Следующие дни побежали один за другим. Время словно перестало делать остановки и понеслось стремительно-быстро, подгоняемое неведомым возницей. Быть может, именно его мамины сказки называли Наблюдателем? Он прятался где-то там, за Завесой, гораздо дальше, чем Вен и Сола, в каком-то другом мире, где не было ни войн, ни страданий. Лишь звезды, скрытые тяжелыми клубами смога, вот-вот готовыми растаять и навсегда изменить все вокруг.

Эрик пытался встретиться с Луцием, но успел увидеть его только издали. Тот сидел на коне в окружении десятка ликторов. Эрик побежал было к нему, но его остановили легионеры, и, пока он объяснял, что к чему, Луций уже исчез. Найти его снова в огромном лагере у Эрика не получилось.

Вскоре прибыли новые либеры. Легион Медных Сов из Лирама соединился с силами Кастора Пинария, которого все теперь звали триумвиром, и тот покинул лагерь, устремившись в самое сердце Семиградья – на Скутум. Кригары же князя Ларса остались в окрестностях Патеры.

Как ему объяснил Кнуд, план князя Ларса состоял в том, чтобы перекрыть городские ворота, расположенные со стороны лиры, щита и жезла, и прекратить поставки еды с окрестных деревень. Для этого кригарам пришлось разделиться на три больших отряда, между которыми постоянно сновали посыльные и разведчики. Засевшие в Патере культисты, потерявшие доминуса и бо́льшую часть Псов Крови, не предпринимали попыток совершать вылазки. Все замерло: кригары не решались взять город штурмом, но и у либеров не было сил снять осаду.

Высокие стены Патеры казались Эрику неприступными. Всякий раз, когда он смотрел на них издалека, мальчик удивлялся тому, насколько изменилась его жизнь. Там, в городе, она была теплой и уютной. Здесь, под его стенами, – холодной и грязной. Там он каждый вечер слушал мамины сказки. Здесь – неказистые байки кригаров. Иногда он думал о том, что массивные городские ворота закрывают ему путь к старой жизни. Словно гигантские стражи, они не пускают назад, туда, где все понятно и знакомо, где все идет своим чередом, где нет сражений и непримиримых конфликтов.

Связующим звеном между прошлым и будущим была Бьёрг. Девочка, которую он встретил у Башни и которая не покидала его с того самого дня, когда он впервые увидел кровь. Кровь культиста, убитого гуддарами. Кровь, раскрутившую жернова настоящей войны. Кровь, за которой последовало падение Башни Чаши – символа Патеры, казавшегося нерушимым. Да, Бьёрг все время была рядом и становилась с каждым днем все ближе. Но она продолжала хранить свои тайны, оставаться такой же непонятной, какой была в первый день их встречи. Он хотел бы узнать о ней больше, но на его вопросы она отнекивалась и говорила, что в свое время он все поймет.

Она больше не пыталась его поцеловать, а он, пусть и хотел повторения, боялся сделать первый шаг. Засыпая, он всякий раз думал, что завтра наверняка пересилит свое смущение и обнимет, чтобы выразить эмоции. Но приходило утро, и мальчик робел, как и прежде.

На третий день Кнуд собрал воинов и объявил, что их вместе с другими группами отправляют добыть еду для войска. Стейн нехорошо хмыкнул, Хьярти скривился, а Эрик лишь мимолетом успел удивиться реакции кригаров и выпалил:

– М-можно с вами?

Кнуд смерил его долгим взглядом, затем тряхнул головой, будто сбрасывая какое-то наваждение, и ответил:

– Хорошо. Уж коли мы потащили вас в бой, кто я такой, чтобы нынче оставлять в лагере.

Они выехали и долго двигались по дороге в сторону Скутума. Наконец им попалась либерская деревня. В центре нее стояла высоченная целла, по периметру ютились неказистые крестьянские домишки. Люди, завидев кригаров, попрятались кто куда. В полной тишине отряд приблизился к одному из домов и стал колотить в двери. Эрик с удивлением наблюдал за происходящим, поскольку думал, что они отправлялись на охоту или что-то вроде того.

Из дома послышался чей-то испуганный голос, слов Эрик разобрать не смог.

– Отворяй, покуда дверь с петель не снесли! – гаркнул в ответ Стейн и еще сильнее заколотил по хлипкому дереву.

Дверь открылась, за ней показались испуганные лица мужчины и женщины. Стейн оттолкнул их и вместе с Кнудом и еще несколькими кригарами прошел внутрь. Из дома раздался детский плач.

– Ч-что они делают? – спросил Эрик у Хьярти, который держался в стороне и не пошел с остальными.

– Нам нужны припасы на ораву голодных ртов. Лучшее, что мы можем, – позаимствовать малость у здешних крестьян.

– Но… т-так нельзя…

– Эх, брат, тут я с тобой согласен, да только каков у нас выбор? Криг выдвинулся в Патеру налегке, без обоза. Война вообще дело мерзкое. Много крови, много несправедливости…

Эрик посмотрел на Бьёрг. Она стояла рядом, высоко вскинув голову и никак не реагируя на происходящее. В ее взгляде читалась внутренняя решимость, словно говорившая: «Ты все поймешь. В свое время». Кригары начали вытаскивать из дома какие-то мешки и цеплять их к седлам коней, а на дальнем конце улицы Эрик увидел одинокого человека, который уверенно шел в их сторону. Когда он приблизился, стало ясно, что это целлит.

Молчавшая до этого женщина, с тоской смотревшая за тем, как ее погреб пустеет, начала громко причитать:

– Да что ж это творится-то?! Изверги! По миру нас пустить хотите?!

Один из кригаров толкнул ее и гаркнул:

– Жить надоело?!

Эрик сжался, ожидая чего-то очень плохого.

– Остановитесь! – выкрикнул целлит, разводя руки в стороны.

– Э нет, не в этот раз, – пробасил Стейн, перехватывая удобнее топор и делая несколько шагов навстречу. – Иди своей дорогой, и никто тебя не тронет.

Из соседнего дома показалось несколько мужчин, сжимавших в руках вилы.

– Прекратите это! – снова крикнул целлит. Его длинная сутана развевалась на ветру, словно прапор на копье декана, а сам он был худ как трость, отчего казалось, что подуй ветер чуть сильнее, его унесет прочь вместе с очередным порывом.

Стейн угрожающе приближался к целлиту, взялись за топоры и остальные кригары.

– Именем Культа Чаши, остановитесь! – Целлит словно не замечал опасности. Он направил руку на Стейна, отчего тот, как по волшебству, замер.

– Пора с этим заканчивать, – буркнул где-то рядом Хьярти.

Краем глаза Эрик успел увидеть его короткое движение, и в сторону целлита полетел предмет, сверкнувший в воздухе двумя разноцветными полосами бликов. Целлит пошатнулся. Из его груди торчала рукоять ножа. Глаза в удивлении округлились, и он осел на землю, не произнеся ни звука. Эрик с ужасом перевел взгляд на Хьярти.

– Война – дело мерзкое, брат, – повторил тот и пошел забрать нож, который долго потом оттирал от крови о траву у обочины.

***

Обратно ехали молча. После убийства целлита крестьяне больше не пытались сопротивляться кригарам. Хьярти был чернее тучи, Стейн злобно скалился, а Кнуд отдавал лишь короткие приказы. Никто не обсуждал произошедшее. Словно ничего не случилось. Словно убийства нельзя было избежать и найти какой-то другой выход. Бьёрг держалась рядом, но и она казалась безучастна к крестьянскому страху и горю, которое кригары принесли в деревню. Эрик искоса с ужасом наблюдал за ней, не понимая, как такое возможно. Ведь они даже не попробовали поговорить и решить дело миром. Они вели себя, словно бандиты, а быть может, ими и были? В груди у мальчика стоял неприятный комок, руки немели от бессилия. Он не знал, что делать с этими чувствами и с кем их обсудить. Для остальных, похоже, все шло своим чередом.

До самого лагеря Эрик не находил себе места, а когда они наконец приехали, убежал в лес и долго сидел под сосной, то и дело вытирая слезы. Люди, все это время казавшиеся ему спасителями, были так же жестоки, как и деканы, преследовавшие его семью в Патере. Они несли с собой такую же несправедливость и такое же ужасающее безумие, оправдывая его тем, что «это война, а война – дело мерзкое». Отчего-то мальчик вспомнил Варди, его обезображенное ненавистью лицо и подслушанные дома слова отца: «Парни Айварса точат ножи. Горячие головы. Навлекут беду, помяни мое слово». И эта беда, похоже, пришла не только в Патеру…

Эрик впервые задумался о том, что ошибся. Нужно было вместе с матерью и сестрой бежать за Серые горы, подальше от этого места, кригаров и войны. Ни в одной маминой сказке он не слышал о том, чтобы герои грабили крестьянские поселения. Они спасали от мародеров, защищали слабых, делали доброе дело. Но взрослые часто скрывали правду. Недоговаривали. Лгали. Быть может, именно потому, что правду так сложно принять? Она совсем не похожа на вечернюю историю. И уж во всяком случае, о ней точно никому не хотелось бы слушать и знать. Но если отворачиваться от правды и не давать себе о ней думать, разве действительность приобретает другие краски? Разве она становится от этого справедливее и честнее? И в то же время, если думать о чем-то, оно не изменится только от самих бесконечных размышлений. Было бы здорово, но это не так.

Сквозь кроны деревьев промелькнул васильковый луч света и задержался у мальчика на руке. А что же Вен и Сола? Сколько правды в их истории? Любили ли они вообще друг друга и беспокоились ли хоть чуть-чуть о смертных? Ведь Вен раз за разом выжигал поля и посевы, стремясь к возлюбленной, а Сола и вовсе не могла справиться со своими чувствами. Они построили Башни, чтобы защитить людей. Но эти Башни оказались лишь временным решением. Там, за Серыми горами, уже тают снега, и вполне вероятно, что гуддарам вскоре придется покинуть Вольные княжества. Выходит, князь Ларс делал все правильно? Но любая ли цель оправдывает средства? Неужели нельзя оставить всю жестокость на поле битвы? Отец бы нашел выход! Точно нашел! Но его больше нет…

Заскрипев зубами, Эрик взял себя в руки. Возвращаться в лагерь, к Хьярти, Стейну и Кнуду, он не хотел, поэтому пошел куда глаза глядят, лишь бы дальше от Патеры и ее ужасов, которые никак не отпускали. Светила были все ниже, и в наступающей темноте выбирать дорогу становилось все труднее. Эрик погрозил Вену кулаком и снова уселся под деревом, чувствуя, как в животе урчит от голода. Мальчик подумал, что, пожалуй, поступил опрометчиво. Он не знал, куда идти и как действовать. Раньше рядом была Бьёрг, а теперь он оказался совершенно один и не знал даже обратной дороги. В конце концов он улегся, подтянул ноги к животу, обхватил их руками и уснул тревожным и неспокойным сном, иногда просыпаясь от скрипа ветки над головой или завывания ветра между деревьев.

***

Ржание лошадей, скрежет доспехов и крики людей ворвались в сознание внезапно. Светила уже начали Первый Оборот, а Эрик почувствовал, что совершенно замерз. Как оказалось, он провел ночь на краю леса, до Патеры – рукой подать, а под стенами у ворот на Лирам разворачивается новое сражение: слева собирается большая масса гуддарских воинов, справа – отряды тяжеловооруженных деканов, а с бастионов у городских ворот уже летят первые стрелы. Эрик сжал кулаки и начал высматривать среди кригаров Бьёрг, Кнуда, Стейна и Хьярти. Увы, с этого расстояния различить кого-то было невозможно.

Две лавины конных воинов, набирая скорость, понеслись навстречу друг другу. Земля под ногами задрожала, и Эрик спрятался за дерево, чувствуя себя трусом и предателем. Кригары закричали, и по полю разнесся их боевой клич, от которого у мальчика сердце ушло в пятки. Перед самым столкновением деканы, бывшие в меньшинстве, завернули вбок и врезались в правый фланг гуддаров, разметав его на части. Центр и левое крыло крига замедлились, словно кони внезапно устали и потеряли былой задор. Деканы тем временем начали делать большой круг. Часть воинов, лишившись коней, уже вовсю рубилась в пешем строю. Эрик следил за происходящим как завороженный. Его трясло от страха, но он не мог оторвать взгляд.

– Надо уходить, – услышал мальчик из-за спины знакомый голос.

– Бьёрг! – выпалил он, развернувшись.

– Надо уходить, здесь мы уже не поможем.

– Но как же криг?

– Это сражение проиграно, князь Ларс не рассчитал свои силы.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. С деканами доминус из Лирама. У гуддаров сегодня нет шансов.

– А как же Кнуд? Стейн? Хьярти?

– У нас нет времени, Эрик. Нужно бежать. Мы не сможем им помочь. Пока еще нет.

Эрик обернулся к полю битвы и с тоской посмотрел на гуддаров, в отчаянии бьющихся за свои жизни.

– Кто-то из них наверняка спасется, ведь так?

– Кто-то – наверняка. Им нельзя было биться в открытом поле, но князь Ларс слишком воодушевился прошлой победой. Ошибка полководца – это всегда жизни его людей. Я видела множество таких ошибок…

– И что же теперь?

– Теперь нам надо бежать. В этот раз деканы будут еще тщательнее прочесывать леса и дороги, и чем раньше мы выступим, тем лучше. Здесь мы ничего не сможем сделать, Хранитель из Кадуцея слишком далеко, а ты – слишком мал.

– Хранитель из Кадуция?

– Тот кайанец с лисой, который обезглавил доминуса Патеры.

– Почему ты называешь его Хранителем?

– Нет времени, Эрик, идем.

Бьёрг потянула мальчика прочь от опушки леса, и ему пришлось подчиниться. Со стороны города какое-то время еще раздавались звуки боя. Где-то там гибли Кнуд, Стейн, Хьярти, сам князь Ларс. Что бы на это сказал отец? Что Эрик трус? И был бы прав. Мальчик и сам знал, что он не из смельчаков. И никогда к ним не относился. Но сейчас его побег казался настоящим предательством. В маминых сказках такое можно было смыть только кровью…

Они уходили прочь, не останавливаясь до середины Второго Оборота. Эрик запыхался и чувствовал боль в ногах, но Бьёрг не давала передохнуть и тянула за собой, словно от этого зависели их жизни. Наконец, когда Вен и Сола поднялись над головой, они остановились и присели на упавшее дерево. У Эрика урчало в животе, и ему дико хотелось есть.

– Как мы доберемся до гор? – спросил он Бьёрг.

– Так же, как и в прошлый раз. – Она пожала плечами.

Похоже, ее совершенно не беспокоила дорога. В отличие от Эрика, который с каждым часом чувствовал, что силы его покидают. Мальчик сполз с бревна и улегся прямо на землю. Вен и Сола подмигивали из-за верхушек деревьев, и Эрик подумал, что они просто издеваются над ним. Он повернулся набок и хотел было закрыть глаза, но из-под травы на него смотрели сочные красные ягоды. Мальчик подскочил и принялся их собирать, с наслаждением складывая в рот.

– Все наладится, Эрик, – тихо сказала Бьёрг. – Вот увидишь, все обязательно наладится.

***

Эрик потерял счет дням, когда Серые горы показались над вершинами деревьев. Бьёрг вела их по самой чаще, вдали от дорог и каких-либо ориентиров. Она уверенно и безошибочно выбирала направление, и мальчик никак не мог понять, как ей это удается. Начало холодать, и ночами они жались друг к другу под двумя плащами, чтобы согреться. Бьёрг стала еще внимательнее к нему, а ее улыбка приобрела какой-то новый смысл, в котором Эрик совсем запутался.

Однажды он спросил ее об отце:

– Послушай, что связывало тебя с ним? Ведь как-то это влияло на всех нас. Уж на маму точно. Она плакала последние дни в Патере.

– Страж и Хранитель всегда связаны, даже если все вокруг против этого, – неопределенно проговорила Бьёрг.

– Страж и Хранитель? – не понял Эрик.

– Я – Страж, а ты – Хранитель. Это ведь так просто. И твой отец был Хранителем, и его отец, и отец его отца… До самого Гудда.

– Но…

– Я не такая, как все, Эрик. Я прожила множество жизней. И в каждой из них со мной был мужчина, которого я любила больше собственной жизни. Так уж заведено. Я не выбирала это. И в прошлой жизни я любила твоего отца.

– То есть… сейчас… ты любишь…

– Еще не заметил? – Бьёрг улыбнулась той самой улыбкой, которая последнее время сводила его с ума.

– Но моя мать, она…

– Ты прав, твоя мать страдала от этого. Как и твой отец. Он очень старался уменьшить ее боль. Но разве прикажешь сердцу чувствовать что-то одним лишь усилием воли?

– Мама говорила так же… Получается… отец не любил ее?..

– Любил, но потом появилась я.

– Значит… Их ссоры… Это все из-за тебя?..

– Да.

Бьёрг ответила коротко и резко. Было видно, что она не хочет долго рассуждать на эту тему, но Эрик уже не мог остановиться:

– Зачем же? Зачем же ты ломаешь жизни других людей?

– Я не выбираю это, Эрик.

– Кто же выбирает, если не ты?

– Все мы. Все мы вместе. Я, прошлая я, полюбила твоего отца. Но и он полюбил меня.

– Я не понимаю, – Эрик мотнул головой. – Ведь у него была мама… Семья. Так не должно быть! Это неправильно!

– Не все происходит так, как нам бы того хотелось. И не на все мы в силах повлиять, даже если находимся в самом центре событий.

– Это все отговорки! Какая же ты… какая… – Эрик не мог найти слов, в его груди пульсировала боль и обида. За мать. За отца. За семью, которую чуть не разрушила Бьёрг.

– Перестань, Эрик. Сейчас в этом уже нет никакого смысла. Может быть, тебе просто повезло. Ты встретил меня раньше, чем кого-то еще. Да и потом, ты еще слишком молод, чтобы рассуждать о таком.

– Думаешь, я не умею любить? Думаешь, я не люблю маму, Мию, отца? Думаешь, это изменится, если я встречу кого-то еще?

– Это другое. Отношения мужчины и женщины сложнее.

– Но почему? В чем уж такая большая разница?

– Я боюсь, что не смогу тебе объяснить… – Бьёрг развела руками.

– А ты попробуй! Легко ломать чужую жизнь и даже не отвечать за это!

Бьёрг поджала губы и отвернулась. Похоже, слова и интонации Эрика обидели ее. Она опустилась на траву и обхватила колени руками. Ее молчание еще сильнее разозлило мальчика, он вскочил с места и пошел прочь. Лишь бы не видеть ее и не чувствовать всепоглощающую обиду. Да кто она такая, чтобы вот так ломать семьи? Заставлять других людей страдать? Словно чужие чувства для нее ничего не значат? Хороша отговорка: «Я это не решаю!» А кто тогда?

Эрик брел по лесу, и все в его груди клокотало от возмущения и разочарования, которые разливались по телу обжигающими волнами. В этих чувствах было что-то новое. Но что именно? Что волновало его больше? Поступки Бьёрг, то, что она сделала с его семьей, или ее слово «любила», обращенное к его отцу? По листве скакали разноцветные блики, и мальчик вспомнил о Соле. Ведь она думала только о Вене, но до него у нее были и другие мужья, и дети от них. Почему-то тогда, в Патере, в их комнате на втором этаже это ничуть не смутило Эрика, но теперь в его памяти всплыло начало маминой сказки:

Память людская короткой бывает,

но сохранились о Соле преданья.

От разных мужей, славных героев,

шесть сыновей принесла она миру.

Отчего-то он помнил каждое слово, хотя слышал всего лишь раз. Мальчик удивился этому и понял, как же сильно он соскучился по маме. По ее мудрым словам, умению всегда и все объяснить. По их вечерам, наполненным историями, героическими поступками и великими победами. В жизни все происходило не так. Каждый враг – такой же человек, и его кровь совершенно такая же, как кровь друга или родителя, тела мертвых издают тошнотворный запах, а лица наполнены болью и страхом. Все это вошло в его жизнь внезапно, перевернув ее с ног на голову. И вот сейчас он совсем один и некому задать вопросы.

А Бьёрг… Уж лучше бы ее вовсе не было! Как можно доверять ей и ее словам, если она чуть не разрушила его семью? И… неужели она обнималась с его отцом, пускай даже и в другой жизни? Искала его взгляд? Улыбалась? Как долго это продолжалось? Ведь отец плакал, когда Эрик впервые привел ее домой, а Бьёрг встала на цыпочки и сказала: «Ее больше не будет, Герхард, тебе нужно это принять».

Эрик почувствовал злость на отца. Его поступки были непонятны, противны мальчику. Как это могло произойти? Разве отцу было мало маминой любви? Ведь она заботилась о нем, ждала вечерами, поддерживала в минуты слабости… Как он мог перечеркнуть все это? Ведь выходит, он сам разрушил то, что создал. Собственную семью. Самое ценное в жизни человека. Как это случилось?

От злости Эрик ударил кулаком ближайшее дерево. Рука загорела от боли. Опустившись на землю, он понял, что плачет. Вокруг не было никого. Только ветви скрипели на ветру, а безучастные Вен и Сола привычно подсматривали из-за Завесы. Им не было дела ни до него, ни до кого бы то ни было еще. Они просто отсчитывали время, неизменно повторяя за день три Оборота. В этом не имелось причины или какого-то смысла. Так устроен мир. И изменить это устройство вряд ли смогли бы даже древние герои.

Так неужели человек подобен Светилам? Неужели и он не в силах изменить то, что написано у него на роду? Ведь если это так, то сам Эрик – лишь маленькая песчинка на мостовой, забившаяся между стыками брусчатки, а все его действия предопределены и ничего не значат. Но хочет ли он быть такой песчинкой? Хочет ли он быть следствием, а не причиной? Хочет ли признавать, что все предопределено?

И только ли так он может простить тех, кто для него дорог?

***

До утра они не помирились. Бьёрг нашла его, но держалась отстраненно, а быть может, просто боялась сделать первый шаг. Спали каждый под своим плащом, и Эрик совершенно замерз. Весь следующий день шли молча, словно оба набрали в рот воды, и только под вечер Бьёрг бросила пару коротких фраз. К этому времени мальчик уже и сам думал, как бы начать разговор, поэтому был рад, что выкручиваться пришлось не ему. Когда стемнело и он лег спать, Бьёрг укрыла его еще одним плащом и сама пристроилась рядом.

Шли дни, обида отступала, а с ней и воспоминания о битве под Патерой. Место, где Эрик прожил большую часть своей жизни, перестало приносить радость. Напротив, под стенами города притаились все его страхи. Чтобы не мучать себя этим, он решил поглубже запрятать сомнения, разочарования и беспокойства и внезапно понял, что, может быть, даже по-своему счастлив, несмотря на постоянное чувство голода, которое едва удавалось перебить скудными дарами леса. Бьёрг тоже совершенно оттаяла и вела себя как ни в чем не бывало.

Об отце они больше не вспоминали, зато день ото дня все чаще подолгу разговаривали ни о чем. Ответы Бьёрг становились вразумительнее, и Эрик наконец-то с удивлением понял, что она и есть тот самый загадочный цверг из маминой сказки о Вене и Соле. Мальчик даже испытал какое-то разочарование. В ней не было ничего сказочного или волшебного – просто немного странная девочка, не более. Но мало ли на свете странных людей? Эта ее обыкновенность совсем не вязалась с тем, сколько жизней она прожила и сколько героев повидала. Эрик засы́пал ее сотнями вопросов. На одни она отвечала, другие игнорировала, третьи ставили ее в тупик.

Они много говорили о Башне и причине, по которой та рухнула. Бьёрг подтвердила догадку Луция: все это как-то было связано с гуддарским храмом в Серых горах и особыми камушками, которые чувствовал Эрик. Когда мальчик спросил, можно ли восстановить Башню или построить новую, Бьёрг замялась и пожала плечами.

– Такого никогда не было… Древние могли, но с тех пор многое изменилось.

– Но разве не боги построили Башни? – заинтересовался Эрик.

– Думаю, их вы и называете богами.

Мальчик какое-то время пытался задавать ей наводящие вопросы, но Бьёрг то ли не знала ответов, то ли не хотела говорить на эту тему. В конце концов он отступил и решил, что время еще не пришло.

Серые горы становились все выше. Где-то там его ждали мать и Мия. И чем ближе они подходили, тем сильнее он чувствовал, что соскучился. Он предвкушал встречу, ждал ее как никогда, ведь рядом с мамой снова можно будет стать просто маленьким мальчиком и забыть о всех злоключениях, которые обрушились на их голову вместе с падением Башни.

Идти с каждым днем становилось труднее. Небольшой подъем Оборот за Оборотом был заметнее, лес вокруг мельчал, и в конце концов они вышли на дорогу к Бьёрнстаду, которую до того старались обходить стороной. Она петляла среди предгорий и скрывалась между двумя высокими пиками, стоявшими на страже образованного ими перевала. Впервые выйдя из леса, Эрик смог в полной мере оценить все величие Серых гор. Они были исполинскими. Заснеженные шапки кое-где скрывала Завеса, к концу Третьего Оборота переливавшаяся бледными незабудковыми и нарциссовыми пятнами. Неправильной формы угольные отроги в нижней части поросли редкими деревьями, но чем выше Эрик поднимал глаза, тем меньше их становилось.

Замерев, мальчик с удивлением разглядывал как эти громады нестройными рядами уходят влево и вправо покуда хватает глаз и ощущал, как это вселяет в него едва уловимый трепет от того, насколько он мал по сравнению с творениями природы. Но было в его чувствах и что-то другое. Слабый зуд на самой границе сознания, словно говорящий: «Ты часть всего этого!» Зуд расщепляет его надвое. Одна половина становится блохой на мизинце великана, другая – воспаряет к самой Завесе и растекается там невидимой субстанцией, прикасающейся одновременно к мириадам камней на многочисленных пиках горного хребта. Странное, доселе незнакомое чувство, делающее его маленьким и большим одновременно, частью и целым, собой и всем миром. Пытаясь осознать происходящее, он тянется мыслями к самому дальнему пику. Там, на его вершине, гудит ветер, в лицо бьют колкие снежные льдинки. С него можно обернуться назад и увидеть все Семиградье: его густые леса, поля, поросшие пшеницей, редкие крыши деревенских домов и семь огромных городов – шесть по кругу и один в середине. Большинство городов кажутся ранеными. Только центральный венчает высокая Башня, из жерла которой вырываются грязные хлопья Завесы. Странно, что он видит так четко, словно зрение вдруг становится острее во множество раз. Быть может, из-за этого все вокруг кажется каким-то игрушечным, ненастоящим, словно уменьшенной копией – протяни руку и положишь ее на Патеру, Лирам или Скутум.

Эрик тряхнул головой и снова обнаружил себя маленьким мальчиком, перед которым раскинулся огромный горный хребет. Рядом стояла Бьёрг и пристально наблюдала за ним, словно в его виде было что-то не так.

– Чего? – спросил Эрик.

– Да ничего, – ответила она. – Нам пора. До конца Третьего Оборота успеем добраться во-о-он туда. – Она указала рукой. – Переночуем и завтра будем на перевале.

Они пошли дальше. Шагать по дороге было в разы удобнее, чем по лесу, но увеличившийся подъем очень быстро выжал из Эрика все силы. От самой Патеры они не встретили ни одной живой души, вот и сейчас дорога в обе стороны была совершенно пустынной. Мальчик соскучился по людям, но справедливо рассуждал, что лучше никого, чем деканы. С другой стороны, он продолжал надеяться, что Кнуд, Стейн, Хьярти и сам князь Ларс выжили на поле битвы, а значит, могли встретиться им дорогой. И это была бы одна из самых счастливых встреч в его жизни. Хотя даже если с кригарами все в порядке, они, скорее всего, разминулись бы, ведь те ехали на лошадях, а дети двигались пешим ходом по лесным чащам, вдали от дорог.

– Почему мы вышли из леса? – задал вопрос Эрик.

– Больше нет смысла, – ответила Бьёрг. – Не переживай, эта Нить безопасна.

– Нить? – не понял мальчик.

– Нам ничего не угрожает, – повторила она, проигнорировав вопрос.

– Постой. Получается, ты знаешь то, что только должно произойти?

– Не совсем. Я вижу Нити. Они, как паутина, расходятся во все стороны. Одни из них опасны, другие нет. Но это не то, что произойдет или не произойдет. Пока момент не наступил, никто не знает, каким он будет.

– Но звучит очень похоже.

– Возможно, это оттого, что я не умею правильно объяснить. Если ты будешь идти по лесу, там будет Нить, в которой тебе на пути встретится полная ягод поляна, но этого может и не произойти. Ведь так?

– Так, но мне кажется, что я все равно не понимаю. Ведь ты говоришь о чем-то простом. Как же это помогает тебе понять, что сейчас нам ничто не угрожает.

– Потому, что я вижу Нити. – Бьёрг пожала плечами.

Эрик вздохнул и оставил ее в покое. Если она не хотела или не могла что-то объяснить, бесполезно было выпытывать у нее подробности. В конце концов, пусть будут Нити, ведь они, похоже, не раз помогали им с момента первой встречи. Эрик вспомнил Патеру, величественную Башню и ночное бегство через город.

– Постой. Значит… там, в Патере, ты знала?.. Знала, что отец погибнет?

Бьёрг тяжело вздохнула.

– Все Нити вели к этому. Для него не было других. Ну или почти не было…

– Что значит – почти? Он мог остаться жив?

– Мог, но это бы обернулось смертью для тебя.

Эрик хотел гневно обрушить на Бьёрг все, что он успел о ней подумать, но прикусил губу. Стало быть, смерть отца была связана с его жизнью? Какой же чудовищный выбор приходилось ей делать каждое мгновение? Значит, то, что люди не знали будущего и не могли его выбирать, – благо? Неведение, которое избавляло от сомнений и ответственности? И разве мог он обвинять Бьёрг за то, что та спасла его, а не отца? Разве имел он на это хоть какое-то право?

– Значит… – промямлил Эрик, – я обязан ему жизнью?

– Это так во всех смыслах. – Бьёрг кивнула. – Нам пора, пойдем.

***

Чем выше Эрик и Бьёрг поднимались в горы, тем холоднее становилось. Ночами они жались друг к другу как могли, но налетавший порывами обжигающе холодный ветер мигом забирал остатки тепла, которое с таким трудом сохраняли два потрепанных плаща. Днем они брели по перевалу, стараясь обходить отдельные снежные проплешины, и Эрик Оборот за Оборотом надеялся увидеть хоть кого-нибудь, кто поможет им добраться до Бьёрнстада.

Как-то, ближе к вечеру, они увидели вдалеке небольшую избушку. Постройка стояла вблизи от дороги и сиротливо жалась к склону горы. Она была совсем не похожа на те дома, которые Эрик видел в Патере и ее окрестностях. Казалось, хижина состояла из одной лишь поросшей пожухлой травой крыши, поставленной прямо на землю, словно неизвестные строители забыли о том, что такое стены. Пока мальчик пытался разглядеть ее, Бьёрг уже вовсю тянула его за собой:

– Пойдем, пойдем скорее. Там можно будет согреться.

При этих словах Эрик встрепенулся, и они побежали вперед. Он так ждал тепла, что позабыл обо всем на свете, лишь бы быстрее оказаться там, в этом маленьком домишке, где их наверняка накормят и обогреют. Силы таяли, но он продолжал бежать, задыхаясь от холодного воздуха и радуясь тому, что их злоключения вот-вот закончатся. Оказавшись рядом, они потянули тяжелую деревянную дверь и юркнули в темное помещение.

– Здравствуйте! – громко поприветствовал мальчик хозяев, чтобы сообщить о своем прибытии.

Ответом была тишина. Дом оказался совершенно пуст, и лишь ветер, играясь, гудел по углам и гулял под потолком. Не в силах вынести разочарование, Эрик опустился на колени и принялся наблюдать как Бьёрг засуетилась вокруг выложенного из камней большого прямоугольного очага. Она несколько раз выскочила на улицу и притащила дрова, которые вскоре занялись ровным пламенем, осветившим пару кроватей и стол с деревянными лавками. Дым поднимался над огнем и валил в сторону небольшого окошка под самым козырьком крыши. Там, не задерживаясь, он выходил на улицу, так что внутри можно было свободно дышать. Непривычный открытый очаг тут же придал дому уют, и мальчик переместился поближе, желая согреться.

Бьёрг тем временем обшарила погреб и притащила оттуда похожий на камень кусок замороженного мяса. Затем она снова сходила на улицу и вернулась с ведром воды. Перелив воду в котел, она повесила его над огнем и кинула туда мясо.

– Сегодня у нас пир, Эрик, – улыбнулась Бьёрг, похоже довольная своими кулинарными изысканиями.

– Я уже и не помню, когда последний раз удавалось нормально поесть, – ответил мальчик, начавший постепенно отогреваться.

Пока варилось мясо, они внимательно осмотрели помещение. Радости не было предела, когда они обнаружили несколько шерстяных рубашек и пару меховых накидок. Одежда оказалась взрослой, но они с удовольствием утеплились, хоть и стали выглядеть довольно смешно.

– Какая разница? – рассуждала Бьёрг. – Главное, что тепло!

Впрочем, накидки они вскоре сняли, поскольку дом начал быстро прогреваться. От запаха, поднимавшегося от котла, у Эрика текли слюни, и он то и дело теребил Бьёрг, не готов ли уже ужин. Она была непреклонна:

– Подожди, подожди. Уже скоро.

Наконец они разлили бульон по деревянным тарелкам и нарезали мясо источенным до узкой полосы ножом. Эрику показалось, что он никогда в жизни ни ел ничего вкуснее. Мясо было жестким, но теплым и невероятно вкусным, а от густого аромата бульона все вокруг стало каким-то особенно волшебным. Наконец, довольные, они улеглись на кровать, укрывшись всем, что только смогли найти.

– Выходит, сегодня будет тепло, – зевая, сказал Эрик.

– Тепло, – повторила за ним Бьёрг.

***

Утром их разбудили голоса. Эрик выскочил на улицу, надеясь увидеть хозяев или кригаров, возвращающихся из-под Патеры, однако, к его удивлению, это оказались смуглые люди с серо-коричневой кожей – альмауты. Их было около десяти. В основном мужчины с суровыми чертами лиц, но мальчик заметил и пару женщин. Все они в поводу держали странных животных, лишь отдаленно похожих лошадей, но куда более массивных, и были вооружены до зубов, однако скорее напоминали странствующих торговцев, чем бандитов или воинов.

– Ой, – выдохнул Эрик, замерев от неожиданности.

– Мир тебе, – выступил вперед один из торговцев, подпоясанный широким синим поясом. – Не бойся, мы не причиним вреда.

Это был статный мужчина, державшийся очень уверенно, как отец Луция или, быть может, князь Ларс, из чего мальчик сделал вывод, что он здесь главный.

– З-здравствуйте. – Эрик кивнул.

– Где твои родители? Мы бы хотели купить у вас провизию.

– Р-родители?

– Да, позови отца.

– Отца? У меня н-нет отца.

– Тогда позови мать.

Альмаут приветливо улыбался, но мальчик вспомнил, как совсем недавно они вместе с кригарами князя Ларса добывали провизию в одной из либерских деревень. Эрика передернуло, и он не на шутку испугался.

– Мы здесь не живем, – услышал он голос Бьёрг из-за спины. – И не знаем, где хозяева. Идем в Бьёрнстад. Этот дом приютил нас на ночь.

– А взрослые?

– Взрослых с нами нет, – коротко ответила Бьёрг.

Эрик испугался, что теперь им точно несдобровать. С каких пор он стал бояться каждого встречного?

– Куда же держите путь вы? – спросила Бьёрг. – Жители Пустыни редко посещают Серые горы.

– Это верно, – согласился альмаут. – Мы всего лишь торговцы и везем свои товары на княжеские рынки.

Эрик поймал на себе пристальный взгляд одной из женщин. Она была очень красива, хотя красота ее отличалась от той, к которой он привык. Другие черты лица, форма глаз и рта. Но что-то в ней показалось знакомым. Быть может, какая-то загадка, прячущаяся за карими радужками, словно за темной вуалью? Он сделал пару шагов ей навстречу. Мир вокруг поплыл, покрываясь неясной дымкой. Мальчик продолжал четко видеть женщину, ее каштановые волосы и худую шею, но остальные торговцы перестали существовать. Эрик замер и с удивлением обнаружил, что за спиной женщины собираются тени. Клубятся и перетекают, смотрят пустыми глазницами, тянут костлявые руки.

«Ты видишь их?» – не открывая рта, произносит женщина, но Эрик понимает, что это именно она и никто другой. Он кивает, а тени выступают вперед, окружая со всех сторон и стараясь прикоснуться: к рукам, плечам, шее, волосам. Эрик хочет отстраниться, но тело не слушается, словно его погрузили в вязкую субстанцию, сковывающую движения не хуже крепких веревок. Одна из теней оказывается перед самым лицом и, беззвучно двигая челюстью, произносит: «Приветствую тебя, наследник Гудда. Я рад, что наши Пути пересеклись». Эрик пытается ответить, но чувствует, что язык присох к небу и он не может даже вздохнуть…

В глазах потемнело, и мальчик осел на землю, ощущая горький привкус во рту, как в Патере, в поместье Кастора Пинария, когда он стоял над трупом оратора, а рядом кричал Луций, поплатившийся зрением за попытку спасти отца.

Последняя мысль, которую успел выхватить Эрик, перед тем как провалиться в темноту, была о его собственном отце. О храбром Герхарде, отдавшем жизнь, чтобы другие могли покинуть город. А что он, Эрик, наследник героев прошлого, сделал ради спасения отца? Что, кроме всепоглощающего страха, испытывал там, в переулке, зажатый спинами взрослых? И почему сейчас имеет право отвечать этим странным теням, обращающимся к нему, словно он этого достоин?

***

– Эрик… Эрик, очнись!

Голос Бьёрг звучал над самым ухом и в то же время доносился откуда-то издалека. Мальчик открыл глаза и зажмурился от яркого света Вена и Солы. Зажатая между пиков перевала Завеса переливалась оттенками подсолнуха и сирени. Лицо Бьёрг казалось взволнованным. Рядом сидела женщина-альмаутка, которая так привлекла внимание Эрика. Увидев, что он очнулся, она протянула ему кожаную флягу. Он взял ее и поднес к губам. В нос ударил терпкий, незнакомый запах.

– Ч-что это?

– Напиток из самого сердца Пустыни, – ответила альмаутка. – Выпей немного, тебе полегчает. Но не налегай слишком сильно.

– Сестра знает, что говорит, не бойся, – невпопад проговорила Бьёрг и добавила: – Прошло так много времени с нашей последней встречи…

Эрик удивился ее словам, но отпил из фляги и чуть не поперхнулся. Жидкость обожгла горло и теплом растеклась по груди. Когда жжение прошло, мальчик понял, что сознание прояснилось. Женщина-альмаутка все еще приковывала его внимание. Она совсем не была похожа на мать, и все же что-то в ней напоминало ему о маме. Она тоже с интересом следила за ним, и мальчик, смутившись, отвернулся.

Бьёрг по-хозяйски побежала в дом, зазывая присутствующих за собой. Альмауты переглянулись и пошли следом. Эрик побрел за ними. В доме развели очаг, и торговцы достали продукты, чтобы перекусить. Кто-то предложил ему сухую лепешку, и он с удовольствием вгрызся в нее, словно опять не ел целую вечность.

– Стало быть, вы в Бьёрнстад? – спросил альмаут, который уже расспрашивал их на улице до того, как Эрик потерял сознание.

– Ага. – Бьёрг кивнула.

– Выходит, нам по пути, – улыбнулся альмаут. – Поедете с нами? Нехорошо будет оставлять вас одних. И расскажите, как так случилось, что с вами нет взрослых?

– Мы из Патеры, – угрюмо буркнул Эрик. Альмаут сразу ему не понравился. – Ничего интересного мы вам не расскажем. Гуддарам там больше не рады, вот и все.

– Понимаю тебя. Мир меняется. Быть может, слишком быстро. Но мы вам не враги и не хотели бы ими становиться.

Похоже, мужчина почувствовал неприязнь Эрика, и тот, смутившись, уставился в пол.

– Пожалуй, нам надо представиться. Я – Амаль аз Фарех из далекого аль-Харифа. Слышал о таком?

– Это город?

– О да. Прекраснейший из городов далеко за Красными горами, что идут от моря Серпа и Арфы до самой Виджы. Раз ты из Патеры, то знаешь, что Башня Чаши пала.

Эрик кивнул.

– Но пала не одна она. Пали все шесть Башен, и только та, что в Скутуме, еще стоит. Как и Вольным княжествам, нашей земле угрожает разорение. Завеса все тоньше, а засуха – ближе. Сейчас каждый сам за себя, но, только объединившись, мы сможем найти выход и одолеть общих врагов.

– Кто же, по-вашему, наши враги?

Эрик пристально уставился на альмаута, словно ожидая, что его ответ объяснит все те бесконечные смерти, свидетелем которых он был последние декады.

– Сеятели, – коротко бросил альмаут.