Но туда выносят волны

Только сильного душой!

Владимир Заболотнов

К. Д. Чугунов

Двухмоторный «Дуглас» слегка покачивало. Огненные трассы обозначили в густом ночном мраке линию фронта. Клава зябко поежилась.　

— Страшновато? — спросила сидевшая рядом черноглазая девушка. — Это оттого, что ты впервые видишь стрельбу на земле с большой высоты. Лучше ни о чем не думай. Повторяй про себя легенду.　

Версию, по которой предстояло жить на оккупированной территории, Клава знала назубок. «Не Алексеева она, а Смирнова. Вместе с подругой пробираются к Острову. Там родственники Люды живут. Работали в комендатуре. Люда писарем, а она уборщицей. Почему ушла из Старой Руссы? Так ведь большевики наступают. С такими, как мы, у них разговор короткий». Мыслями же Клава была в родном Вартавине. Там уже почти год как нет оккупантов…　

Гитлеровцы появились на берегах Ловати, что несет свои воды в 10 километрах от Вортавина, в сентябре сорок первого. Жители укрылись в лесу, шалаши построили. Пошастали по домам солдаты, награбили добра разного, для острастки по лесу постреляли и ушли в поселки Поддорье и в Язвищи. Осенью бывали наездами: уж очень глухое место это Вортавино.　

А зимой партизаны объявились, «хлопцами батьки Литвиненко» себя называли — по имени своего командира. То были бойцы рейдирующей Второй особой бригады штаба Северо-Западного фронта. Загремели взрывы на дороге Холм — Поддорье — Старая Русса. Смелые партизанские налеты потрепали многие гарнизоны гитлеровцев.　

Поначалу выпускница Поддорской средней школы Клава Алексеева получила от партизан листовки с сообщением о разгроме фашистов под Москвой. Потом стала связной бригады. Нелегкое это было дело. Морозы стояли лютые, присядешь на пенек — застекленеешь. А идти надо…　

После изгнания оккупантов Алексееву пригласили в райком комсомола. Исполнявшая обязанности секретаря ее одноклассница Зина, тоже Алексеева, сказала:　

— С тобой тут один майор хочет побеседовать. Ожидает в садике.　

Беседа получилась какой-то странной. Майор спросил в упор:　

— Нам в госпиталь нужна санитарка. Пойдете?　

— Нет. Я хочу на фронт, — ответила Клава.　

— Хорошо. Направим вас писарем в полк. Согласны?　

— Нет. Я хочу на передовую. У меня есть значок «Ворошиловский стрелок».　

— А по ломкому льду вам не приходилось ходить?　

Клава опешила от такого вопроса. А майор продолжал:　

— Вы идете, а лед прогибается. На поверхности темные трещины, разбегающиеся в разные стороны. И вот уже вода под ногами. Пойдете?　

— Нет, не хочу, — отрезала Клава.　

— Хочу, не хочу, — майор внимательно посмотрел на Алексееву и примиряюще спросил: — Почерк то у вас хоть приличный?　

— Приличный, — буркнула Клава.　

— Вот вам листок бумаги. Напишите что-нибудь.　

«Товарищ майор, вы мне не нравитесь», — быстро набросала Клава.　

— Зато вы мне нравитесь, — улыбнулся майор, пряча записку. — Вот что, Алексеева, все, что нужно знать о вас, мы знаем. Фронту требуются люди для работы во вражеском тылу. Это потяжелее, чем быть на передовой. Разведчик всегда ходит по ломкому льду. Подумайте. Даю вам двое суток на размышление.　

— Я согласна, — Клава поднялась со скамейки, — но…　

— Если согласны, никаких «но».　

— Согласиться — одно, суметь — другое.　

— Думаю, что сможете, — отрезал майор, — предварительно подучим.　

Быстро пролетели шесть месяцев напряженной учебы. Клава крепко подружилась с «Северком», «Белкой». И не только с рациями, но и с оружием. Метко стреляла. Научилась ставить мины…　

Летчик поднял руку. Капитан, сопровождавший разведчиц, негромко скомандовал:　

— Девчата, приготовьтесь!　

Первой в ночную темень нырнула Люда, старшая в группе. За нею в открытую дверь самолета шагнула Клава.　

Приземлились удачно. Спрятав рацию и парашюты, разведчицы неторопливо зашагали к Сенькино, где на краю деревни жил дядя Люды Анисимовой.　

— Откуда, Людмилка? Уж не с неба ли свалилась?! — радостно и удивленно приветствовал племянницу Андрей Анисимович.　

Клава насторожилась: «Неужели в деревне уже знали о парашютистах?» Людмила, заметив тревогу подруги, улыбнулась:　

— Нет, дядя. Не дали мне самолета. Не доучилась я в авиаклубе. Из Старой Руссы мы с подругой. И добирались до вас пешком, иногда добрые люди подвозили.　

— Заходите в хату. С дороги и поесть не грех.　

— Спасибо, дядя. А пожить некоторое время можно?　

— И не стыдно спрашивать, Людмилка, — открыв дверь, Анисимов крикнул: — Шура, встречай сестренку!..　

Анисимова и Алексеева стали новой маленькой ячейкой в разведсети штаба Северо-Западного фронта у берегов Великой в дни, когда после блестящей победы советских войск под Орлом и Курском продолжалось генеральное наступление наших войск. Девушки еще в спецшколе понравились подполковнику Злочевскому, куда он выезжал с чтением лекций. Умные, симпатичные, энергичные, быстро реагируют на изменение ситуации. Присутствовавший на последнем инструктаже начальник разведки фронта задал им несколько вопросов:　

— Люда, а как бы вы повели себя, попав в западню?　

— Я бы до конца разыгрывала роль невинной жертвы, а если бы фашисты не поверили этому, предпочла смерть предательству.　

— А вы, Клава?　

— Я согласна с Людой. Мы ведь сознательно идем на опасное дело, рискуем.　

— Главное, — напутствовал полковник, — помните про нас. Помните все время — и засыпая на ночь, и просыпаясь утром, мы очень ждем ваших весточек. Бывает так, что два-три десятка точек-тире, переданных в эфир, равноценны разгрому вражеского батальона, а то и полка.　

И вот в руках Злочевского третья радиограмма.　

— Ну, чем порадуешь, Гавриил Яковлевич? — Начальник разведки фронта поднялся из-за стола и подошел к карте. — По глазам вижу — хорошие вести.　

Злочевский протянул радиограмму:　

— От Анисимовой. Засекли эшелон с танками. Движется от Острова к Ленинграду. До ночи будет стоять в тупике в районе деревень Сенькино — Тряпино.　

— Говоришь, от Острова. Это подтверждает… — карандаш в руке генерала задержался на карте, где у белого кружка змеилась синяя жилка Великой. Быстро повернувшись, он приказал: — Немедленно сообщи авиаторам, — и удовлетворенно добавил: — Молодцы девчата! Третий раз передают, и все важные сведения.　

…Тишина и темнота. Чуть тянет холодком. Нервы напряжены. Клава не выдерживает:　

— Неужели не прилетят?　

— Должны прилететь. Ты ведь не ошиблась — точно зашифровала координаты? — успокаивает подругу Анисимова, но в голосеее слышатся нотки сомнения.　

— Все сделала, как надо.　

Ожидание… Очень трудно оно для разведчиков.　

И вдруг ночь раскололи мощные взрывы.　

— Наши бомбят!　

Вся семья Анисимовых, бросив ужин, выбежала во двор. Андрей Анисимович, дядя Люды, подойдя к Клаве, тихонько сказал:　

— Не скрывай доченька, радуйся вместе с нами. Я ведь догадался, что ты прячешь в яме под старым чурбаном. Не проболтаюсь, а коль потребуется помощь — помогу.　

У разведчиц были отменные документы, по которым они без особого труда легализовались. Люда устроилась на работу в ортскомендатуру писарем, быстро завела знакомства с немецкими офицерами.　

Два раза в неделю, не считая экстренных случаев, отодвигала Клава суковатый чурбан у кладки дров, подключала питание к рации в привычно отстукивала: точка — тире… тире — точка. В Центре эти точки-тире превращались в цифры. Узенькие полоски бумаги донесения ложились на стол дежурного офицера штаба фронта.　

А группу «ВРК» разведотделу Северо-Западного фронта восстановить не удалось. Прибывший на смену Запутряеву радист Геннадий Лукин, порядочно проплутав по вине летчика по лесам и болотам, добрался наконец до Кивернева. Встретились с Озорной ночью. Недобрым словом поминая в разговоре авиатора, решили, что к месту неудачной выброски, где радисту пришлось спрятать рацию, мешок с питанием для нее и деньги, Лукин пойдет с проводником — двоюродным братом Федоровой — шестнадцатилетним Мишей Васильевым.　

Утром Надя рассказала брату о задании, попросила:　

— Пойдете завтра. Только, пожалуйста, не проболтайся сегодня случайно об этом кому-нибудь из своих приятелей.　

— Ты думаешь, я не догадывался, — ответил Миша, — кого вы с Нюрой в подвале прятали. Однажды тайный жилец наш полез ночью на чердак и проволоку за собой потянул. Я за ним, да поскользнулся. Он меня заметил. Палец к губам приложил — молчи, дескать, а сам стучит на чем-то. Ясно — радирует. Я же молчал, даже тебе не сказал.　

— Умница. Вернетесь, он и тебя научит работать с рацией. Будешь заменять его.　

— Вот здорово! — обрадовался Миша, — а то по мелочам вредить фашистам для моих лет уже несолидно. Пора стоящим делом заняться.　

— Желание похвальное. Только запомни, солидный Мишенька, — улыбнулась Надя, — в борьбе с врагами нет мелочей, особенно здесь у нас, где они считают себя хозяевами.　

Не сбылось задуманное. Лукин с Мишей нарвались на засаду вблизи того места, где приземлился Геннадий. Их отвезли в поселок Карамышево. По дороге Лукин успел шепнуть Мише:　

— Говори, что я тебя заставил идти со мной. Кто я, не знаешь. Крепко стой на своем — спасешь сестер.　

Юноша выдержал испытание. Каждый допрос сопровождался избиениями. Миша не выдал явку. В псковской тюрьме, куда вскоре их доставили, Лукина поместили в одиночку, а Васильева — в общую камеру, где он заболел дизентерией. Последовал приказ начальника тюрьмы:　

— Вывезти за город и выбросить на свалку, для такого пули жалко. Подохнет и так.　

Но Михаил выжил, хотя остались кости да кожа. И еще — страстное желание отомстить фашистам за себя и за Лукина. Его, как стало известно после войны, гитлеровцы расстреляли. Сестры Федоровы несколько раз пытались найти связника с Центром. Когда не получилось, они ушли в партизанский отряд, появившийся вблизи Кивернева. На партизанских тропах и затерялся их след.　

На смену выбывшим из строя разведгруппам за линию фронта уходили новые, подготовленные и оснащенные с учетом успехов и промахов своих предшественников. В лютую стужу, под осенним дождем, ночами из заброшенных сараев, с островков гиблых болот, из лесных чащоб, нередко под пулями и осколками мин и снарядов в эфир летели позывные: «Я — Борец! Я — Борец!», «Передает Гонтарь! Передает Гонтарь!», «Я — Аист! Я — Аист!», «Я — профессор Горностаев! Я — профессор Горностаев!» И еще десятки других кодовых имен и названий.　

Незримый радиомост был перекинут к разведчикам, действовавшим в 1943 году в тылах фашистских войск группы армий «Север» на территории Новосокольников до Резекне, от Россон до Новоржева, от Себежа до Пушкинских Гор.　

Кто укрывался под фамилией Горностаев? Почему профессор? Ответить на эти вопросы помогает «Любовь Яровая» — пьеса Константина Тренева. Есть в ней интересный персонаж — профессор Горностаев. Он-то не только стал позывными радиста, но и «порекомендовал» его в… разведчики.　

А дело было так. В 1942 году в Ярославле учащиеся ремесленного училища занимались в драматическом кружке. Руководил им артист театра имени Волкова Чернышов. Драмкружковцы выступали в госпиталях перед ранеными воинами Красной Армии, выезжали с постановками в колхозы. На приеме спектакля «Любовь Яровая» кроме членов комиссии присутствовали представители общественности и несколько военных. Спектакль был принят с оценкой «хорошо». Наибольший успех выпал на долю шестнадцатилетнего ремесленника Сережи Курзина, игравшего роль профессора Горностаева. После спектакля руководитель кружка сказал, чтобы Курзин зашел в гримировочную, где его ожидает военный. Сережу встретил командир с двумя шпалами на петлицах, расспросил про родителей и комсомольскую работу в училище, а потом неожиданно предложил:　

— А что скажет «профессор Горностаев», если мы его возьмем к себе?　

— На фронт! — радостно воскликнул Курзин.　

— Не совсем. Подготовим и пошлем за линию фронта в тыл врага…　

Прошло полгода. И вот молоденький боец-радист Курзин вызван на беседу к своему будущему начальнику — Александру Назарову — командиру особого партизанского отряда калининских чекистов. Невысокого роста, худощавый, спокойный Назаров не производил впечатления бесстрашного командира партизан, уже дважды побывавшего в тылу врага, о чем наслышан Курзин, но Сергею он понравился. Он чем-то напомнил ему первого заводского наставника Павла Михайловича Кольчугина, открывшего Сережке Курзину многие секреты производства.　

— Так, значит, пошел на завод, где отец работает, — говорил неторопливо Назаров. — Это хорошо. Мне тоже пришлось по стопам отца идти. Шахтер он у меня. А в ремесленном чему обучался? Какую специальность приобрел?　

— Слесаря, — бойко ответил Курзин, — имею пятый разряд. Могу читать чертежи. Мы станки восстанавливали для цеха по производству мин, — сообщил он точно по секрету.　

— Слесарь — это хорошо, — повторил Назаров. — Мне докладывали, что ты жаден до работы. И это хорошо. Рация, на которой ты теперь будешь работать, превосходно обеспечивает дальнюю связь, но требует умелых рук. А в лесу у нас радиомастерской не будет. Ну а с минами мы с тобой встретимся не раз. И с вражескими и со своими.　

— Смерти я не боюсь! — горячо воскликнул Курзин.　

— А я боюсь, — улыбнулся Назаров. — Это ты, Сережа, зря не боишься. Бояться надо. А коль придется погибать так только с пользой. «Умирай хорошо!» — говорил Фурманов.　

— Это тот, который «Чапаева» написал?　

— Он. Ну, иди, готовься к вылету. Работать будешь непосредственно со мной.　

Отряд Назарова (в тылу врага его именовали бригадой имени Дениса Давыдова) был небольшим, но сильным по составу. Возраст доброй половины его бойцов не превышал 18–19 лет. Это были ребята, о которых Сергей Наровчатов сказал:　

Ребята из поселка Кувшиново Виктор Терещатов, Павел Поповцев, Николай Ершов, Виктор Соколов, Николай Орлов, Виктор Колокольчиков до прихода в бригаду уже не раз побывали в «свинцовых метелях». Их небольшой отряд в первую военную зиму рейдировал на лыжах в верховьях Великой, совершил несколько удачных диверсий. Сам комбриг Литвиненко приезжал тогда в деревню, где базировались лыжники, и похвалил их:　

— Гарные хлопцы! Дюже гарные!　

Партизаны знали: в его устах эти слова — высшая оценка смелости.　

Отважно воевали и влившиеся в бригаду юноши из Вышнего Волочка — Игорь Венчагов, Альберт Храмов, Василий Верещагин, Аркадий Черноморцев, Василий Беляков, Вениамин Чуркин, Виктор Болтунов. Не уступала им ни в чем и комсомолка Тася Васильева. Она была и разведчиком, и подрывником.　

Хорошо вооруженная (в каждом отделении ручной пулемет, снайперская винтовка, у всех бойцов автоматы) бригада Назарова в августе 1943 года была выброшена на планерах и самолетах на белорусскую землю, откуда направилась к линии «Пантера». Не сразу за позывными «Я — профессор Горностаев» последовали сообщения о боевых действиях. Некоторое время бригада «бесшумно» маневрировала в Себежском, Идрицком, Опочецком районах. Оперативным работникам нужно было установить контакты с чекистами-разведчиками, ранее заброшенными в эти и соседние районы Калининской области, наладить разведывательную работу.　

Природный такт, деятельный и гибкий ум, значительный опыт чекистской работы помогли Назарову создать добрые отношения (что не всегда бывает легким для отрядов, пришедших с Большой земли) с уже действовавшими вблизи берегов Великой бригадами Марго, Гаврилова, Вараксова, завоевать доверие населения. В деревнях партизан бригады имени Дениса Давыдова окрестили москвичами. Как-то Назаров спросил у одного старика проводника:　

— Скажи, отец, отчего меня и моих товарищей ваши деревенские называют москвичами?　

— Не знаю, как тебе объяснить, но я так разумею: все, что у нас было до войны хорошего, люди с Москвой связывали. И сейчас от нее, матушки, избавления от нехристей-супостатов ждем. Вот появились твои бойцы в наших краях, ребята все боевые, немца и полицая не страшатся, ведут себя с населением уважительно — вот и решил народ: Москва вас к нам прислала. А разве не так?　

— Все так, — растроганно ответил Назаров, — спасибо, отец, за добрые слова.　

«Москвичи» основательно почистили деревни от рьяных пособников оккупантов. Коммунисты Вениамин Новиков, Михаил Кудрявский, Игорь Венчагов, Александр Лопуховский распространяли среди населения сводки Совинформбюро, рассказывали о положении на фронтах, разоблачали ложь о якобы освободительной миссии власовской армии. Последнее было крайне необходимо — в Пустошкинском и Опочецком районах появились эскадроны казаков-власовцев.　

С Сергеем Курзиным однажды произошел такой случай. Бригада находилась на марше. Остановились в небольшой деревушке Морозовке. Подходило время выхода в эфир «профессора Горностаева», а тут разведка доложила о приближении карателей. Назревал бой. Назаров приказал:　

— Сережа, бери коня и дуй в Симаново! Оттуда проведешь передачу.　

Взобравшись на добродушного крестьянского мерина с видом заправского кавалериста, Курзин ударил пятками в бока коня и гикнул:　

— Вперед! Галопом!　

Мерин не послушался наездника и ленивой трусцой пустился по дороге. Однако доставил седока в соседнюю деревню вовремя. Заметив домик рядом с высоким тополем, Курзин поспешил к нему. Постучал. Никто не ответил. Открыл дверь — тоже никого. Развернув рацию и сев поближе к окну, чтобы видеть дорогу, Сергей успешно провел сеанс, затем сжег в печке бумаги. Решил дождаться передачи сводки Совинформбюро. И тут скрипнула дверь. Курзин выхватил из кобуры пистолет… Вошла пожилая женщина. Увидев оружие, отвернулась и, подойдя к печке, занялась горшками.　

— Хозяюшка, — позвал Сергей и протянул ей наушники, — иди послушай!　

Женщина молча взяла их, приложила к ушам. Услышав: «Говорит Москва!», вся напряглась, а потом радостно заулыбалась. Повернувшись к Курзину, спросила:　

— Сынок, неужто Москва говорила? Радость-то какая! А как же ты сделал, что я без проводов голос услышала?　

Сергей объяснил. Хозяйка засуетилась, принесла кринку молока, несколько ломтей свежеиспеченного хлеба, попросила:　

— Перекуси малость и не сердись, сынок, что я тебя молчком встретила. Вначале за полицая приняла. Шлындают тут, все самогона требуют. А ты наш, да еще волшебник настоящий. Всем бабам сегодня про Москву расскажу-то. Всех порадую.　

Вскоре Курзину и двум другим радистам (в бригаде было три рации) — Павлу Куликову и Михаилу Кудрявскому прибавилось работы. Стала поступать информация, собранная от населения. Много интересных данных всегда доставлял в штаб бригады командир группы разведки Альберт Храмов. А тут и подрывники подмогли. Полетели под откос вражеские эшелоны на железнодорожной ветке Лудза — Себеж — Пустошка. В ночь на 11 октября 1943 года, когда партизаны приготовились взорвать поезд с артиллерийской батареей на платформах, в него врезался другой, с живой силой противника. Всего «москвичи» пустили под откос 12 вражеских эшелонов, в том числе один курьерский.　

Большой переполох в охранных войсках вызвала дерзкая операция бригады Назарова на шоссе между Опочкой и Пустошкой в районе деревни Болохонцево. Сделав двусторонние засады, партизаны подбили легковую машину, в которой находились подполковник, капитан и два важных чина СС, недавно прибывшие из Берлина. У убитых были захвачены ценные бумаги, связанные с последними работами по укреплению линии «Пантера».　

В этой операции особо отличились Александр Николаев, Владимир Смирнов, Евгений Крашенинников и военнопленный Адольф Кос. Австриец по национальности, железнодорожник по профессии, Кос перешел к партизанам и заявил о своем желании сражаться с фашистами. После проверки комбриг стал посылать его на задания. Именно Кос под видом патрульного остановил машину с эсэсовскими чиновниками и чуть было не был убит подполковником, заподозрившим что-то неладное.　

Судя по тому, что радио Берлина передало сообщение о гибели в районе Опочки представителей германского командования, начальнику охранных войск 16-й немецкой армии было сделано серьезное внушение. Гнев его обрушился на начальников фельдкомендатур. Из Опочки, Пустошки, Кудевери и Идрицы на уничтожение «москвичей» были брошены крупные силы карателей. Трое суток, ведя арьергардные бои, петляя и заметая следы, уходила бригада. И в том, что ей удалось прорваться через шоссе Пустошка — Опочка, форсировать реку Великую и на время укрыться в урочище Лоховня, большая заслуга разведчиков Альберта Храмова, Николая Ершова, Василия Вертова и их товарищей, отыскавших безопасные пути отхода бригады.　

Исключительно смелую операцию провели разведчики бригады по захвату «языка» из 559-го гренадерского полка, недавно прибывшего в район станции Есенники для охраны подступов к «Пантере» по левому берегу Великой. Двое партизан, переодетых в немецкую форму, и двое с нацепленными на полушубки опознавательными знаками казаков отправились в деревню Лобово, где разместилось одно из подразделений гренадеров. О том, что произошло дальше, рассказал в своих воспоминаниях генерал-майор в отставке Александр Владимирович Назаров:　

«Перед тем как отправиться в путь, партизаны соответствующим образом обработали себя самогоном (прополоскали рот и облили одежду), чтобы действительно выглядеть загулявшими казаками-власовцами. К бутылкам самогона были прихвачены две курицы и котелок меду.　

При въезде в Лобово группу остановил сторожевой пост. Партизан, выдававший себя за немецкого солдата, поприветствовал гитлеровцев и сказал, что вот, мол, наконец-то он разыскал вечно пьяных «русских свиней», теперь ведет их в свою часть. Все было так естественно, что не вызвало подозрений. Затем он спросил, где можно остановиться на час-другой, чтобы отдохнуть и поесть. Гитлеровцы показали на ближайшие дома, объяснив, что там размещено меньше солдат.　

Партизаны зашли в один из домов, где находились два обер-ефрейтора, которые согласились перекусить вместе с «гостями». Николаев поставил на стол самогон.　

Началось пиршество. Обер-ефрейторов потчевали усиленными дозами самогона. А на десерт был предложен мед. За едой и выпивкой зашел разговор о том, что в соседней деревне Полихново живут хорошие девчата, у которых есть мед. «Гости» предложили хозяевам съездить туда: эта деревня ведь совсем рядом, за час-полтора можно, мол, управиться.　

Обер-ефрейторы согласились. Они быстро оделись, взяли оружие — автомат, карабин и пистолет, а также котелки для меда, сели в сани с Николаевым и поехали в Полихново. Храмов ехал на второй подводе. Он несколько задержался в доме и, пользуясь суматохой, захватил с собой ранцы гитлеровцев.　

Как было условлено, партизаны привезли фашистов в деревню Полихново. Сначала им действительно преподнесли угощение — мед в сотах. Они с жадностью набросились на лакомство. Но тут раздалось:　

— Хенде хох!　

Николаев схватил принадлежавшие фашистам автомат и карабин. Храмов быстро выдернул у одного из кобуры парабеллум. Обер-ефрейторы сначала глупо заулыбались, думая, что это шутка, а затем один из них уронил голову на стол и заплакал. Другой попытался вырваться и выскочить на улицу. Но оба были связаны и уложены в сани.　

Вся эта операция проходила среди бела дня и продолжалась чуть более двух часов. Полученная от фашистов ценная информация была настолько обширна, что радистам пришлось немало потрудиться, чтобы передать ее в Центр».　

Одним из активных «поставщиков» разведывательных данных с берегов Великой и Синей стал в те дни Гонтарь. Под этим именем действовал бывший пограничник старший лейтенант Петр Васильевич Бобрусь. Отряд, который он возглавлял, вырос из маленькой разведгруппы.　

— Главное — расширяйте разведывательную сеть, — напутствовал Гонтаря начальник штаба партизанского движения Калининской области Соколов. — На Смоленщине вы действовали энергично, но здесь будет потруднее. Со взятием Невеля нашими войсками фронт приблизился к линии Себеж — Идрица — Опочка. Район насыщен полевыми частями вермахта. И все же я жду от вас более частой связи.　

— Ясно, товарищ подполковник.　

— И еще. Смелее проникайте в гарнизоны фашистов на латвийской земле. Там контактируйте с Самсоном.　

— Кто это?　

— Комбриг. Человек большой отваги и ума. За плечами у него добрая партизанская школа. Явки и пароли получите у моих помощников…　

Мороз, Огонь, Фиалка, Краснофлотская, Дубровский, Керчь, Кужель, Курок, Онегин, Дуб — это далеко не полный перечень разведчиков отряда Бобруся, действовавших в городе Опочке. Плотно они обосновались в ортскомендатуре, в подразделениях организации Тодта, непосредственно в гарнизоне и в Красногородске. В Латвию ушла группа Георгия Бойко. Она состояла из наиболее опытных разведчиков, имела свою рацию.　

И поток радиограмм в наши штабы усилился. В 1944 году Гонтарь регулярно сообщал о движении немецких войск из Латвии, передал точные координаты 14 отдельных частей, подробную характеристику 281-й дивизии охранных войск.　

Абвергруппу и тайную полевую полицию в Опочке очень беспокоила утечка информации из города в отряд Гонтаря. О его существовании и действиях у важных узлов «Пантеры» давно знал начальник абвергруппы Гауптман Барцель, но усилия его людей и эмиссаров зондерштаба Р выйти на подпольщиков-информаторов успеха не приносили. Хотя в своем большинстве это были совсем молодые люди (разведчику Огню — Ване Шнилькину не исполнилось и шестнадцати), однако действовали они и дерзко и осторожно, как того требовали их старшие товарищи. И тогда Барцель отдал приказ: любым путем уничтожить Гонтаря и его группу.　

В один из зимних вечеров, когда Бобрусь провожал группу разведчиков в Латвию, в отряд пришла женщина из Опочки, назвалась Поздняковой и сказала, что она связная из спецотряда Чугунова, ей нужно передать Гонтарю устно важное сообщение.　

— Можете передать его мне. Я комиссар отряда, — предложил Телятник.　

— Приказано только командиру, — настойчиво повторила Позднякова. Если вы не верите, посмотрите мои документы. Ведь нашла же я вас без провожатых. Значит, знала, где искать.　

— Тогда ждите командира. Располагайтесь у нас, — добродушно предложил Телятник.　

Комиссар уже догадался, с кем имеет дело. Дня за два до прихода Поздняковой разведчик Моряк (Михаил Молявко) сообщил о предполагаемой засылке в отряд вражеского агента с заданием. За Поздняковой было установлено наблюдение.　

На другой день приехал командир. Позднякова сказала ему о просьбе майора Чугунова немедленно встретиться. Указала место встречи.　

— А зачем Чугунов хочет меня видеть, не знаете? — снаивничал Бобрусь.　

— Связной не положено это знать.　

— Больше ничего не просил передать Дмитрий Константинович? — Бобрусь нарочно переставил имя и отчество Чугунова.　

— Дмитрий Константинович передал только то, что я сказала, — повторила «ошибку» Бобруся Позднякова.　

Пока шел этот разговор, паспорт пришедшей, взятый тайно, тщательно изучали. Комиссар принес его со словами:　

— При окуривании и просвечивании обнаружен цифровой пароль.　

— Позднякова побледнела.　

— А теперь отдайте ваш пояс на юбке, — потребовал комиссар, — и рассказывайте все без утайки.　

В поясе обнаружили ампулы с ядом. Позднякова созналась: Барцель приказал ей отравить воду в колодце; на явке Гонтаря ждет засада. Когда Позднякову увели, Телятник заметил:　

— А все же грубо работает Барцель.　

— Не Барцель, а абвер, — уточнил Бобрусь. — Их стиль. Грубо, но настойчиво. Проваливается операция — делается небольшой перерыв, и снова берутся за нее.　

— Значит, нам нужно ждать продолжения?　

— Обязательно.　

— И до каких пор?　

— Пока нас с тобой Барцель не уничтожит, — засмеялся Бобрусь. — В общем — гробовая ситуация.　

Барцель торопился. Не прошло и недели, как Бобрусь получил письмо. В нем капитан абвера изъявлял желание перейти на службу в… советскую разведку. Для этого он предлагал встретиться рано утром на кладбище неподалеку от Опочки. Охрана с обеих сторон не должна превышать двух-трех автоматчиков — предупреждал Барцель.　

Бобрусь согласился. Правда, взял с собой два десятка бойцов. Как он и предполагал, Барцель на свидание не явился. Пути отхода Бобруся гитлеровцы перекрыли несколькими засадами. Однако они просчитались. Бобрусь повел группу не в лес, а к окраине города. Бойцы спецотряда вышли на большак Опочка — Мозули, по которому и добрались до другого лесного массива. На новом месте они взорвали вражеский склад с боеприпасами, уничтожили мост и подожгли несколько сараев с фуражом. Склад был по счету пятнадцатым, а мост — тридцать первым среди подорванных или сожженных бойцами отряда.　

Провокация гитлеровцев в Опочке вновь сорвалась. Опять в эфир летели позывные: «Я — Гонтарь… Я — Гонтарь…» И новые разведданные поступали в штаб партизанского движения Калининской области и в армейские штабы 2-го Прибалтийского фронта[22], войска которого начали вгрызаться (такой термин существовал даже в официальных донесениях) в «Пантеру» со стороны Новосокольников и Пустошки.　

Точки-тире «профессора Горностаева», Гонтаря и других разведгрупп и отрядов пробивались к своим через треск и громовой грохот фашистских пропагандистских передач, заполнявших эфир. Но третья военная зима резко отличалась от первой. Пыл у многих гитлеровцев поостыл. Солдаты вермахта, зарывшиеся в ледяные норы под Ленинградом, научились спасительным словам «Гитлер капут» и жили в предчувствии последней грозы.　

И она разразилась. Утром 14 января 1944 года артиллерийский огонь невиданной силы потряс воздух. Это ударили советские орудия с Ораниенбаумского плацдарма. Войска 2-й ударной армии Ленинградского фронта начали наступление.　

В 9 часов 20 минут следующего дня орудийные залпы загремели со стороны Ленинграда. Около двух часов вся территория от Финского залива до Московского шоссе полыхала огнем. Стреляли полевые пушки. С Невы по врагу били крейсеры «Киров» и «Максим Горький». С железнодорожного полотна, поставленные на платформы, вели огонь морские орудия. Серый день стал светлее намного раньше срока. После артиллерийского шквала в атаку ринулись танкисты, пошла пехота.　

Шаг за шагом, ломая сопротивление врага, советские воины очищали от оккупантов пригороды Ленинграда и к 27 января завершили освобождение его от блокады. Вечером этого знаменательного дня над Ленинградом вспыхнули незабываемые до сих пор огни. То были огни первого ленинградского салюта. Двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из 324 орудий Родина салютовала войскам, разгромившим немецко-фашистских захватчиков у стен города Ленина.　

Салют 27 января 1944 года венчал славой не только героев последнего двенадцатидневного сражения. Это был триумф всей легендарной эпопеи героического Ленинграда.　

На берега Невы пришел праздник. «Люди плакали и смеялись от радости, люди смотрели сверкающими глазами, как в блеске салюта возникал из тьмы город своей непобедимой громадой. И шпиль Петропавловского собора, и форты старой крепости, набережные, Адмиралтейство, Исаакий, и корабли на Неве, Невский, все просторы города освещались молниями торжествующей радости», — вспоминал поэт Николай Тихонов.　

Перед началом операции «Нева-2» (под таким названием было закодировано январское наступление) Ленинградский обком партии обратился с воззванием к партизанам и населению оккупированных районов: «Бейте врага смертным боем! Ни один поезд не должен пройти но железной дороге, ни один обоз не должен проследовать по шоссе. Выведем все дороги из строя!»　

И армия ленинградских партизан вышла на дороги встречать отступавшего врага. Иначе не назовешь 13 хорошо вооруженных соединений. И эта армия всей своей мощью обрушилась на коммуникации противника. Варшавская железная дорога была превращена, но выражению одного из историков вермахта, в «дорогу смерти».　

Отступление гитлеровцев превращалось в бегство. Гитлер отстранил от занимаемой должности командующего группой армий «Север» Кюхлера, заменил его фельдмаршалом Моделем. «Львом обороны» называли Моделя в гитлеровской ставке. Но и «лев» не смог закрепиться на лужском рубеже (в сорок первом году части Красной Армии удерживали рубеж целый месяц), и поток фашистских войск продолжал катиться на запад, стремясь побыстрее добраться до Пскова, под защиту «Пантеры».　

Железные заслоны вырастали перед отступавшими гитлеровцами и на стальных магистралях, и на проселочных дорогах. Засадами и взрывами мостов встречали партизаны подразделения вермахта, спешившие к «Пантере» с противоположной стороны — из Прибалтики. На одну из таких засад нарвался и был уничтожен главный руководитель организации Тодта при группе армий «Север» Теодор Браун.　

Дерзко, тактически грамотно и с большой пользой для дела совершили налет на станцию Ритупе в феврале 1943 года партизаны бригады Анатолия Кондратьева. Бригада появилась за линией «Пантера» с заданием Ленинградского штаба партизанского движения на зимне-весенний период 1943–1944 годов. Она должна была разведать укрепления гитлеровцев на старой латвийской границе, а также создать агентурную сеть в городе Резекне.　

В результате разгрома гарнизона и станции Ритупе на несколько дней полностью прервалось сообщение с Островом. Это были весьма ощутимые потери для врага, если учесть, что накануне 9 февраля через Ритупе в направлении к Пскову проследовало 90 воинских эшелонов.　

Наступление советских войск под Ленинградом нанесло тяжелое поражение 18-й и 16-й немецким армиям. Три дивизии врага были уничтожены, 26 — разгромлены и отброшены на 220–280 километров от города Ленина. Гул артиллерийской канонады уже не долетал до его улиц и площадей. Наглухо был закрыт доступ в ленинградское небо и фашистским стервятникам.　

Весна 1944 года принесла в северо-западные районы страны освобождение от оккупации. Но враг был еще силен, цепко держался за оборонительную линию «Пантера». В Пустошке, Идрице, Опочке и Острове было полно полевых войск. Разместились фашистские гарнизоны почти во всех деревнях вблизи железной дороги и Ленинградского шоссе. В таких условиях выходить на связь с Центром «профессору Горностаеву», Гонтарю, Борцу и другим нашим разведгруппам и не быть запеленгованными становилось все труднее. А новая обстановка настойчиво диктовала сбор разведывательной информации на главном направлении наступления советских войск — прибалтийском.　

Группа Людмилы Анисимовой одной из первых получила указание Центра уходить в Латвию, действовать там совместно с группой Владимира Алферова. На дворе стоял март, когда разведчики собрались в путь. Покидая дом дяди, Анисимова спросила двоюродную сестру Шуру:　

— Ты пойдешь с нами?　

Тихая девчушка, вспыхнув, ответила:　

— Как ты смела сомневаться?!　

Двигались на трех подводах под видом беженцев, возвращавшихся на родину. Они избегали больших дорог и населенных пунктов. Четверо суток спутниками разведчиков были только дождь и ветер. Продрогшие до костей, они остановились ночью обогреться на хуторе. Здесь их и настигли каратели.　

Услышав выстрелы, Анисимова приказала:　

— Клава, прыгай в окно! Любой ценой спаси рацию! Все остальные в лес! Я прикрою. Сбор в овраге…　

Утром разведчики собрались в условленном месте. Не пришли только сестры Анисимовы. От местных жителей стало известно: Люда отстреливалась, прикрывая отход товарищей. Последний патрон приберегла для себя. Раненую Шуру добили каратели.　

Тяжело переживала Клава Алексеева гибель подруги. Многое припомнилось ей. И завидное спокойствие Люды в минуты опасности. И мальчишеская восторженность при встрече с летчиками (Анисимова до войны работала на одном из ленинградских заводов и училась в аэроклубе) перед полетом в тыл врага. И по-особому душевные рассказы Люды о любимом Ленинграде.　

Разведчики под командованием Владимира Алферова начали рейд вдоль железной дороги, по которой теперь круглосуточно шла переброска военных грузов к «Пантере». Часто теперь и Клава, как было под Островом, спрятав рацию, ходила в разведку: считала цистерны с горючим на станциях, танки и бронетранспортеры на шоссе, засекала каждую вражескую часть, появившуюся в районе Вентспилса. После того как латышские разведчики установили контакты с патриотами-железнодорожниками, работать стало легче. В Центр стала поступать информация о характере грузов.　

Неподалеку от группы Алферова на латышской земле несколько раньше начала действовать группа «Быстрый». В тыл «Пантеры» она была доставлена на гидросамолете. Командовал ею по-прежнему Михаил Анипкин.　

Этому смелому разведчику после успешных действий в первую военную зиму в районе железной дороги Дно — Новосокольники судьба преподнесла неожиданный «сюрприз». Он был молод, полон сил, награжден орденом Красного Знамени и орденом Отечественной войны. Но за первым тяжелым ранением последовало второе, и врачебная комиссия признала его инвалидом.　

Однако таких людей, как Анипкин, «трудно вышибить из седла». Разведчик «исчез» из под надзора медицинского персонала и добрался до одного из своих наставников — майора Лихайвана. Доложил, как положено, по форме:　

— Товарищ майор, командир группы «Быстрый» готов к возвращению.　

— Куда? — не понимая, спросил Лихайван.　

— К своим ребятам, в тыл врага.　

— Ты что, шутишь? Ты же списан подчистую! Для тебя, Михаил, война окончена. Не имею нрава послать. Не могу!　

— Константин Васильевич…　

— Сказал не могу, — значит, не могу!　

— Можете! Что, врачебная комиссия вынесла приговор? Я же сам медик и кое-что смыслю в этом деле! — упорствовал Анипкин. — Что из того что дважды ранен? Теперь и раненые совсем не те, что в сорок первом.　

— Раненый есть раненый.　

— И совсем не так. У многих раненых в первые месяцы войны душевный настрой был не тот, что сейчас. Все равно пропадать, — рассуждали они. А ныне думают иначе — выжить во что бы то ни стало и снова на фронт. Я в себе силу чувствую!　

— Прямо-таки богатырскую, — иронически добавил Лихайван. — Тебе длительный отдых нужен. Жизнь-то из тебя силу не ложками черпала, а ковшом.　

— Вы же сами учили явки, имена связных держать в голове, — пустился на хитрость Анипкин, — а я ведь далеко не все передал своему заместителю.　

Майору нравился разведчик. Сам кадровый военный (в армии с 1934 года, в разведке с 1940-го), Лихайван понимал, сколько потребовалось двадцатилетнему фельдшеру проявить энергии, воли, беззаветной отваги, чтобы снискать уважение среди бойцов разведгруппы. Да и ордена, которые он имеет, не так просто получить в зафронтовой разведке. Майор начал колебаться. А Анипкин все наседал:　

— Щорс был совершенно больным и продолжал командовать дивизией.　

— Так то Щорс! — улыбнулся Лихайван. — Ладно уж, убедил. Пойду к начальству, похлопочу…　

Через несколько дней на столе Лихайвана лежала радиограмма от «Быстрого»: «…на станции Чихачево находится гарнизон… В Бежаницах — жандармерия… В Сущево, Ашево расположены склады — продовольственные, обмундирования, боепитания…»　

И вот Латвия. Первое задание: «…организовать взрыв на складе боеприпасов противника восточнее станции Стренчи». За ним следует второе, третье… При их выполнении группу засекла фашистская контрразведка. По следу «Быстрого» пустили банду «лесные кошки», в засадах укрылись айзсарги[23]. Приходилось маневрировать, ночевать в лесу, не разводя костра, отсиживаться в болотах.　

Здоровье Анипкина резко ухудшилось — он потерял зрение. Группа меняет маршрут, на некоторое время возвращается к берегам Великой. Под Островом ее окружают каратели. Происходит неравный и для большинства разведчиков последний бой. Вырваться из огненного кольца удается немногим. Оставшиеся в живых спасают своего ослепшего командира.　

Вторая половина 1943 года и начало 1944 года были временем, когда поединок советской разведки с контрразведывательными органами группы фашистских армий «Север» у оборонительной линии «Пантера», у ворот в Прибалтику достиг кульминационной точки. Было бы наивным полагать, что агенты и провокаторы ГФП, абверовцы, эмиссары зондерштаба Р не располагали данными о партизанских бригадах, действовавших вблизи «Пантеры»: о Гонтаре, о том, кто скрывается за позывными «Я — профессор Горностаев». Но их сведения носили очень ограниченный характер. Это подтверждает сообщение одного матерого абверовца, сумевшего проникнуть в отряды калининских партизан. О самой крупной разведгруппе в районе латвийской границы он знал лишь название — «Борец», имя ее командира — Чугунов и добавил, что бойцы группы — это «немецкие перебежчики, кавказцы, французы…». И больше ни слова. Такое можно было сочинить и в уютном особняке в Риге, не выезжая к берегам Великой.　

Что же представлял собой «Борец» в действительности? Из группы разведотдела Северо-Западного фронта, заброшенной к Опочке в конце второй военной осени, она выросла в крупный и сильный отряд, имевший разведточки в Опочецком, Красногородском, Себежском районах Калининской области, в Россонском районе Белоруссии и в Лудзенском — Латвии. И состоял отряд не из немецких перебежчиков и тем более не из граждан Франции, а в своем большинстве из молодых местных жителей, добровольно согласившихся выполнять задания командования советских войск. Костяком отряда были разведчики, не раз побывавшие во вражеском тылу.　

Командир отряда Константин Дмитриевич Чугунов — учитель из Подмосковья. Знакомясь с его личной карточкой, хранящейся в архиве Министерства просвещения РСФСР, еще раз убеждаешься в том, насколько умело и верно Злотников, Злочевский, Лихайван и другие командиры разведки штаба Северо-Западного фронта находили людей для работы во вражеском тылу. Чугунову в это время было 37 лет. В 15 лет он уже работал инструктором укома комсомола в Вязьме, в 18 лет стал чекистом. В годы индустриализации страны коммунист Чугунов — рабочий фабрики. Затем армия. В 34 года пришлось сесть за парту, чтобы получить диплом учителя. Таково было партийное задание.　

Заместителем командира отряда был назначен восемнадцатилетний Анатолий Иванович Сысоев. Войну он встретил в Ленинграде. Только тот, кто пережил блокаду, может поверить, что эвакуированный через Ладожское озеро последними машинами Толя Сысоев весил всего 32 килограмма! Целый месяц он передвигался только на костылях.　

После выздоровления (прошло всего четыре месяца) Анатолий стал бойцом разведгруппы, действовавшей в демянском «котле» немцев. Свое первое задание он выполнил отлично. Его снова забросили туда же в группе пограничника Максимова.　

Выходил из вражеского тыла в ноябре. С Сысоевым шла девушка-радистка. Путь преградила река, которая уже покрылась тонким льдом. Разведчики понимали, что спасение только на том берегу. Под нательной рубахой у Анатолия спрятаны последние разведданные группы. Надо переплыть ледяную реку. Иного выхода нет. Он вопросительно смотрит на свою спутницу Аню Коковцеву. Та утвердительно кивает головой. Они понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда.　

Преграда была преодолена. Разведчики выполнили задание.　

Гавриил Яковлевич Злочевский, посылая Сысоева в третью «зафронтовую командировку» (на сей раз в отряд Чугунова), разрешил:　

— Второй радисткой полетит с тобой Аня Коковцева.　

Он знал, что они поженились, не стал разлучать молодых.　

С фронтовым опытом пришли в группу «Борец» латыш Петр Реут — боец латышской стрелковой дивизии, уроженка Ржева фельдшер Екатерина Долгополова. На фронте Катя была ранена, но, как только поправилась, попросилась в тыл врага.　

Ядро разведгруппы быстро обросло надежными и верными товарищами. Ближайшими помощниками Чугунова стали Алексей Петров, Виктор Любимов, Ольга Михайлова. Смелыми разведчиками оказались Ольга Жукова, Андрей Семенов, Сергей Никандров, Иван Тимофеев, Алексей Осипов, Василий Леонов, Иван Дроздов, Надежда Михайлова. О каждом из них можно было сказать «молодо, но не зелено».　

Строгий, очень требовательный в сборе точной информации, Чугунов часто повторял, инструктируя разведчиков перед заданием: «Высший класс разведки — это разведка без стрельбы». Принимая новых бойцов в отряд, говорил им:　

— Наше главное оружие не карабин, пистолет и автомат, а глаза и уши. Наблюдайте, замечайте, запоминайте любую мелочь в поведении врага, любую цифру, деталь. И слушайте. Особо прислушивайтесь к болтовне полицаев, когда самогон развязывает им языки.　

От своего штаба Чугунов требовал в первую очередь оперативности. «То, что узнали сегодня утром, обязаны передать Центру днем. То, что узнали днем, должно быть в Центре ночью». Этому правилу командир группы почти никогда не изменял.　

Позывные «Я — Борец!.. Я — Борец!» заполняли эфир все чаще. Разведывательная информация была самой разнообразной: характеристика отдельных узлов «Пантеры», наличие войск на определенное число в Опочке и Красногородске, номера и состав частей, прибывших из Белоруссии и Польши, сообщения о диверсиях партизанских отрядов, не имевших рации, данные о вывозе в Германию скота и зерна с оккупированной территории, граничащей с Латвией. «Борец» помогал штабу фронта не только нарисовать картину тыла группы армий «Север», но и раскрывать замысел масштабных действий врага. Не случайно Чугунов однажды был вызнан в штаб фронта для личного доклада начальнику штаба. Улетел на Большую землю командир «Борца» старшим лейтенантом, вернулся майором.　

Первая разведка на территории Латвии была сделана группой из десяти человек под командованием Сысоева. Хутора затрудняли сбор разведданных, и все же командиру удалось оперативно передать в Центр сведения о характере укреплений кордона, созданного айзсаргами на старой латвийской границе, о наличии частей вермахта в Лудзенском уезде.　

На одном из хуторов айзсарги попытались захватить разведчиков, но Сысоев был настороже. Карателей встретил сильный автоматный огонь. Двумя цепочками, прикрывая друг друга, разведчики, потеряв одного человека, отошли к лесу.　

Латвия как магнит притягивала к себе внимание наших армейских штабов. Чугунов получил приказание передислоцировать большую часть отряда к деревне Нумерне Лудзенского уезда, создав своего рода «перевалочную базу» для других разведгрупп. Быть может, не следовало или было рано сосредоточить в одном районе несколько разведгрупп, тем более что там начали активно действовать партизаны-латыши, лучше знакомые с местными условиями. Появление большого количества разведчиков в одном месте могло вызвать энергичные контрмеры противника, да и само по себе затрудняло разведку.　

Но приказ есть приказ, и Чугунов отдал распоряжение о переходе своих основных сил в Латвию… Те, кому предстояло покинуть берега Великой, отдыхали в землянках. Часовые зорко оберегали сон товарищей. На землю обильно падал снег. Не обращая внимания на него, несколько разведчиков столпились у небольшой землянки. Молчали, к чему-то прислушиваясь. И вдруг из-за дверцы раздался детский крик… Родился новый человек… Разведчики зашумели:　

— Поздравляем, Анатолий!　

— Молодец Аня!　

— Нашего полку прибыло!　

Кто-то пошутил:　

— Вырастет человек. Придет время паспорт получать. А в нем есть графа «Место рождения». Напишут: «В землянке под елкою». — Не даст милиция документа.　

— Пусть напишет: «Родилась в разведгруппе». Тогда дадут, — подал голос один из часовых.　

Разведчики были большими оптимистами, верили — уцелеет, будет жить кричащий человечек-комочек, завернутый в куски парашютного шелка[24]. Это событие произошло 25 января 1944 года.　

В своих сомнениях Чугунов оказался прав. В район новой базы отряда гитлеровцы в феврале направили дополнительные войсковые подразделения, которые стали использоваться для прочесывания лесов, организации засад. Одна из групп «Борца», преследуемая фашистами, укрылась 29 февраля в сарае вблизи деревни Малые Баты. Айзсарги выследили группу и подожгли сарай. Все 11 разведчиков погибли.　

Майор Чугунов с ординарцем Андреем Семеновым шел навстречу этой группе. Очевидно, если бы успел, события приняли бы другой оборот. Нашлись фашистские холуи, которые подсмотрели, в какой дом в деревне Яники зашли разведчики погреться и отдохнуть. Два негодяя предупредили ближайший пост айзсаргов о появлении в деревне «красных». В завязавшейся перестрелке Чугунов был убит, Семенову удалось спастись. Он унес с собой планшетку командира с важными документами.　

Фашисты решили уничтожить в Лудзенском уезде партизан и разведчиков.　

Сотни гитлеровцев и айзсаргов оттеснили небольшой отряд партизан-латышей и бойцов разведотряда «Борец» из Тилженского леса на голый холм, у подножия которого находились танкетки. На русском и латышском языках фашисты кричали:　

— Партизанен, капут!　

— Иван, сдавайся!　

Расстреливая последние патроны, отбиваясь гранатами, разведчики и партизаны пошли на прорыв. Катю Долгополову (из отряда Чугунова) ранило. Отбросив санитарную сумку, она схватила автомат убитого гитлеровца и меткими очередями стала прикрывать отход товарищей. Кончились патроны, стреляла в упор из браунинга. Последний выстрел приберегла для себя…　

Гремели взрывы и автоматные очереди в тылу «Пантеры». Советские войска вклинивались во фланги оборонительной линии врага, но последний час ее еще не пробил. Шло накапливание наших сил для ударов по главным узлам обороны противника, взятие которых открыло бы выход в Прибалтику.　

Вспоминая те весенние дни 1944 года, командующий 2-м Прибалтийским фронтом А. И. Еременко писал: 　

«Очень важны для нас были схемы построенных и строящихся промежуточных рубежей, хотя бы с очень краткой характеристикой»[25].

Партизаны и подпольщики с берегов Великой помогли армейским штабам в значительной мере восполнить этот пробел. Смелую операцию в городе среди бела дня провели разведчики 3-й Калининской партизанской бригады с помощью опочецких подпольщиков. Они похитили ценные бумаги из портфеля немецкого полковника-строителя.　

Их было пятеро, отважных, проверенных на опасных заданиях, кому командир поручил наладить связи с верными людьми в Опочке: Григорий Пугачев, Владимир Заболотнов, Павел Пузиков, Иван Холоденок, Николай Павлов.　

Ночью группа покинула лагерь, благополучно пересекла шоссе Себеж — Опочка, переправилась через Великую и, обосновавшись в нескольких километрах от города, начала действовать. Охотно помочь партизанам согласились два брата и сестра Васильевы. Братья жили в Опочке. Адам сапожничал, Иван был портным, а Зина ходила по деревням и обменивала их изделия на продукты.　

Через Адама Васильева разведчики привлекли к участию в операции фельдшера Зинаиду Мельникову, сапожника Леонида Егорова и супругов Николая и Зинаиду Кузьминых — бывших рабочих кожевенного завода.　

О том, как прошла эта дерзкая операция, рассказывает в своих воспоминаниях майор запаса Владимир Петрович Заболотнов, в 1941 году — юный, лихой разведчик:　

«Нам не было известно, что немцы построили на Опочецком валу и на другой его стороне. Эти обе части города считались запретной зоной и сильно охранялись. Понятно, доступ туда был закрыт. А нам уже дважды из бригады напоминали, что ждут четкой картины. Мы перебрали сто разных вариантов, чтобы найти одну-единственную возможность проникнуть в запретные зоны, но ничего подходящего не вырисовывалось.　

Однажды Иван Васильев спросил свою знакомую Зинаиду Мельникову, не знает ли она, как пробраться в ту зону, куда гоняют военнопленных.　

— Не знаю, но у меня есть предложение.　

— Говори.　

— Недели две назад одна местная продажная девица похвалялась, что ее возлюбленный — полковник превратил город в неприступную крепость. Тогда я не обратила внимания на ее слова, а сейчас подумала: уж не начальник ли он над всеми этими сооружениями?　

— Продолжай, продолжай!　

— Конечно, гарантий мало, что полковник дома у себя держит какие-либо чертежи. И все же…　

— Вот что, Зинаида, завтра же наведайся к своей «подруге», справься насчет ее здоровья, а заодно и о полковнике узнай.　

Вечером Зина опять забежала к Васильевым.　

— Ходила? — сразу же спросил ее Иван.　

— Да. Они живут все в том же доме. Его охраняют. Держат прислугу — горничную, она же и повариха. Полковник по ночам много работает. Уборку на письменном столе разрешает только ей. А ключи от тумбочки стола всегда держит при себе. Так что игра стоит свеч.　

После разговора с Мельниковой Васильев в тот же вечер пробрался в дом к Кузьминым.　

— Готовься, Николай. Щекотливое дело предстоит. А Леониду скажи, чтобы временно прекратил ходить на оборонительные работы.　

Теперь встал вопрос, как проникнуть в дом полковника. Предлагались разные варианты. По одному из них, документы должна была достать Мельникова, поскольку она без особого труда могла заглянуть к «подруге». Но остановились на другом: днем со слесарными инструментами по канализационному люку Николай спускается в находящийся близко от дома полковника водопроводный колодец и перекрывает вентиль. Вскоре в дом полковника потребуется слесарь. Дождавшись, когда хозяин отбудет на службу, а «подругу» позовет в гости или на прогулку Мельникова, на место аварии прибудут «слесари» Кузьмин и Егоров. Иван Васильев будет находиться на улице неподалеку от дома.　

План с небольшими поправками был одобрен. Пугачев предупредил, что если все получится так, как задумали, то с добытыми документами надо немедленно покинуть город.　

События развернулись благоприятно для разведчиков и их помощников. Часовой у дома не хотел пропускать слесарей, но по приказу хозяйки им разрешили пройти к месту «аварии». Пока Леонид осматривал водопроводные трубы и туалетную комнату, Николай проскользнул в кабинет. Тумбочки стола, как он и ожидал, были закрыты. Он вскрыл отмычкой дверцу, сложил в сумку из-под инструментов все тетради, блокноты, карты и вышел в общую комнату.　

— Готово! Что с этой мымрой делать будем? — указал он на хозяйку.　

— Подай-ка полотенце и салфетку. Ей все равно капут, — ответил Леонид.　

В следующую минуту они крепко связали дамочке руки, заткнули рот и заперли в уборной. Все было сделано быстро, без суеты. Через полчаса сумка была передана Мельниковой. Поздно вечером она вместе с Леонидом пробралась в лес. Среди бумаг были обнаружены черновые наброски не только оборонительных сооружений, но и схема размещения огневых точек, дзотов, переходов, небольших складов с боеприпасами. Все это представляло немалый интерес для советских войск…» В эфир полетели точки-тире «Аиста» — позывные бригады Гаврилова.　

Периодически поступали разведданные и от подпольщиков Острова. Нюра Демидова, получившая предсмертное письмо Кругловой, Пальма Кийс, связанная с Филипповой, возглавили небольшую группу, которая продолжала через Регину передавать информацию в Центр. Весной 1944 года Пальма Кийс и Виктория Майская, работавшие в военно-хозяйственном управлении, сумели скопировать подробный план города с нанесенными на него оборонительными объектами. Маргарита Козловская передала его в разведгруппу Алферова.　

Ранним утром 7 марта в Опочку стали втягиваться танковые и артиллерийские части и размещаться в разных концах города. Несколько часов подряд двигалась вражеская техника, и все это время за нею наблюдали Рая Гаврилова, Надя Литвиненко, Люба Алексеева. Донесение о скоплении воинских частей в Опочке поступило от Гавриловой в бригадy Марго в тот же день. Комбриг немедленно передал его в армейский штаб, а начальник разведки Петрович переслал ночью отважным разведчицам ракетницы.　

8 марта 1944 года Опочку разбудил страшный грохот. Советские самолеты бомбили боевую технику гитлеровцев, прибывшую в город накануне. Взрывались снаряды с неразгруженных машин. В небо взлетали ракеты — ориентиры для советских летчиков. Орудия, танкетки, строительные материалы для «Пантеры» превращались в груду лома. По городу сновали санитарные машины. Госпитали были переполнены. На другой день на кладбище появилось около ста новых могил гитлеровцев.　

Летом 1944 года события на фронте от Нарвы до Пскова, от Пскова до Опочки складывались весьма плачевно для группы фашистских армий «Север». Наступление войск Ленинградского, 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов крушило по частям «Пантеру». Один за другим освобождались от оккупантов города, села, деревни. В первой половине июля от фашистов были очищены Пушкинские Горы и село Михайловское, город Пустошка. 15 июля 10-я гвардейская армия 2-го Прибалтийского фронта выбила гитлеровцев из Опочки. Через два дня красный флаг взвился над Себежем. На рассвете 18 июля солдаты-гвардейцы 65-го стрелкового полка с помощью отряда калининских партизан под руководством Ильи Жукова овладели поселком Красногородским — самым западным районным центром Калининской области.　

В дни наступления советских войск бойцы всех спецгрупп и отрядов калининских партизан вышли на дороги: взрывали и жгли мосты, делали завалы, вели передовую и фланговую разведку для армейских частей, строили переправы через Иссу и Синюю, были проводниками. В разгар боя за Опочку шестнадцатилетний подпольщик Олег Корнев (разведчик под кличкой Мороз в группе Бобруся) показал нашим танкистам брод через Великую. Командир части подполковник, развернув карту, попросил:　

— Ну, герой, коль знаешь, покажи немецкие укрепления за рекой.　

— Знать-то знаю, но карта ваша устарела, — ответил Олег и протянул сверток: — Возьмите, это немецкая карта с последними указаниями укреплений.　

— Да, ты и впрямь герой! — восхитился подполковник. — Спасибо, дорогой!　

Неудержимо наступали гвардейские части. Сметая с лица земли отроги «Пантеры» и всякие сооруженные противником промежуточные рубежи, наши воины вышли к берегам реки Льжа — латвийской границе. С радостным волнением слушали по радио советские люди приказ Верховного Главнокомандующего:　

«Войска 3-го Прибалтийского фронта, форсировав реку Великую, прорвали сильно укрепленную, развитую в глубину оборону немцев южнее города Острова, и за два дня наступательных боев продвинулись вперед до 40 километров, расширив прорыв до 70 километров но фронту. В ходе наступления войска фронта заняли более 700 населенных пунктов».　

Шаг за шагом приближались советские воины к Острову. На главном направлении в авангарде шел первый батальон 608-го полка 1-й ударной армии под командованием майора Тараса Рымара. Бойцы вклинивались в боевые порядки противника настолько дерзко, что были случаи, когда гитлеровцы, заблудившись в тумане, заходили «в гости» к комбату. Один из таких «гостей», ошеломленный и подавленный случившимся, рассказал, что дорога к подвесному островскому мосту не заминирована.　

Рымар немедленно воспользовался этим сообщением. Подняв батальон по тревоге, он бросил его по шоссе к мосту. Фашисты заметили атакующих лишь в двухстах метрах от цели, но было уже поздно: бойцы батальона уже бежали по первому пролету моста. Единственное, что успел сделать противник, — это подорвать второй пролет. Он упал в бурлившую от разрывов мин и снарядов реку. Погибла группа лейтенанта Бертела, первой ворвавшаяся на пролет. Но сотни солдат перебрались на другой берег.　

Рассказывая о дальнейшем ходе боя, красноармейская газета «За победу» писала:　

«Сразу же за мостом наши подразделения развернулись. Капитан Антонюк повел своих стрелков к железнодорожной станции, Рымар устремился направо. Немцы продолжали отстреливаться. Бойцы врывались в дома и очищали их от противника. Вскоре враг был дезорганизован. И хотя он имел численное превосходство, он уже не в силах был приостановить напора атакующих… На подразделение Рымара шел лобовой атакой полк немецкой пехоты. Наши расстреливали их в упор. А когда кончились патроны, Рымар сам повел своих стрелков на штурм. С ошеломляющим «ура» врезались в ряды неприятеля, дрались врукопашную. Сотни трупов остались на месте отчаянных схваток. И только небольшой группе немцев удалось уцелеть».　

К полудню 21 июля Остров был полностью очищен от немецко-фашистских захватчиков.　

Спустя несколько дней в городе на площади шумело людское море — митинг в честь воинов-освободителей. Выступал на нем и Тарас Степанович Рымар. Комбат взволнованно говорил:　

— Тяжелая борьба, кровь моих героев-солдат сроднили меня с вашим городом навеки. Дорогие островичи, прошу вас считать меня сыном вашего города. Отгремят сражения, я вернусь сюда, чтобы трудиться вместе с вами, — майор неожиданно нахмурился и тихо сказал: — А если суждено пасть в бою, пусть мой прах примет островская земля…　

Солдат Тарас Рымар начал воевать в апреле 1942 года. Все, что выпало на долю советского воина в тот тяжелый год, перенес и он — девятнадцатилетний украинский хлопец. Был бой, когда его окоп проутюжил немецкий танк. Была психическая атака на последний рубеж батальона. Бойцов в траншеях осталось не более двухсот, а фашистов было до тысячи. Впереди пьяных гитлеровских вояк шел оркестр. Они на ходу вели ураганный автоматный огонь.　

Рымар и его товарищи поднялись в контратаку. Упал сраженный пулей командир роты. И тогда случилось самое страшное: бойцы повернули назад. Необстрелянными солдатами овладел страх. Им хотелось лишь одного — лежать распластавшись, вжаться в землю. Тарас понимал, как это опасно: минута, другая — и фашисты ворвутся в траншею. Он поднялся во весь рост и спокойно пошел с пистолетом в руке навстречу врагам, не оглядываясь.　

— Что же это, хлопцы?.. А-а-а… — Бросившийся вслед за Тарасом пожилой усатый солдат был первым, за ним дружно поднялись остальные. И вот громкое «ура!» гремело на околице деревни.　

За Рымаром катилась лавина. С каким-то небывалым подъемом, точно негодуя за свой минутный страх, врубались красноармейцы в колонны врага, опрокидывая их, заставляли в панике повернуть назад.　

Были и другие большие и малые бои. Бывало и страшно и очень трудно. Именно тогда научился Тарас в бою забывать о себе, жить только одним желанием — выполнить приказ, разгромить врага.　

Начало войны застало Рымара на последнем курсе медицинского техникума. Но в бою Тарас, не имевший военного образования, чувствовал себя уверенно. Он умел своей волей объединять усилия всех солдат в единый порыв. Дважды заменял в бою павшего командира: первый раз — роты, второй — батальона. И дважды командир дивизии прикреплял к его гимнастерке орден Красного Знамени[26].　

Люди, подобные Тарасу Рымару и Евгению Рощупкину, чей полк, начиная первым сражение против «Пантеры», не уступил Кряковских высот, не могли не победить. И они сломали хребет хищной «Пантере». На третьи сутки после освобождения Острова нашими войсками штурмом был взят ее последний опорный пункт Псков.　

Гасли дымные зори на берегах Великой. Грохот войны уходил к Риге, Таллину, Каунасу. Возвращались к руинам и пепелищам, на истерзанные поля войны, чтобы строить, сеять, многие герои нашего рассказа. А некоторые оставались еще воевать. В июле 1944 года в Латвии высадился с большой группой своих бойцов Александр Назаров. Последние точки-тире «профессора Горностаева» сообщили Центру о разгроме двух вражеских гарнизонов.　

Сколько было радости, когда Клава Алексеева и ее товарищи встретились с армейской разведкой!　

— Конец твоей морзянке, Маруся (под этим именем знали Клаву в спецгруппе). Поедешь теперь домой, — сказал один из разведчиков.　

— Как знать, — засмеялся Алферов.　

И оказался прав… Октябрьской ночью Алексеева, Алферов и еще четверо разведчиков выпрыгнули с парашютами с бомбардировщика, державшего курс к Рижскому заливу. Разведгруппа должна была взять под контроль коммуникации фашистских дивизий, зажатых в «курляндском мешке».　

— Только разведка. Никаких боевых акций! — напутствовали Алферова в разведотделе фронта.　

Но без боевых столкновений не обошлось. После нескольких дней удачного поиска группа попала в тяжелое положение. Невдалеке от шоссе разведчиков окружили. Шестерка смельчаков и присоединившиеся к ним солдаты, бежавшие из насильно созданного оккупантами «латышского легиона», прорвались с трудом. Но в бою была повреждена рация. Как ни старалась Клава, на связь с Центром выйти не удалось.　

Решили уходить к своим. У переднего края фашистские войска стояли густо. Ни на один хутор нельзя было зайти, а наступившие морозы выживали разведчиков из леса. И тут Алферова и его товарищей выручил старик латыш, собиравший хворост в лесу. Отвечая Алферову, он неожиданно предложил:　

— Проведу вас по льду залива. Доверьтесь старому Янису. Дойдем.　

Мела поземка. Над заливом нависли снеговые тучи. Их края окрашивали взмывавшие в небо ракеты. Лед трещал, прогибался. Разведчики шли, прощупывая дорогу длинными палками. Алексеевой вдруг вспомнился разговор с майором, взявшим ее в разведку, его вопрос: «А по ломкому льду вам не приходилось ходить?..» Вот и пришлось, и не в иносказательном смысле. Клава усмехнулась и, как тогда, произнесла:　

— Нет, не хочу.　

— Ты чего? — насторожился Алферов.　

— Да так, кое-что вспомнила.　

— Нашла время, — недовольно буркнул Владимир, — держись ближе, а то, не ровен час, угодишь в полынью.　

Где-то впереди в снежной круговерти гремели выстрелы… Советские войска теснили остатки фашистской группы армий «Север» к морю. Сведенные в курляндскую группировку (командующий генерал пехоты Гильперт), они продолжали сопротивление. Гитлеровское командование пыталось деблокировать их или вывезти морем, но безрезультатно. Судьба группы была предопределена — ее ожидала капитуляция.