В Косово грязно. Ветер. Везде мусорная свалка. Бесхозный край без хозяина. Нет архитектуры, нет инфраструктуры. Сплошные горы из разобранных автомобилей. Много американских флагов, чтобы хозяин не забыл, что эта точка на карте – его внебрачный ребенок. Улицы переполнены гуляющей молодежью. Знаменитый у местных ресторан, рядом с которым возвели бутафорную статую Свободы. Парни 13–18 лет бездельно шастают стаями. Их матери много рожают, а отцы приезжают домой из Америки и Европы несколько раз в год. Молодежь не рассчитывает задерживаться тут надолго.

Православные кладбища осквернены и разрушены. Баннер вдоль дороги: два борца на ринге, на их трусах изображены флаги стран. У одного Америки, у другого СССР. Америка бьет наотмашь СССР.

Косово – не религиозный, а политический ринг. Много заброшенных домов, в них жили сербы, пока их не убили или не прогнали прочь. Тогда я впервые услышала слова, сказанные ранее Патриархом Сербским Павлом:

«Если албанская женщина рожает семерых детей, а сербская делает семь абортов, то эта земля нужнее албанцам, чем сербам».

В нашу машину кидали ледяные глыбы, а когда мы шли – вслед нам плевали. Нас, белокожих, рассматривали с животным интересом, и это была энергия хищников. Оскал победителей.

Поездка имела форму круга: мы начинали и заканчивали в одном месте. И мы договорились провести что-то типа импровизированного крестного хода с Державной иконой Божьей Матери. А подарить ее в последнем монастыре. Тот, кто из нас ехал на первом сиденье, держал икону на руках, как бы освящая ею путь. Возили нас всегда разные люди.

Мы много ездили с русским консулом и представителем ООН. И тот и другой были глубоко верующими людьми. Они помогали нам во всем, но так было не всегда. Мы зависели от множества обстоятельств, разных людей и их внутренних распорядков.

Сербы никогда никуда не спешили, да и сербское «полако» (тише, медленнее) звучало там на каждом шагу. Никого не волновало, что у нас были обратные билеты, все думали, что если уж мы приехали в гости, то 2–3 дня проведем именно у него. И вечером стандартной ситуацией стал поиск машины, чтобы отправиться дальше в путь. Однажды наша машина застряла в лесу. За рулем был монах, и мы вдвоем с иконами. Что поделать, мы вдвоем с Натальей вытолкали машину, застрявшую в сугробе. И доехали до монастыря.

В каждый монастырь, куда мы приезжали, заносилась на несколько часов Державная икона, а потом мы везли ее дальше. Монастыри находились под охраной миротворческой миссии KFOR, на входе мы сдавали паспорта и получали документ НАТО. Обстановка была военная, смотреть на монахов и святыни через колючую проволоку и вышки для обстрела было тяжело. Монахини не выходили за ограду монастыря и зависели от поставок продуктов. Их привозили раз в неделю.

В одном женском монастыре произошла необычная история. Мы вышли из машины, вынесли Державную икону и ту икону, что хотели подарить. Наташа мне показала одну монахиню, ее звали Полька, и в Наташиной книге про Косово она фигурировала.

Мы провели в монастыре некоторое время и уже хотели уходить, унося и Державную икону. И что-то произошло в тот момент, когда нужно было садиться в машину. Ни с того ни с сего я заплакала. Я не понимала, что происходит. Была моя очередь везти икону на переднем сиденье, и я просто не смогла с ней сесть. Я обернулась к Наташе, чтобы она помогла мне, но оказалось, что такая же ситуация и у нее.

– Может, нам нужно эту икону оставить тут? – спросила я. – Как думаешь?

– Может, но нам нужно двигаться вперед, как задумали, и, если Богу будет угодно, мы вернем икону в этот монастырь.

Державную икону мы все же завезли туда, куда и планировали, а по приезде в Россию обнаружили, что за время поездки на карту собралась сумма, равная еще одной иконе, и мы заказали ее в тот монастырь. Монахиня Полька оказалась прямой родственницей моих друзей-сербов, которые до резни жили в Косово. Даже однофамилица, только я это узнала позже. Такое вот совпадение, его я почувствовала сердцем.

Мы были во многих монастырях, подолгу общались с настоятелями и монахами, с трудниками. Ночевали в обителях. Попали на Крстну славу в Печку Патриаршую (Печская епархия), нас встречал ночью епископ в полном облачении. Как он сказал, мы не простые гости, раз приехали на небесный праздник.

Утром мы крутили каравай вместе с епископом и его гостями и насельниками, а потом преломляли его, стоя над мощами святых.

В другом монастыре, в Грачанице, нам пришлось оставить чемоданы с иконами в самом главном храме. В нем зимой не служили, он считался летним, отапливать его было проблемой. В Сербии это обычная история и во всех монастырях служба зимой проводится в домовых теплых храмах. Мы приехали в монастырь в ночи, занесли чемоданы в пустой храм и пошли немного перекусить. Я вспомнила, что в чемодане осталось что-то нужное, и спросила, как я могу попасть в главный собор. Мне сказали, что я могу сама туда сходить.

Я вышла на улицу, было очень красиво. Полнейшая тишина, мрак. В центре храм из красного кирпича с большими, до пола, глазницами окон. Я двинулась к нему. И в этот момент медленно приоткрылись ворота монастыря и забежали мальчишки-албанцы. Я почувствовала себя в опасности. Я зашла в каменный храм и замерла. Это была абсолютная киношная картинка, словно отрывок из «Вия». К чемоданам я не пошла, а устремилась в самое нутро храма и стала молиться, находясь, как у Христа за пазухой. Подождала время, в храм никто не входил, я посмотрела из окон – никого не видно. Взяла из чемодана то, что было нужно, и вышла на мороз. На улице пусто, ворота закрыты.

В Высоких Дечанах нам открыли раку святого Стефана Дечанского. Приложились к его деснице, в перстнях. А потом нам разрешили по их благочестивой традиции пролезть под мощами святого. Это было необычно. У нас бы сказали язычество, но мы пролезли целых три раза, решили не мелочиться.

Конечно, мы сами смеялись над своим стандартным мышлением и поэтому решили сделать все ровно наоборот привычному. А еще в этом монастыре красивая редкая фреска Спасителя с мечом, я такую нигде не видела.

Впервые в Косово я увидела православные татуировки: кресты, четки и монастыри. Они были не с тюремным подтекстом, как мы привыкли, а скорее со шлейфом войны. «За эти кресты им умирать», – мелькнуло в голове. Эти кресты не снять. И я, никогда не понимавшая эстетики татуировок, вдруг подумала, что, может, такое и сама бы себе набила как знак того, что я – Христова, того, что я была в Косово. Как арабы, например, набивают крест после паломничества на Святую землю.

Спустя 5 лет я действительно набила крест, очень похожий на сербский. Он называется константинопольский, с расшифровкой по четырем углам IC XC NI KA (Иисус Христос Победа), а у сербов CCCC (Само Слова Србина Спасава – Только Единство Спасет Сербов).

За эти годы мне было важно проверить себя, мою мотивацию к этому шагу: не самоволие ли это, что мной движет. Любые татуировки не в нашей традиции. Я понимала, что это может вызвать разную реакцию и критику. Конечно, решающим моментом для меня был разговор со священником, против прямого запрета я бы не пошла.

К моему удивлению, батюшка не осудил мое стремление, оставив мне свободу выбора. Я ушла от него с осмыслением контекста и ситуации, в которых я оказалась, что привело меня к этому выбору. И только через полгода, плотно занимаясь помощью беременным и основав Фонд, я пошла на этот шаг.