не церемонятся. Висят потом по деревьям, что финики на пальме. И так же быстро чернеют под Азрахом. Можно было бы и нам дело закончить…

Махир вытер нож об одежду одного из дезертиров, сплюнул и вышел на улицу.

– Чем-то, видать, насолили ему беглые, – хмыкнул Башир.

– Похоже на то. – Амаль кивнул. – Но все же пусть с ними разберется закон. Не будем брать на себя еще больше смертей.

***

К Скутуму подъехали в середине Второго Оборота. Город дышал прежним величием, а Башня Щита все также пронзала Завесу. Кое-где стены еще хранили на себе следы дальнобойных орудий легионеров, но других свидетельств прошедшего несколько декад назад сражения не было видно.

Амаль ехал рядом с Инас. Последние дни она держалась отстраненно. После ситуации у озера Инас ничего ему не сказала, но лицо ее потеряло всякие эмоции. Авал гадал, что она видела, а что было лишь плодом воображения, и повторял про себя ее фразы: «Мне не важно, спал ли ты с Амани. Почему меня это должно беспокоить?» Обида явно расходилась с тем, что она до того говорила.

Так или иначе, но прошло несколько дней, а ситуация не менялась. Это тревожило Амаля и заставляло чувствовать себя виноватым, но поднимать тему язык не поворачивался. Наконец, когда до ворот Скутума было уже рукой подать, он решился:

– Инас, послушай. Я вижу, что-то происходит. Объяснимся?

Она на некоторое время задумалась, плотно сжав губы. Он не беспокоил ее и покорно ждал.

– Я не знаю, Амаль… Я думала, что могу, но я не могу… Мы альмауты, и то, как ты себя ведешь не должно волновать меня. И не должно бы было волновать тебя, если бы я вела себя так же. У каждого из нас может быть несколько раджулов и альнисс, но…

От слов Инас у Амаля сжалось сердце. Он представил ее в объятиях другого мужчины, и от этого где-то в глубине проснулось чувство ревности, жгучее, словно раскаленный песок Пустыни. Почему-то он думал, что Инас принадлежит и будет принадлежать только ему.

– Но я, похоже, так не могу, – продолжила она. – Может быть, мне надо больше времени. Я сама… Я… Я…

Он увидел слезы, застывшие в ее глазах.

– Амаль, прости меня, прости…

Инас расплакалась. Он протянул руку и взял ее ладонь, думая, что она извиняется, что не может позволить ему быть еще и с Амани.

– Мы можем прекратить это, – сказал он, не сомневаясь ни на мгновение.

– Я не об этом. – Она резко дернула головой. – Я хочу, чтобы ты был только моим, но я сама не была только твоей… Сердцем да, но…

Амаль сглотнул, ощущая, как по груди растекается обжигающий яд предательства. Она говорила ему то, во что он никак не мог поверить. Тяжелая ноша ночей с Амани терзала его разум, но Инас… Разве она могла поступить с ним так же? Разве мог он себе это представить хоть на мгновенье? И вот она говорит ему, что не была с ним достаточно откровенна…

Авал стиснул зубы, чувствуя, что его накрывает оглушительная волна разочарования. Он представил ее в руках другого мужчины, и эта картинка заполнила все сознание. Если бы рядом не было подчиненных ему людей, Амаль, наверное, закричал бы так, как не кричал никогда.

Медленно выдохнув, он осторожно проговорил:

– Что ты имеешь ввиду?..

– То, что я говорю! – ответила Инас неожиданно резко. – Неужели ты, декадами разъезжая по Пустыне, ожидал от меня чего-то другого?! – Она пристально посмотрела ему в глаза. На ее лице застыли обида и злость. – Ты давно уже мог бы подарить мне махр, Амаль. Но ты не делал этого! А я ждала. Декаду за декадой, Перерождение за Перерождением, пока совсем уже отчаялась думать, что когда-нибудь стану твоей альниссой…

– Я… – прошептал Амаль.

Инас махнула рукой и отвернулось. В ее черных волосах кианитом и спессартином мелькнули Азрах и Асфара.

***

Оратор Маний нашел их спустя пол-Оборота после того, как они вступили за стены Скутума. Похоже, прибытия альмаутов ожидали с повышенным нетерпением.

– Как рад я вас видеть, дорогой мой Амаль, – расплылся в улыбке Маний. – Какие новости принесли вы из-за чаши?

Амаль в двух словах рассказал ситуацию. Впрочем, он не сомневался, что Манию уже все известно. Того, однако, интересовали детали, в особенности настроения гуддарских князей.

– Думаю, князь Ларс и князь Сигурд на вашей стороне, оратор, – начал рассказывать Амаль, стараясь скрыть дрожь в руках после ссоры с Инас. – Оба они люди прямолинейные и достаточно искренние. Чего не скажешь о князе Ульве.

– Он недоволен союзом и тем, что князья получили Патеру?

– Не думаю, что он вообще мог бы быть чем-то доволен. Он из тех, кого лично я всегда стараюсь держать от себя подальше. Боюсь, он может наломать дров в Патере.

– Все так плохо?

– Я не знаю его достаточно хорошо, но пара встреч были весьма показательны. Надеюсь, что я ошибаюсь.

– Сейчас вы, наверное, хотели бы отдохнуть и отправиться в Факс? – спросил Маний.

– Не совсем. Я рассчитывал просить у доминуса возможности изучить состояние Башни Щита.

– Хм-м-м… Не думаю, что он будет этим доволен. Вы ведь знаете, что для нас это святыня. А святые места не изучают. Совершают паломничества – да, но не исследуют.

Амаль насторожился и ухватился за последнюю фразу оратора, как за соломинку.

– Может быть, мы могли бы совершить паломничество?

Маний улыбнулся так, словно ожидал этих слов.

– Доминус Тит из Факса просил за вас. Паломничество – благородное дело. Почему бы нам запрещать его?

Все оказалось настолько просто, что Амаль, памятуя, сколько препятствий пришлось преодолеть, чтобы добраться до Башни Факела, когда она еще стояла, немного опешил.

– В самом деле?

Маний хмыкнул и утвердительно кивнул.

– Но оставим это на завтра. Вам и вашим людям нужно передохнуть с дороги. Я уже отдал распоряжение подготовить постоялый двор поближе к центру города. Уверен, вам там будет максимально комфортно.

***

На следующее утро малый караван Фарехов в полном составе выдвинулся к Башне Щита под предводительством оратора Мания. Поговорить с Инас наедине у Амаля больше не получилось, а выставлять их отношения напоказ категорически не хотелось. Дочь Тахира аз Саифа оставалась по-прежнему отчужденной, а в груди у Амаля все еще тлело горькое чувство предательства. У него нашлось время, чтобы взглянуть на это чувство рационально. Но даже посветлевшая голова и понимание, что они с Инас оказались похожи в том, что, по-видимому, было неприятно им обоим, не могли полностью его успокоить. Он ощущал себя мерзко, однако поделать с этим ничего не мог.

Башня Щита возвышалась над домами как древний исполин. Находясь рядом, Амаль был песчинкой. Но если в прошлый раз, в Факсе, при всех тревожных разговорах Башня в глубине души все же казалась ему вечной, то сейчас у авала не было уверенности даже в том, что произойдет спустя пол-Оборота. Здесь, в самом сердце Семиградья, Амаль думал не о том, почему рухнули Башни Факела и Копья, Жезла и Чаши, Арфы и Серпа, а о том, почему Башня Щита устояла. Почему она оказалась особенной и были ли у этого какие-то рациональные причины?

Последнее время он часто слышал имя Аврелия. Про него писал муалим Ирфан и твердила Амани. Две тысячи лет назад этот человек перекроил карту, создав Семиградье, с тех пор казавшееся нерушимым. Он изгнал народ шуэлла из Факса, заставил кайанцев перенести столицу в Лончан, виджайцев и цтеков – уйти в джунгли, гуддаров засесть в Серых горах, а стимийцев – на острове. Что, если именно это стало причиной? Ядом, отравившим Башни? Ведь только в Скутуме и до, и после тех событий продолжали жить и править либеры. В этом была его уникальность. Вот только как это связано? Не попытка ли это найти закономерность там, где ее вовсе нет? С другой стороны, мудрость, как вода в Пустыне, – течет кратчайшим путем. И возможно, этот кратчайший путь ему удалось нащупать.

Это кажется очевидным. Башня Щита, вокруг которой на заре времен вырос либерский город Скутум, всегда была частью их государственности. Частью их культуры. Чем-то, что изначально принадлежало им. В отличие, например, от Факса или Патеры. Каждый из городов, посещенных им недавно, дышал своей неповторимой жизнью. В Факсе было что-то от Пустыни. В Патере – от холодных гуддарских гор. Быть может, что-то, что связывало народы с Башнями слишком ослабло со времен Аврелия. Что, если именно в этом и состоял его План? Но тогда сейчас все зависит от того, под чьим контролем останется Скутум. Иначе последняя из Башен тоже падет.

Погрузившись в свои размышления, Амаль не заметил, как они уперлись в основание Башни. Здесь, в Скутуме, дома доходили прямо до нее: не было вокруг пространства свободного от построек, не было развалин жилищ тех, кто решился поселиться слишком близко. Амаль тряхнул головой и выдохнул:

– Но разве здесь не должно быть?..

– Свободной площадки? Как в других городах? – спросил Маний.

– Да, именно это я и хотел сказать…

– Нет, Башня Щита стабильна. И всегда была такой. Разве альмауты об этом не знают?

Амаль вспомнил, что действительно читал где-то об этом, но тогда не придал никакого значения. Мало ли тайн в этом мире? Однако то, что это было так, только подтверждало все его предыдущие размышления. Амаля охватил восторженный трепет, который он всегда испытывал, если ему удавалось докопаться до истины.

– Но ведь это значит…

Авал не успел договорить, как из двери одного из зданий вышел седобородый старец в длинных белых одеждах. Его широкий лазурный пояс, украшенный золотым орнаментом из повторяющихся больших и малых кругов, торжественно сверкал в лучах Азраха и Асфары. Следом за ним выступил странного вида высокий воин, с головы до ног закованный в железную броню. Широкие плечи нависали над головой, ноги были неестественно вывернуты, будто он согнул их в коленях и опирался на носки.

– Я ждал тебя, Амаль, – проговорил старец. – Инсан Али, за дело. Пора покончить с этим.