Шумный лагерь заставлял держаться рядом с Возлюбленным. Воспоминания о клетке все еще были сильны.
Днем – ходила по пятам. Ночью – сворачивалась калачиком у живота. Обнимал так, что жар охватывал от кончиков ушей до хвоста.
Иногда думала о сестре. Что будет делать дальше? Слабый маленький Хранитель. Да и сама еще как ребенок. Останутся ли здесь или убегут вглубь холодных гор, как множество лет назад?
Та женщина, Сяомин, беспокоила все меньше. Казалось, Возлюбленный потерял к ней интерес. Хорошо. Значит, все шло по плану. Осталось подождать совсем немного.
Спустя несколько дней со стороны дороги, ведущий на Лирам, раздались протяжные звуки буцины. С деревьев взлетели встревоженные птицы, а на поле под стенами Патеры выступили первые центурии легиона Медной Совы. Гао и Сяо отбрасывали разноцветные блики на доспехи либерских воинов, к буцинам добавились мелодичные флейты и ритмичные барабаны, и все вокруг наполнилось ощущением тревожного предчувствия, словно сама природа опасалась той силы, которой обладал несокрушимый либерский легион. Его имя уходило историей в века, туда, где Кадуций еще назывался Гунбанчаном, а кайанцев не вытеснили из Семиградья.
На следующий день триумвир Кастор Пинарий вместе с легионерами покинул окрестности Патеры и выдвинулся на факел, в сторону Скутума. Веньян последовал за либерами и настоял на том, чтобы Цзиньлун его сопровождал. Мечник убедил Дэмина и Сяомин поехать с ними – дорога на Кадуций выглядела слишком опасной.
– Бамбук растет пучками неспроста, – говорил Цзиньлун. – Пусть мы едем в пасть тигра, но рядом будут союзники. И потом, посмотрим на еще одну Башню. Говорят, каждая из них не похожа на другую. Кто знает, будет ли у нас иной шанс? Слишком быстро они рушатся. Ну а Скутум вообще ни на что не похож. Самый крупный из городов. Центр всего известного мира. Глянуть хоть одним глазком. Разве не интересно?
Дэмин надувался и фыркал, но соглашался, что путешествовать в одиночестве по охваченной войной стране небезопасно. Сяомин же, кажется, была рада остаться рядом с Гнеем Пинарием. С каждым днем они общались все больше, и мечник все чаще замечал блеск в ее глазах при одном лишь упоминании имени трибуна. Поначалу Цзиньлун думал, что это будет его задевать, но верная Лули в такие моменты оказывалась рядом и преданно заглядывала в глаза, требуя внимания и ласки.
Впрочем, отвлекал и учитель. Веньян расспрашивал его о жизни, о том, как он встретил лису, как путешествовал по Кайану. Цзиньлун в свою очередь задавал бесконечные вопросы, которые накопились у него за все это время. Пытался он осторожно узнать и о родителях, но учитель всякий раз быстро менял тему, явно давая понять, что новых ответов от него ждать не стоит. В свою очередь, мечник не стал рассказывать о Джаохуа, хотя именно гуй был причиной его путешествия в Семиградье. Несколько раз Цзиньлун открывал было рот, но всякий раз останавливался, хотя даже себе самому не мог объяснить почему.
Дэмин держался рядом и старался участвовать в диалогах. Казалось, чиновник восхищался Веньяном и слушал его открыв рот. Иногда беседа уводила их в сторону медицины, и тогда глаза Дэмина загорались, как у мальчишки. Учитель, видя это, украдкой посмеивался, но, судя по всему, был рад делиться знаниями с таким заинтересованным слушателем.
– Он мог бы стать отличным врачом, – шепнул как-то Веньян Цзиньлуну.
– Да, дагэ. Экзорцист из него получился аховый. Причины выбрать эту профессию были, но лучше бы он последовал за призванием.
– Не все слушают голос сердца. Иногда мы чем-то жертвуем ради великой цели или под влиянием обстоятельств. Как правило, это не заканчивается ничем хорошим. Если благородный муж рожден с каким-то талантом, Небо ждет, чтобы он его развивал.
– Поэтому вы научили меня искусству фехтования?
– Верно, Цзиньлун. Это твой величайший дар.
– Талант, которым я не могу пользоваться в полной мере…
– Цзиньлун, Цзиньлун… – Веньян вздохнул. – Жажда крови затмевает разум. Делает человека слабым. Нарушает баланс. Мужчина силен тогда, когда его мысли чисты, а намерения продиктованы головой, а не сердцем. В каждом из нас сидит кровожадный зверь, но лишь единицы могут его обуздать. Это величайшее искушение, и оно было бичом многих. Вчера ты своими руками убил доминуса, нарушив собственную клятву, а завтра не заметишь, как станешь тем, кого больше всего боялся все эти годы…
– Но как мне быть, учитель? Сама Судьба не оставляет мне выбора.
– Не исключено, что никто не сможет тебя уберечь. В твоих руках величайшая сила – твой уникальный талант. Когда мы виделись последний раз, твой меч уже был одним из лучших во всем Кайане. Но эта же сила – твой бич. Твоя слабость. Потому что любое оружие создано для того, чтобы убивать. Ты сам это знаешь не хуже меня. А всякое убийство пробуждает зверя. Ты уже не ребенок, и не мне за тебя решать, что с этим делать. Если готов – рискуй. Возможно, пришло время отказаться от клятв. Если разум будет сильнее сердца, то холодная голова убережет тебя. Но подумай об этом как следует. Это должно быть только твое решение.
– Мудрые слова, учитель. Столько людей вокруг убивают друг друга… Стало быть, все они поддаются зверю?
– Большинство из них, Цзиньлун, большинство из них. Не было еще войны, после которой кошмары бы не мучили солдат, а сомнения – полководцев. За великой доблестью скрыты великие страдания. Но…
Веньян замолчал, раздумывая.
– Что вы хотели сказать, учитель? – Цзиньлун вытянулся в сторону Веньяна, ожидая продолжения.
– Иногда эта плата необходима. Как больному порой нужно ампутировать руку, чтобы сохранить жизнь, так и всем нам стоит потерпеть во имя великого блага.
– И во имя чего мы терпим сейчас?
– Во имя мира, Цзиньлун. Во имя Неба, которое ждет от благородных мужей действий. Во имя всего народа Кайана.
Этот старик. Что с ним не так? Давно знает Возлюбленного. Беседует. Поучает. Все вокруг уважают. Но…
Не могла объяснить неприятие. Думала. Вспоминала. Чем вызывает недоверие?
Чувство поднималось изнутри. Тревога. И тянущая боль. Отчего?
Должна была вспомнить, но не могла.
Если найти ручей и утром умыться холодной водой – весь день будешь чувствовать свежесть. Цзиньлун знал это наверняка и всякий раз радовался, когда легионеры разбивали лагерь недалеко от воды. Вот и сейчас он, проснувшись, первым делом пошел в заросли кустарника, с двух сторон обступившего тихий поток, вдоль которого они двигались вторые сутки.
Верная Лули бежала следом, заглядывала в глаза и словно ждала от него чего-то.
– Радуешься утру, а, Лули? – спросил мечник.
Лиса не ответила, лишь потерлась о ногу, мол, сам догадайся. Догадываться не было никакого желания, но вот ответить лаской на ласку – почему бы и нет.
– Смотри, как красиво сегодня, – сказал Цзиньлун, запуская руку в мягкую шерсть.
Вокруг и правда было удивительно. Гао и Сяо отбрасывали длинные косые лучи, стрелами пробивавшие нефритовую листву. Ровная гладь воды переливалась многоцветьем утренних красок. Прямо над головой дышала селадоновыми и охристыми клубами переменчивая Завеса. Благодать, да и только!
Мечник отстранился от лисы и прикоснулся к поверхности ручья. Маленькая водомерка, занятая до того своими делами и потревоженная его действиями, бросилась в сторону. Цзиньлун зачерпнул воды и с удовольствием освежил лицо. Сделав так несколько раз и почувствовав прилив сил, он уселся прямо на траву, наблюдая за тем, как Лули деликатно пьет из ручья. Утолив жажду, лиса обернулась.
На кончиках ее усов сверкали мелкие капли, рыжая шерсть лоснилась на ушах, а ярко-оранжевые глаза показались мечнику настолько глубокими, что он внезапно для себя провалился в них, совершенно потеряв ощущение реальности. Все вокруг поплыло и только узкие полоски зрачков стали единственным неизменным элементом в хороводе неясных образов на краю зрения. Цзиньлун попробовал было пошевелиться, стряхнуть внезапное наваждение, но почувствовал, что не может. С удивлением он обнаружил: в этом состоянии полной беспомощности есть что-то приятное. Его тело охватило тепло, становившееся тем сильнее, чем дольше он смотрел в глаза.
Внезапно из туманных образов стали проступать очертания девушки. Она была прекрасна. Длинные ярко-рыжие волосы струились вдоль плеч, полные алые губы были слегка приоткрыты, а на шее висела бронзовая цепочка со странным прямоугольным кулоном, испещренным узором неизвестных ему иероглифов. В остальном она была абсолютно нага, но совершенно этого не стеснялась.
– Лули? – выдавил мечник.
Она поднесла палец к губам, призывая к молчанию, и придвинулась ближе. От нее пахло жасмином, и от этого запаха у Цзиньлуна закружилась голова, а жар в теле стал нестерпимым. Он протянул руку, боясь, что девушка растает, как тает всякое наваждение, но ее кожа оказалась реальной. Теплой, гладкой и почти совершенной.
Его верная подруга оказалась прекрасна, как рассвет над рекой Дахэ. Кажется, он вовсе не удивился, увидев ее в человеческом облике, словно давно уже знал, что рано или поздно это произойдет. Но вот то, какой оказалась, привело его в полное смятение. Никогда прежде он не видел девушки такой красоты. А ведь она все время находилась рядом. Делила с ним холодные ночи и голодные дни, готова была следовать хоть на край света, ревновала…
Он вспомнил вечер в Сангъяне, когда увлекся Сяомин и бедная Лули была вынуждена пойти на крайние меры, чтобы переключить его внимание. Что испытывала она тогда, зная, кем в действительности является?
– Лули… – снова выдохнул Цзиньлун, и в глазах у него все поплыло.
Почему? Почему все прервалось? Была так близко. Показалась Возлюбленному в первый раз. Неужели снова подумал об этой женщине?
Все время все портила. Даже находясь далеко. Даже когда связь уже установилась и должна была привести к тому, к чему всегда приводила связь. Чтобы усилиться и дать ей свободу. Ту настоящую свободу, по которой она так истосковалась.
Подошла к воде. Взглянула на собственное отражение. Дух ручья мелькнул на краю зрения, словно насмехаясь над неудачей.
Стоп… Чей это запах?